Литературная порка

— В первый и последний раз спрашиваю у вас, Аннета. Что за письмо вы так трепетно жмёте к груди своей, — вкрадчиво, немного пугающе, что было ему очень свойственно, поинтересовался Пётр Александрович. Его присутствие заставило меня вздрогнуть всем телом; я и ранее боялась этого не внушающего ничего поистине прекрасного, человека. Но теперь… будучи уличённой в преступлении, я опасалась его дальнейших действий. Не говоря ни слова, он схватил меня за руку и крепко удерживал на месте; правой рукой подносил он к свету письмо и силился разобрать первые строки… Я закричала, так громко и истерично, что обидчик отшатнулся от меня. Я готова была умереть, чем оставить чем оставить это письмо в его руках, потому что равно как бесконечно люблю Александру Михайловну, так и знаю на какие грубости способен Пётр Александрович. Из-за того и сердце моё пропустило пару ударов, когда по его торжествующей улыбке я поняла, что ему удалось разобрать первые строки. Я теряла голову… Вероятно, в тот момент мой разум поработил демон, иначе я не могу себе представить, как бросилась я на хозяина дома, с попытке вырвать письмо. Он явно не был готов к такому повороту событий, потому неизвестным мне образом письмо вновь оказалось в моих руках. Но, заметив, что он снова хочет вырвать его из рук моих, я поспешно спрятала его на груди и отошла на три шага. В комнате повисло наряжённое молчание, которое посмел нарушить своим ослабшим от волнения криком Пётр Александрович: — С меня довольно вашего хамского поведения, вы верно хотите. чтобы я употребил силу? отдайте же письмо. Как вы смеете получать письма от любовников своих в моём доме. Какое бесстыдство! Я не могу позволить находиться столь распущенным девицам в моём доме. Как смеете вы, так низко предавать ту, что вам за мать. Александра Михайловна свято умерена в вашей непогрешимости, так пусть она узнает правду, — с деловитой улыбкой, которую можно счесть за довольную. Только теперь, после этих слов, я осознала, какой человек стоял передо мною. Грубый, бесчестный, притворной моралью прикрывающий тёмную душу свою. Слёзы полились из глаз моих нескончаемым потоком. — Прошу вас, не делайте этого. Это убьёт её. Не берите грех на душу, как вы не понимаете… — Я всё прекрасно понимаю, Аннета. Невыносимо терпеть разочарование от обожаемого человека. Но вы перешли все границы норма и морали, как вы посоветуете мне поступить? Выгнать вас? Я бы с радостью, но боюсь вы уже обещались заботься о детях Александры Михайловны, — притворно рассуждал мужчина, чтобы создать для Неточки ореол страха. — Всё, что заблагорассудится… — тихо прошептала я, готовая пожертвовать собой ради спокойного окончания жизни любимого человека. — Только не говорите. И не имею я никаких любовников, но содержание письма я не могу вам передать. — Ваш альтруизм даёт о себе знать, более чем благоразумие. На то ваша воля. Я хочу видеть на своём столе розги. Эта фраза, как тяжёлая пощёчина хлестнула по воспалённому сознанию моему, заставляя новые слёзы появляться в глазах моих. Я вспомнила Князя, что приютил меня, когда я осиротела совсем. Как он был рассержен, года узнал о вынесенном мне наказании. Как утешал и защищал меня. Теперь у меня есть Александра Михайловна. Была… Слёзы ещё сильнее потекли по щекам моим. — Барышня, вы глухи либо розг не знаете? — насмешливо поинтересовался Пётр Александрович. Всё его нутро выдавало его интерес к вынесенному вердикту. — Да разве вам не стыдно? — только и смогла вымолвить я, склоняя к груди голову, чтобы более не видеть его. — Это вам должно быть стыдно за свои недостойные поступки. Я же желаю только наставить вас. Нет более верных помощников в строгом воспитании, чем страх, боль и стыд. Как мне вразумить вас, если это было не под силу даже Александре Михайловне? У меня мало времени, барышня. Не задерживайте меня более. Мне хотелось уйти, чтобы не терпеть унижения от этого человека, но ноги мои будто вросли в пол: я не могла и шагу сделать. Хозяин дома казалось потерял терпение, потому, болезненно ухватив меня за руку, поволок к столу. Его чёрные брови были сдвинуты сердитее обыкновенного, а глаза горели от нетерпения. Дьявол его искусил. — Закатайте рукав и положите руку на стол. Любую, на ваш выбор, — приказал он, открывая ящик, чтобы достать длинную деревянную линейку. Меня трясло, как в лихорадке, но не внимая страху, я выполнила приказ. Одной лишь правой рукой держать книгу с письмом было неудобно, но позволить им стать лёгкой добычей для Петра Александровича было непосильно. Он ударил. Резко, больно, без предупреждения. Острая боль пронзила запястье, но я не издала ни звука. Вторая розовая полоса украсила моё предплечье. Она слилась с первой, как во мне сливаются ненависть и отвращение к экзекутору. Но я была тиха, как и в третий раз. Пётр Александрович, видимо, счёл это оскорбительным и принялся хлестать сильнее, ускоряя свой ритм. Боль нарастала, кожа приобретала всё более яркий оттенок. Красный. Цвет гнева и любви. Я терпела гнев ради любви; я даже напротив перестала плакать, хотя ожидалось, что порка вызовет противоположный эффект. И как бы яростно он не хлестал, сколько бы сил не вкладывал в очередной удар линейкой, я не давала ему возможности сломать и превознестись надо мной. От усилий на лбу Петра Александровича, выступила испарина; со мной вероятно всё было хуже. Голова кружилась, пульсация с руки перешла в мозг и невозможно было прекратить пытку: он прижимал плечевую кость к столу. Меня тошнило. Закрыв глаза, я опустила голову. — Это за проникновение в библиотеку, — в кожу врезался самый сильный удар. — Это за книги, что вы нелегетимно брали, — также размахнувшись, ударил он. — Это за то утаивание информации, — теперь казалось, что линейка била агрессивнее остальных разов. — А это за письма от любовников, — в последний раз линейка въелась в кожу, разрывая её. Я молча стояла в полуобморочном состоянии. Вместо слёз кровь заструилась по моей разгорячённой, раскрасневшейся плоти. Я подняла руку и поняла, насколько она нежизнеспособная. Мгновенно её охватил жар, зуд и дрожь. Я боялась закатать рукав. Боль покинула истерзанную плоть, но не жжение, к которому добавилось раздражение от муслиновой ткани. Пётр Александрович, недовольно ворча, чистил свой инструмент. я же не сочла нужным избавляться от следом. Это было не моё преступление.