All Bets Are Off

Фрэнг не знал, сколько времени прошло с тех пор, как Уолтер покинул комнату. Комнату, которую следовало бы называть камерой, клеткой, из которой не было возможности выбраться, пока надзиратель сам не захочет выпустить тебя. И внутренний голос, имевший оттенки бархатного баритона, принадлежавший другому человеку, неумолимо констатировал: не выпустят. Даже свет, развеявший темноту в этом помещении, не привнёс ни толики новой информации, поэтому, потеряв надежду на хоть сколько-нибудь благоприятный исход, Фрэнг вместе с тем утратил смысл дальнейшего изучения своей камеры. Всё, что ему оставалось делать несколько часов подряд, это бездумным взглядом уставиться сначала в потолок, потом в стену, а после этого сменить лежачее положение на сидячее и теперь уже в неприятном холодном свете рассматривать свои руки и ноги. В один момент блондин даже почувствовал кусачий зуд на щиколотках, о каком спрашивал Уолтер, но это была лишь игра воображения. Фрэнг задумался о братьях. Об их поведении. Ему казалось весьма ироничным то, что весь прошлый день, да и сегодня, головная боль отступала в присутствии кого-то из близнецов. Как будто появившееся из ниоткуда облако в знойный летний день, на несколько минут закрывшее солнце. Солнце, горячее и яркое, выжигающее твои глаза, стоит облаку отползти в сторону. Конечно, детектив не мог не думать хотя бы о мельчайшем шансе выбраться отсюда, но постепенно он смирился с тем, что в отсутствие братьев нет смысла предпринимать хоть что-либо. Клетка была более чем надёжна. В иной ситуации это могло сыграть ему на руку и послужить безопасным прибежищем: например, в случае банального зомби-апокалипсиса. И всё же расклад сейчас совершенно иной. Даже стены по обе стороны от Фрэнга не могли создать иллюзию полной безопасности, ведь лязг каждого звена цепи мгновенно разбивал всякую уверенность в том, что блондин защищён. «Да и от чего?» — этот вопрос порождал лишь большую растерянность. Неужели он боялся своих тюремщиков? Или просто опасался? Как психопата, у которого нет ни эмпатии, ни внятных намерений. Да, вероятно, они могли быть самыми настоящими психопатами. Миновало ещё несколько часов. Сколько именно — сказать невозможно, однако биологические часы подсказывали, что дело близилось к вечеру. Об этом также намекнули шаги. Более медленные и тихие, чем утром. Тело Уолкера чуть ли не само подскочило на месте, готовясь к очередной словесной схватке. К тому же могли принести воды: тогда первая бутылка уже опустела, и пить по-прежнему очень хотелось. Чего уж Фрэнг не ожидал, так это щелчка выключателя. Комната погрузилась в глубокую темноту, в которой с непривычки нельзя было ничего углядеть. До ушей донёсся только тот же тихий стук каблуков, ещё один щелчок — свет за дверью тоже погас — и хлопок. Несколько секунд блондин сидел в полнейшей тишине. Его попросту оставили взаперти, без пищи и освещения. Осталась одна лишь вера в то, что Отец будет милостив. Хотя чем дольше растягивалось время, проведённое в камере, тем навязчивее становилась мысль, что Он всё же в чём-то разочаровался. На сердце будто повесили тяжёлый груз. Горестно.

***

Фрэнг долго не мог уснуть: ему ни на минуту не удавалось почувствовать себя в порядке хотя бы физически. Повреждённый мозг, лишившись объектов внимания, начинал усиленно анализировать мельчайшие раздражители. Во рту появился сухой неприятный привкус, голова снова стала ныть, а стоило подумать про кандалы — опять начинали чесаться щиколотки. Даже комбинезон, в который блондин был одет свыше десяти часов, ощущался неуютно, не как одежда, а как картонная упаковка. Единственное, в чём ему стоило отдать должное, это в защите от медленного понижения температуры воздуха. Уолтер не соврал: становилось холоднее, и в своих шортах с футболкой Фрэнг непременно начал бы ёрзать. Но даже так, дотерпев до определённой отметки на биологическом градуснике, он не выдержал и потянулся к пледу, которого категорически не хотел касаться: из принципа, чтобы не показать свою слабость. Неожиданно выяснилось, что плед не был сделан из того же картона, что и комбинезон, напротив, наощупь казался очень мягким и приятным. Уцепившись за эту ниточку, мозг нехотя отпустил и зуд, и привкус во рту, расслабляясь, когда Уолкер натянул плед по плечи и положил голову на одеревеневшую подушку. После этого, наконец, дремота взяла вверх. По пробуждении Фрэнгу не удалось толком понять, сколько он проспал: вокруг была всё та же темнота, с какой его оставил наедине один из братьев. Хотелось простонать от досады и от того, что кошмар не желал завершаться, но рациональная часть сознания пыталась держать себя в руках. Опершись на руку, блондин поднялся, потирая переносицу и пытаясь прислушаться к ощущениям. Поначалу его беспокоила только усилившаяся жажда, которую получилось утолить остатками воды в первой бутылке. Но тут же вместе с пледом, соскользнувшим на колени, в низ живота вдарило типичное давление. Нужно было справить нужду. Воспользоваться пришлось, очевидно, тем самым унитазом, прилаженным у изножья койки. Глаза хоть и немного адаптировались к отсутствию освещения, но тёмные силуэты не были достаточно понятным ориентиром, поэтому Фрэнг двигался, постоянно придерживаясь за железный каркас кровати. В первые секунды его неимоверно смутила неподвижность собственных ног. Лишь потом он проснулся достаточно, чтобы вспомнить о кандалах. Впрочем, это не было такой уж помехой: всё равно незачем идти дальше белого силуэта. Ощупав холодный керамический корпус, блондин поднял крышку с ободком, расстегнул молнию комбинезона и облегчился. В процессе его смутило отсутствие привычного всплеска воды: днище унитаза было пустым. Уолкер проронил нервную усмешку. Забыли пустить воду? Или не хотят, чтобы он принялся лакать, как щенок, когда вторая бутылка опустеет? Не хотелось думать, что второй вариант истинный. По окончании дела крышка была вновь опущена. Фрэнг смог нащупать в стене кнопку, хотя стоило ожидать, что нажатие на неё ничего не даст. Возвращение к койке сопровождалось мыслью о том, что рано или поздно комнату заполнит неприятный запах. «Даже в тюрьмах условия более человеческие», — саркастически мелькнуло в голове, и губы опять исказились в натянутой ухмылке. Закутавшись в плед, Уолкер осознал, что его всё это время пробивал озноб. Он беспокойно дремал ещё какое-то время. Сон снова нарушило оживление за дверью: шаги, включенный свет и хриплое покашливание. Подсознание нашептывало надежду на то, что в этот раз тюремщик хотя бы зайдёт в камеру и что-то скажет, но… этого не происходило. В напряжении Фрэнг слушал, как за стеной творилось что-то совершенно ему непонятное, до его ушей доносились только металлические щелчки, скрипы, позвякивания. Потом, вроде как, открылась дверь, но не входная — она была дальше. Эта дверь находилась слева от комнаты блондина, но не то чтобы совсем близко. Судя по удалению шагов в левую сторону, один из братьев зашёл в помещение, скрывавшееся за той дверью, и ещё очень долго не возвращался. Сколь бы ни пытался Уолкер напрячь слух, ничего особенного он так и не расслышал. Отчётливым был лишь стук обуви об пол. Чуть позднее утих и он. В возникшей тишине оказалось, что сам блондин всё это время почти не дышал, вперившись взглядом в тонкую полоску света под своей, уже знакомой, дверью. Подходить ближе и вслушиваться смысла не было: кандалы все равно не позволили бы приблизиться к выходу. В конце концов ожидание новых звуков стало слишком утомительным. Тело начало ныть из-за неподвижности. Несколько минут было потрачено на небольшую разминку совсем рядом с кроватью. Потянулся, сделал пару поворотов торсом, поводил головой, растирая шею. Затем принял упор лёжа и стал отжиматься без счёта, пока не надоело. Это немного бодрило. Тем не менее Уолкер пытался не делать слишком активных движений ногами: при каждой неловкой манипуляции цепь издавала раздражающий звон. То ли от внезапной физической активности, то ли от общей гнетущей обстановки, головная боль в виде палящего солнца снова начинала припекать лоб и виски. Фрэнг присел на кровать и закрыл ладонью глаза, пытаясь найти некую точку умиротворения. Признаться, в тишине и темноте действительно было легче успокоить ноющую голову. Захотелось пить. Вторую бутылку блондин начинал нехотя, так как понимал, что стоит относиться к запасам воды более бережно. Что иронично, вредную мадам Жажду начинал перебивать опоздавший на вечеринку Голод. Если Фрэнг правильно сориентировался во времени, то, в самом деле, он не ел больше суток. Сейчас это не ощущалось как главная проблема. Было бы смешно жаловаться на отсутствие перекуса, когда тебя держат на привязи двое отшельников. И всё же, от куска яблочного пирога Уолкер бы сейчас точно не отказался… Разум погружался в такое рассеянное состояние, что Фрэнг решил проверить бутылку, которую до сих пор держал в руках, на предмет наличия этикеток. Увы, нащупать удалось только стандартную маркировку, говорящую что-то о том, можно ли вторично использовать эту несчастную бутылку. А жаль, могло бы оказаться, что братья оставили ему дорогущую брендовую воду в качестве извинений за неудобства. В следующий раз, когда за дверью зазвучала возня, Фрэнга это практически не заинтересовало. По крайней мере, не так сильно, как возможность найти ключ к свободе на бутылке с водой. Отсутствие интереса в конце концов обуславливалось тем, что происходящее по ту сторону стен никак не касалось самого Уолкера, а он сам даже не мог определиться, хотел бы он, чтобы к нему зашли, или нет. С одной стороны очень не хотелось сталкиваться с тем безумием, которое могло плескаться в душах близнецов, а с другой — имелось непреодолимое желание выбить из них объяснения. Вздохнув, Фрэнг одёрнул сам себя за помыслы о чрезмерном насилии. Оставалось только молиться. Да, стоило молить Отца о прощении за все свои грехи, а лишь потом о спасении. Потерявшийся в своих размышлениях Фрэнг не заметил, как судорожно сжал комбинезон в том месте, где должен был быть крестик, и начал молчаливую исповедь перед Господом. К концу дня не изменилось ничего, кроме степени голода, да и тот был забыт во время долгой, непрекращающейся молитвы. Поздний вечер был ознаменован очередным выключением света, во всяком случае Фрэнг сам с собой договорился считать свет индикатором времени суток. Никаких изменений не последовало и в следующие три дня, которые рисковали слиться в одну темную густую массу, если бы не расписание, продиктованное всё тем же лучом света под дверью. Свет включили — разминка; свет выключили — сон или его подобие. Чем меньше воды оставалось, тем больше хотелось пить. Когда на дне второй пластиковой ёмкости виднелись последние граммы жидкости, господин Голод отступил на задний план, и Фрэнгу нужно было вкладывать демонические усилия в своё терпение. Надежда на появление братьев таяла, как горсть снега. Оттого блондин всё меньше осознавал, что с ним происходит. Зачем его продолжали держать взаперти? Не могло же случиться так, что они просто забыли о нём. На четвёртый день вода кончилась. Примерно к середине «рабочих суток» Фрэнг решил перебороть в себе гордость и докричаться до того человека, чьи шаги постоянно нарушали тишину. К тому моменту во рту стало неимоверно сухо и липко, но какая-то невнятная фраза всё-таки смогла вырваться из воспалённого горла. И человек услышал. Правда, реагировать не стал. Просто продолжил идти туда, куда шёл. Как вариант, стоило пошуметь, попытаться настоять на своём, однако общее истощение позволило лишь проронить ещё пару фраз и один беспомощный стон. К вечеру не оставалось ничего другого, кроме как процедить собственную мочу через плед и сквозь отвращение, с жадностью выхлебать с ладони каждую каплю. От питья глотку пронзила острая сухая боль, которая меркла на фоне всего остального. На языке ещё долго оставался премерзкий вкус. Накрываться использованным пледом, конечно, больше не хотелось, поэтому ночью было холоднее обычного. Пятый день не начинался с разминки. Сил не осталось, всё тело резко потяжелело, хотя наоборот потеряло какую-то часть массы. Горло словно оказалось сжато или забито чем-то чужеродным, было сложно дышать и глотать. В уши отдавал ритм умеренного сердцебиения, напоминавшего о том, что блондин всё ещё жив, но так больно кричавшего о том, что поблизости нет ни единой живой души, которая могла бы услышать его судорожный хрип. Фрэнг и сам так долго не слышал чужих голосов, что его собственные мысли начинали звучать громче обычного, зловеще нашёптывая: Тебя оставили умирать. Они явно поняли, что ты знал слишком много. Если дожди продолжают идти, то даже собаки не найдут твой след. Вероятно, через месяц о тебе никто и не вспомнит. За все прошедшие дни Уолкер не распознал ни единого звука с улицы. Ни ветра, ни дождя, ни других признаков жизнедеятельности близнецов. Неужто его клетка была настолько изолирована от внешнего мира, что, даже если он завопит до разрыва связок, снаружи никто не заметит этого? И что же, нужно сдаться? Оценивать ситуацию более оптимистично не удавалось. Цепь оставалась всё такой же прочной, да и дверь наверняка изнутри никак не открыть: скрежетание щеколды в первый день тому подтверждение. Можешь попробовать отгрызть себе ноги. Попытаться поискать выход под второй койкой. Жаль, ножовку не оставили. В целом, эта идея стоила того, чтобы попытаться. Пусть под койкой скорее всего ничего не было, смерть от болевого шока и кровотечения помогла бы сократить мучения. Правда, становилось неимоверно интересно, считается ли такой поступок… самоубийством? Самоубийство — грех, за который Фрэнга не простил бы ни Бог, ни он сам. Но разве можно называть суицидом отчаянное желание предпринять хоть что-нибудь вместо того, чтобы смиренно ждать конца? Ох, Господи. Почему ты отвернулся от своего сына? Какое греховное деяние он не искупил перед тобой? За что ты подвергаешь его таким испытаниям? Фрэнг бы всё отдал, лишь бы услышать направлявший его голос не в своей голове, а здесь, наяву, лишь бы получить мельчайшую поддержку, лишь бы удостовериться в том, что кто-то до сих пор помнит о нём, верит в него, хочет помочь… До дрожи в руках сжав ткань комбинезона на груди, Фрэнг повернулся лицом к стене и, сильно жмурясь, согнулся в позу эмбриона. Наверное, такого же беззащитного, каким он ощущал себя до сих пор. Закрывая глаза, блондин вдруг искренне захотел никогда не просыпаться. Пусть за это желание он будет гореть в Геенне огненной, пусть Отец никогда не повернётся к нему. Главное, что этот тёмный кошмар закончится.

***

На утро… шестого, седьмого дня? Неважно, в то утро слух Фрэнга поймал голоса. Фрэнг мог почти поклясться, что поначалу расценил их как явление самой смерти в сопровождении ангела-хранителя. — Ну что, пора? — Да, думаю, мы прождали достаточно долго. — Я бы сказал, он не заслуживает ещё большего ожидания. Затем по глазам больно ударил свет, вынуждая зажмуриться и вскинуть руку перед лицом. В открывшемся дверном проёме показались два тёмных силуэта, в которых без сомнений угадывались знакомые лица. С несколько секунд братья недвижимо стояли на месте и, кажется, осматривали Фрэнга, выглядевшего тогда более чем истощённо. Тот толком не знал, как реагировать, поэтому просто привыкал к освещению, быстро моргая. В тот момент, когда зрение более-менее восстановилось, один из братьев вдруг уверенно (угрожающе?) подошёл к койке, как будто собирался покончить со всем и придушить пленного. Лишь подумав об этом, Фрэнг инстинктивно вжался в стену. Близнец же сел на кровать и принялся пристально всматриваться в лицо блондина. — Как ты себя чувствуешь, Эдан? Дыхание, а вместе с ним и сердцебиение резко ускорились. Голову с новой силой заполнили злоба, страх и непонимание, которые не позволяли лишний раз шевельнуться. Тем не менее, ответить на вопрос захотелось простым и честным: «Паршиво». Да только стоило открыть рот, как Уолкер зашёлся в приступе сухого кашля, раздирающего глотку. Близнец нахмурился и повернулся к своей копии. — Дай бутылку. Копия незамедлительно приблизилась, и у неё в руках, чёрт возьми, была ёмкость, полная воды. При одном виде живительной жидкости всё тело Фрэнга неосознанно подскочило и дёрнулось навстречу подошедшему близнецу. Тут же Уолтер — клетчатая рубашка была узнаваемой — с силой пихнул блондина в грудь, то ли от неожиданности, то ли из предосторожности вдавливая того обратно в стену. Фрэнг было попытался вырваться, ухватился за удерживающую его руку, но за несколько мгновений оказался обездвижен обоими братьями: Джорджи вцепился в обе руки и поднял их над головой, а Уолтер вовсе сел сверху. — Давай без глупостей, златовласка. Бутылка каким-то образом успела появиться в руках Уолтера, и тот, открутив крышку, поднёс горлышко к губам Уолкера. Последний послушно перестал дёргаться, полностью отвлекшись на воду. Первые жадные глотки сопровождались уже привычной резью в горле, но и сейчас она была слепо проигнорирована. Совсем скоро бутылку убрали от лица, по-прежнему не давая Фрэнгу потянуться за ней. — Спокойно, спокойно. Если будешь пить слишком много за раз, тебя вырвет. После небольшого перерыва близнец позволил Фрэнгу выпить ещё. Так повторилось несколько раз, и в процессе братья не проронили ни слова. Лица Джорджи из описанного положения было не разглядеть, а эмоции Уолтера почему-то читались очень сложно. Поначалу угадывалась строгость, потом какое-то любопытство, а под конец — самое странное — во взгляде заиграла непонятная теплота. Тогда размышлять над этим не получалось, ведь все мысли заняло долгожданное утоление жажды. Как только больше половины бутылки опустело, ёмкость была отложена в сторону. Братья переглянулись. Затем Джорджи вдруг отпустил руки Фрэнга, хотя продолжал чуть ли не нависать сверху, будто давал понять, что ему сейчас лучше лежать смирно. Уолтер, тем не менее, остался сидеть на бёдрах блондина. — А теперь давай поговорим, — голос близнеца звучал негромко, но вкрадчиво. — Мне жаль, что нам пришлось прибегнуть к тем мерам, которые ты испытывал на себе всю прошедшую неделю. Но, надеюсь, теперь ты понимаешь, что мы не любим шутить. А ещё мы очень не любим, когда кто-то не отвечает на наши вопросы, Эдан. Пристальный взгляд голубых глаз чуть ли не прожигал Фрэнга насквозь. Из-за своей беспомощности в ту минуту хотелось отвернуться, закрыться, но блондин мужественно не отводил взор, хотя вряд ли это придавало ему шибко смелый вид. — Можешь считать это показательным примером того, что произойдёт, если ты будешь вести себя глупо и необдуманно. Но не обещаю, что в следующий раз мы принесём воду так скоро. Ты это понимаешь? Сжав губы, Фрэнг почти незаметно кивнул. Он точно не желал повторения этого предсмертного опыта. — Тогда скажи мне, — вздохнув, Уолтер выдержал небольшую паузу. — Эдан, ты будешь выполнять наши просьбы? Скажи так, чтобы я тебя слышал. Комок ненависти где-то в животе сжимался всё плотнее и плотнее, отдаваясь болью каждый раз, когда близнец надавливал туда рукой — специально или случайно. Не хотелось поддаваться, не хотелось становиться безвольной куклой. Господь милостив к тем, кто смиренно встречает свою судьбу, И строг к тем, кто противится. Но таков ли этот случай? — Да.