Любит

Демоны не любят. Не умеют. Притворствуют, играют в любовь, манипулируют чувствами наивных смертных и ждут, пока они, обманутые, не падут вместе с ними в глубины ада. На самое-самое дно. У съеденных душ посмертия нет — одна лишь бездонная пустота желудка, сулящая вечное забвение. Для них не существует искупления и спасения. Никакого шелеста белоснежных крыльев, хора херувимов, Божьего суда, врат с золочеными створками и архангела Михаила, известного своим человеколюбием. Они не будут смиренно дожидаться своей очереди в чистилище до Судного дня. Контракт — это хуже, чем самоубийство. Это смерть не только физическая, но и душевная. Окончательная и бесповоротная. Потому она так ценится демонами и так строго наказывается небесами. Правила не писаны лишь для детей — чистых, невинных, не вкусивших греха — которые для демонов неприкосновенны. Они не заключают договоров с нечистыми, но ему повезло заполучить одного такого. Небывалая удача, поднявшая его, и без того, высокий ранг. Тысячи глаз прожигают спину высшего пламенными взглядами. К зависти и восхищению ему не привыкать. Себастьян смотрит на гордо шагающего впереди ребенка и обнажает в ехидной улыбке клыки. Впрочем, нет — не ребенка. Разве что чуть-чуть, в мелочах. Сиэль играет по-взрослому, ставя на кон все, что у него есть. Шахматная партия, в которой демон, время от времени, переставляет фигуры. Господин хмурит лоб и вновь пытается обойти его сети, не понимая, что ему никогда не выиграть. Упорство и нежелание признавать ошибки заставляют мальчишку делать новые, пусть и тщетные, но все же заслуживающие уважение попытки. Восхитительное безрассудство среди людей считается глупостью. Для Михаэлиса нет хороших или плохих качеств, поступков и еды. Душа либо интересует его, либо… в лучшем случае, он просто пройдёт мимо неё. — Себастьян, это приказ! Ты станешь моим мечом и щитом и принесешь мне победу! — слепая вера обескураживает. Заставляет преклонить колено и произнести: — Да, мой лорд. Странно признавать над собой чье-то господство, пусть и шуточное. Михаэлис все делает понарошку, даже заботится. Ему чужды привязанности и искренность, но менять роли Себастьян любит. Эта для него в новинку. С Фантомхаймом до жути непривычно, словно и не демон он, а и взаправду дворецкий. Можно выполнить всю нужную работу одним щелчком пальцев, но если бы все было так просто… — Делай все руками, Себастьян! — Покупай продукты, а не создавай с воздуха! — Эти розы нужно сажать вручную! — Что значит, я не могу съесть яблоко с дерева? Залезь и достань мне его! — Я не щенок, чтобы питаться одним молоком! — Еще раз забудешься и тебе не поздоровится! Ему приходится смиряться, закатывать рукава и заново учиться всему. Пусть он и идеален, но в десятый раз вылитый на ладони чай, доказывает обратное. Холодно, горячо, невкусно, неправильно, неискренне. Недостаточно красиво, слишком просто, чересчур вычурно — одним словом не идеально. Несуществующие нервы ежедневно наматываются на вилку из начищенного серебра и грозятся вылиться в большие неприятности для маленького господина. Ему не доверяют, приказывают не трогать и в тот же момент просят остаться сторожить беспокойный сон. Что делать с этой душой? Такой нелогичной. Сиэль хотел бы всех спасти, если бы мог, но не может. За душой мальчишки на самом деле ничего нет, да и душа ему самому не принадлежит. Пустая оболочка, два синих прищуренных глаза и взбалмошный характер. Отличное обличье, которое он получит для следующего контракта. Однако, не так скоро, как хотелось бы. Фантомхайв не бесчувственный, но любит всех по-своему. Благополучно упокоившуюся мадам Ред, Лиззи, превращавшую поместье в зефирное облако, одноглазую девчонку Долл из цирка, которой не хватило ума вовремя отступить, Гробовщика, ржущего каждый раз без причины, прислугу, бестолковую, но верную до зубовного скрежета. Ему жаль даже проститутку, которая явно не заслуживала ничего лучшего в этой жизни. Вместо этого — красивое надгробие и цветы на каждую годовщину смерти для эмигрантки. Ему приходится запоминать огромное количество памятных дат. Равнодушный внешне ребенок оказывается слишком сердоболен внутри. Редкие слова похвалы для Себастьяна слетают с замерзших губ после кораблекрушения. Непростая привязанность и обычный расчет со стороны демона. Спасение входит в их договор. Сиэль верит в него. Сиэль любит его. Так предсказуемо, что он уже почти убежден, что сможет умело сыграть на юношеских чувствах… «Зачем вам месть, господин?» — и душа, пусть и потерявшая часть своего первозданного вкуса, утолит его голод. Банально, Михаэлис слегка недоволен и про себя ругает влюбчивую людскую природу… У него еще столько козырей в рукавах, интриг и ловушек, что немного жаль заканчивать вот так. Попытка сблизиться терпит крах, разбивается о стену отчужденности. Все слова трактуются превратно, часть из них пропускается мимо ушей. Любовь господина иная. Она не сладкая. Горчит на языке, словно какао без сахара. Сиэль не переступает дозволенную границу. Смотрит слегка снисходительно, чуть теплее, чем раньше. Ни лести, ни попыток привлечь внимание, ни дорогих подарков и жарких, неумелых слов, произнесенных шепотом под покровом ночи — ничего из того, к чему привык Себастьян за годы своего существования. Нет восхищения, ответа на его уловки, просьб о спасении от условий контракта. В глазах Фантомхайва печаль, в руках — чашка Эрл Грея, а в душе — штиль. Кажется, словно все чувства он сам себе придумал. Себастьян впервые не знает, что сказать. Сиэль его любит, но любит иначе.

***

Мальчишка наблюдает за грозой. Сегодня лицо без повязки. Глаз с печатью слепой, незрячий, отмеченный тьмой. Белая рубашка, сверху наброшен длинный теплый халат. Он даже не заметил, как господин выбрался из кровати. Стоит босыми ногами на холодном полу и не шелохнется. Лишь ветер, врывающийся в приоткрытое окно, играется с отросшими волосами. Демонов привлекает лишь душа, но он признает, что сосуд, в который заключен голубоватый сгусток — прекрасен. Как же Бог при свете дня проглядел его? Или Сиэль должен был стать мучеником, чтобы через боль вознестись на небеса? Иногда высшие замыслы ему непонятны. Впрочем, Себастьяна ничем удивить нельзя. Все поступки людей заведомо ему известны, остается лишь наблюдать, как они вновь исполняют свои вековые роли. Сейчас начнется незабываемый спектакль. Фантомхайв не обращает на него внимания, словно дворецкий всего лишь один из предметов мебели. Мальчишка в последнее время много молчит и часто выезжает в свет. Михаэлис готов лишиться своих иллюзий касательно нежных чувств. Влюбленные так себя не ведут. — Вы еще не в постели, господин? — Не спится. — Я могу убрать звук, чтобы не мешал. — Не нужно, — ответы Сиэля короткие, безэмоциональные. В них нет тревоги, одно лишь спокойствие. Молодой господин уже не ныряет в омут с головой, предпочитая тихо покачивающуюся на поверхности инфернальную лодку. Яркая вспышка освещает кабинет, мебель отбрасывает на пол причудливые тени. Низшие демоны водят хороводы на стенах, обнажают клыкастые пасти и смеются. Что с них взять? Отвратительно. Как будто бы вновь оказался в аду, вот только… — Каким ты видишь этот мир, Себастьян? Вопрос ставит его в тупик. Сиэль оборачивается к нему лицом. Бледный, худой и… взрослый. Язык не повернётся назвать сейчас его ребенком. И почему он раньше этого не замечал? Фантомхайв справил свою шестнадцатую весну. Помпезные именины в кругу знати, танцы до утра. В синих глазах грустная улыбка и простое «спасибо» на пропитанное лестью поздравление от него. — Немного лучшим, чем ад. — А какой он? Кипящие котлы, костры пламени, вопли грешников и вместо чая — раскаленная лава в глотке? — И да, и нет, — на губах снисходительная улыбка. Людские байки придуманы, чтобы пугать детей. На самом деле, все очень скучно… для демона. — Вам это не грозит. — Все будет хуже? — Боитесь? Не стоит, все не так страшно. — Я не боюсь, лишь утоляю свое любопытство. — Позвольте заметить, что такие вопросы возникают тогда, когда людям уж очень не хочется платить по контракту, — в голосе проскальзывают рычащие нотки. Ему не нравится, когда кто-то пытается его обмануть, но господин лишь снизывает плечами. Даже брови не хмурит — сегодня какая-то ночь чудес. Все грани прежнего Сиэля размыты, а человек, стоящий у окна, ему незнаком. Неужели он все это время скрывался под сброшенной маской? — Иногда вопрос — это всего лишь вопрос, Себастьян. Не больше и не меньше. — Не хотите попытаться спастись? Ну же, будьте честны, господин, неужели вы не откажетесь от мести в обмен на продление вашей жизни? — Мести? Я отказался от неё, еще когда погибла мадам Ред. Что до предложения, то оно заманчивое… вот только, зачем мне долгая жизнь? — К примеру, чтобы вы женились на мисс Элизабет, оставили свою должность цепного пса королевы, вырастили бы детей и до конца дней своих занимались производством игрушек. Есть множество сценариев, по которым вы можете пойти. С вашим-то умом! — Занятно, но нет. — Нет? — звучит немного удивленно. Стандартный набор речей приходится менять на ходу. В словах мальчишки ни капли лжи. Нет характерного для неё гнилостно-сладкого запаха, который так часто щекочет ноздри при общении с людьми. Себастьян делает пометку, пересмотреть людские потребности за ближайшие пятьдесят лет. — Я ведь на самом деле ничего не хочу, Себастьян. Возможно, отправился бы с тобой в ад. Добровольно. — В ад? Сомневаюсь, что это место подходит для вас. Не такой уж вы и грешник. — Я польщен твоим высоким мнением обо мне, но рай я явно не заслужил, — тонкие губы трогает легкая улыбка. Сожженные дети, цирковые артисты, мертвая тетка — и все же недостаточно для ада. Могила для проститутки, подобранная с улицы прислуга, благотворительные обеды для детей. Как можно быть хладнокровным в одном и быть сущим святым в чем-то другом? Загадка. — Должно же быть хоть что-то, чего бы вы желали? — Не знаю. Есть вещи, которые не вернешь назад, как бы не старался. — Решили вспомнить о своих покойных родителях? — О своей душе, Себастьян. Она что-то нынче болит. Может все дело в грозе или ночь сегодня и правда особенная? — Вы пытались… — Раскаяться, да, — отвечает непринуждённо, словно нет в этом ничего такого. Едва уловимый шлейф ладана и девственно-белые прожилки на душе. Он не верит, что стоя одной ногой у пропасти, мальчишка вдруг захотел повернуть назад. Предпосылок не было, набожным Сиэль не стал, к церкви близко не подходил… — Некоторые слова мне так и не дались. Пришлось оставить их в мыслях. Зато теперь немного больно, и я ощущаю, что все еще живой. — Безрассудно и глупо, впрочем, другого от вас я не ждал. Вы могли умереть, ведь связаны со мной контрактом. — Я уже давно умер, Себастьян. В той комнате с сектантами, накрытый простыней с ритуальным кинжалом в груди. Все, что было потом, это уже не жизнь. — И все же вы отыскали внутри себя слова раскаяния? Прискорбно, но в вашем случае это не поможет. Договор есть договор. — Поможет? Ты мыслишь примитивно, Себастьян. Я просил не об избавлении меня от договора с тобой, а о прощении меня за содеянное. Ну и быть помягче с тобой: не хочу повесить на тебя — падшего — еще больше грехов. Ты в них не виноват. Глаза вспыхивают алой зарей. Беснующиеся демоны притихают, прячутся в отдаленных уголках и зыркают оттуда, опасаясь его гнева. Мальчишка просил за него? Не слышал ничего смешнее, нелепее, абсурднее… страшнее. Это тоже самое, что поставить свечу о здравии врагу своему. Прощение. Микаэлис его не заслуживает. — Ваша душа… — Я отдал бы тебе ее добровольно, если бы мог. — Почему? — Я обещал. Не знаю. Мне кажется, с тобой ей будет лучше, чем со мной. Земля под ногами ощутимо дрожит. Ангелы громко трубят во все стороны. Их музыка льется грозой с яростных небес. Разговор исчерпан, само собой. Вот только главного никто так и не произнес. Они лишь приоткрыли завесу тайны. Сиэль выглядит уставшим и немного растерянным, словно и сам не знает, как реагировать на свои слова. Для Себастьяна это сродни признанию своего поражения. Мальчишка его переиграл, спрятав свои помыслы так глубоко, что и не разглядеть их. Внутри странным комком ворочается нечто такое, чему он не может дать название. Печать контракта потрескивает не сильно, но ее линии, как будто становятся тоньше. — Мне уйти? — Останься, — не приказ — просьба. В кобальтовых глазах отражаются серебристые змеи, словно небо — темное ожившее небо Лондона — неожиданно поселилось в них. Себастьяну позволено подойти ближе, ощутить слабое тепло людского тела и прикоснуться к нему руками. Просто, без тайного умысла. Так непривычно. В этом объятии нет чувственной всепоглощающей страсти и жажды телесного продолжения. Ничего греховного, но он, как будто стал на йоту чище. Сиэль любит его, но иначе. А он, кажется… тоже.