Культурити

В экстра выходные, которые он себе выбил отвращением к системе образования - той его критической степени, на которую с горем пополам хватило совести, задница оказалась тяжелой настолько, что не позволяла ему стащить себя с кровати, даже когда истерика Танаки плюхнулась в его башку - бессердечные визги, - в семь утра бессердечно все, вибрации - торнадо - по слуховому каналу, да Тобио по херам, чьи там варикозные ноги продалбливают первые повороты коридора, кто там обходит обходы и кто ловит развязных девок. У них, у программистов университета такой категории, какие развязные девки в комнатах? Какие у них, программистов уровня Кагеямы - ну я пахал старательно а потом как-то сдох не получилось не фортануло - время и совесть на развязных девок? да раскакие - думает Тобио, когда сгибается в три четверти - она просила нежно, она просила обнять, сука попросила обнять, сука, сделай что-нибудь, Кагеяма - лишь завуалированное отчаяние, пару см «сделаю завтра», еще дюйм «зачем уточнять задание? он же не настолько конченый, чтобы спрашивать то, чего в изначальном списке не было. да? все еще? аминь?» - и метр говна, сука, сложись пополам, рука не закидывается, на животе лежать тошно, в животе бурлит агониями, дышать в подушку - кто отстирает его перегар? Кагеяме на сайте знакомств нужно писать «я ебал как обниматься лежа, я квадратный», что терять дураку, который решил поиграть в дурочку поперек курса? «я квадратный» «я не улыбаюсь» «больше» «я дебил, люби меня» Танака никогда бы не признался, что все эти обходы - исключительно для критических дней души его друга и соратника, Кагеямы Тобио, который в последнее время все чаще вылетал в никуда и разрешал себе поколбаситься бесцеремонно с бутылками, левыми экономистками и компашками с табачком - пыхали что надо, Тобио расправлял волосы и пропитывался помоями - никотинерапия, сдохни пассивным курильщиком, это как активный, только «иу, Кагеяма, что?». Он бережно отстирывал шмотки, а потом нюхал их часами, различая тридцать невымытых оттенков дешевых сигар с предупреждениями, варьирующихся от выкидыша легких до отвала жопы. Ему нравилось строить из себя жертву, и Танака в пазлы влетал что надо, когда устраивал истерики на весь этаж, большая часть комнат которого пустовала, - он задерживался, чтобы поныть у двери Тобио на подольше. И это не потому что Кагеяма единственный, кому реально после обходов новой сумасшедшей тетки с вахты грозит моральный пендель - на большее формально не имели прав, потому что бабка со своими загонами слишком большая, чтобы влезть в кодекс чести университета, а отдельный параграф подгонять под еженедельную проверку дисциплины методами «агрессивно пялить тут и там» было слишком муторно. Да че бы уж там, ибо нынче и морального пенделя было достаточно для Тобио, чтобы он стух на добрые несколько дней. Ему нужно было время, чтобы подкопить монет самоуважения и отстроить плотину против критики. Ему нужно было время, чтобы восстанавливать высосанную энергию, потому что пахать оказывалось не на что - сон уходил в космос, время чавкало им на обед, время им ковырялось в зубах - Тобио нет его есть его - толку-то? Во сне он будто отбывает часы, которые по идее должен был торчать в очереди в ад, он делает вклад, поэтому никакой прибыли с часов, проведенных в абсолютно овощном состоянии, он не получал. Иначе не объяснялось, как он отрубался часов на шесть, каждый из которых соскребался кровью и потом с важных дел, а по факту впитывал всеми фибрами своими минут пятнадцать от силы. Его организм соображал в этом на внутриклеточном уровне, так что перестал пасти его на полях активной социальной жизни, отключив переходы из овощного состояния в состояние, более пригодное для выживания. Даже если Тобио заслуживал нагоняев - он не заслуживал того, как воспринимал их. Хорошо, нет, ладно, пускай, он отработает пару часов на благо своего мертвого будущего и скоротает пару часов пылающей очереди из вонючих и гниющих душ, еще раз, пускай так, но когда? Когда он успел согласиться на такую сделку? Когда я облизывал его колени он успел? Кончить свою жизнь вот так - на этом? Самобичевания - это вроде наркомании, потому что одного раза достаточно, чтобы втянуться, совсем скоро ты становишься профессионалом самобичевания, самоеба, самомозготраха - становишься гурманом, волочишь в ручишках разбитое в бутафорские сопли картонное сердце, с особым изяществом ищешь, куда бы приткнуться. Сегодня по расписанию - плач в душе после сессии грустных проходов по комнате под грустную музыку с грустными мыслями о грустной грусти - змея жрет собственный хвост - Тобио не о чем, по факту, печалиться, но грусть кажется единственным, что позволяет ему нырять в воспоминания в каких-то особо насыщенных деталях. Ему нужно все, вплоть до рисунков на пластырях, поэтому он торгуется. Но. Кагеяма - херовый торгаш априори, он программист, и программист херовый - у Укая под крылом все программисты херовые, зато молодцы, впрочем, что толку, если Кагеяма - это просто одно большое херовое все. Ему либо все - либо ничего. Третьего не дано. Тобио как-то смакует этот вопросик в голове, прекрасно понимая, что вменяемые люди не балансируют столь отрывочно и эпизодично между двумя крайностями, что жизнь нормального среднестатистического человека обычно до крайностей-то и не доходит - он пашет на колористике посередине, на переходных тонах, на болесчастье-смеси, на завидносамолюбно-калориях. Кагеяма - свет. Кагеяма - тьма. Кагеяма - рай. Кагеяма - жопа дна. Отныне и присно и во блять. «тупа во», как говорится (пальчики вверх). Кагеяма, нахрен, ни с чем больше не справляется. Особенно с тем, чтобы генерировать эмоции, воспроизводить их, читать и переваривать - но - на самом деле он пока не знает, грести с этого плюсы или минусы. С одной стороны, жизнь серой вроде как и не стала, все еще пятьдесят оттенков говна, а с другой, как-то неприкольно ничего не ощущать, когда какая-то девчонка со второго курса пихает слезы в платок, краснеет так, что сливается с ярко-алой стеной за ее спиной, и что-то там выговаривает. «Люблю», мол, Тобио - «ага», «очень ты мне нравишься» - «ага», «не хочешь встречаться?» - «ага», «ага?» - «ага, не хочу». У него напротив у кого-то в животе родилась цивилизация бабочек, а потом вымерла за секунду. Ядерный взрыв имени разрыв сердца, торнадо «слезы безответной любви» продакшн. Она повизгивает, как свинья, когда спускается по лестнице университета, спотыкаясь на каждом шагу, а Кагеяма стоит, как идиот, пялится в пол, будто на том был выгравирован ответ на вопрос о том, какого хера вообще он думает, что этот надрывный плач похож на повизгивание свиньи, он только что разбил ей сердце, он разве имеет право? о господи, не свинье, да какого черта у него в голове и кто тут вообще свинья, господи, Тобио, о господи- Как-то неприкольно ничего не ощущать, когда смотришь грустные фильмы - от скуки начинаешь анализировать все, вплоть до взятых оператором ракурсов. Как-то неприкольно не чувствовать вкуса еды - он думал, что цены в столовых и кафешках рассчитываются по массе, сложности приготовления и, естественно, колориту того, от чего там вкусовые сосочки на языке кроет кайфом. Он не особо в курсе, че там по вкусовым сосочкам, но перестает выкобениваться в плане разнообразия заказываемых штук - что толку-то? Толку-то во всем - какого? Неприкольно. Неприкольно, что у этого все равно есть плюсы, как ни крути. Тобио не стыдно по факту ни за каких там свиней, ему по барабану, когда экзаменатор берет его листок и разрывает перед его лицом и перед всей аудиторией разом на кучу маленьких кусочков - искусство - кусочечков - кусисюси- воу, типа, - его душе поучиться бы так эффектно дробиться на атомы. Да по барабану, когда его комната превращается в пещеру во всех смыслах слова - темно, попахивает из уголков, будто кто-то сдох, да и в принципе состояние такое, что хоть табличку «осторожно, злой кроманьонец» вешай - а на большее он больше и не тянет уже, серьезно. Оскал гориллы, мятые опухшие веки и какие-то чересчур угловатые повороты кости - щеки образовывали целые впадинищи - он закрывает глаза у зеркала и просто молится, чтобы что бы там ни было напротив него - чтобы оно ушло. Плюс в том, что стыд - тоже какая-то эмоция, чувство, короче говоря, что-то из того, что у него отшибло и по чему он скучал в грустные дни грустной грусти и на похмелье. Самое забавное, что стыд - не решающая черта в построении его ментальной ауры или характера или чего-то там, то есть, казалось бы, рисуй с ним или без него - ни жарко ни холодно, но когда пропадает стыд, пропадает и весь Кагеяма - не боязнь опозориться останавливала его от того, чтобы открывать рот на семинарах, но сейчас он разевает варежку в лишний и не лишний раз, - человек, у которого, как некоторые думали, отсох язык во младенчестве - аудитория в мясо, вне зависимости от того, что он говорит, - иногда правильно выдержанный момент покрывает отсутствие смысла. По факту, он не знает, чему тут радоваться - оживает его социальная жизнь (бьется в конвульсиях, если быть точным), но не внутреннее состояние, то есть фактически жизнь оживает без него. А Тобио знает, что он - уже не он. Может быть, дело не в гребаных семинарах, но когда что-то в общей картине мира пропадает, ты это чувствуешь, даже если не находишься в зоне поражения. Может быть, каждый раз, когда беспричинно ударяешься в слезы - это просто где-то умер какой-нибудь дельфинчик. Кагеяма не вписал в свою жизнь Хинату Шое. Тот вписался из нее сам, обстучал в ней все и обныл, кончил в штаны, а потом съехал. Тобио правда лень убираться в своем к верху жопой перевернутом мировосприятии. Его возродило отсутствие эмоций, напичкало в него жизнь, оно погубило его, всякого забрав, но на самом деле польза или так называемая неприкольность многих вещей познается на более глобальных временных промежутках. Если говорить всему в этой жизни «да», однажды жизнь в ответ шепнет тихое «пизда», а «да» Кагеямы выплевывалось, скорее, от нечего делать и от безразличия ко всему, и с этого он выучил два урока, типа, а) безразличие ко всему не гарантирует, что это все не будет высасывать из тебя энергию так или иначе, б) иногда можно согласиться реально на какое-то дерьмо. Ему, впрочем, плевать, дерьмо-дерьмом, уже не привыкать, ноль эмоций, да драть в жопу, по барабану вообще. Но иногда иногда неприятненько. Сколько бы он не строил из себя мистера «да похеру», сколько бы ему реально ни было похеру, как-то совсем кисло оказывалось по вечерам. Хоровод грустных мыслей - эта песня «грустно», она обо всем грустном. Грустно (с). Как-то до ужаса тоскливо по отточенной долбежке в потолок отполированными каблуками. Он скучает по собственной головной боли, по крайней мере, по той ее вариации, какая возникала хоть по какой-то причине, и причиной даже моментами интересной, душещипательно волнительной. Нет, душещипательно, нет - плохое слово. Нет в душе такого, нет у него души. Больше. Хината Шое, мать его, не настолько мастер чечетки, чтобы продолбить себе путь к чужому сердце - нет его в сердце. Из башки он пропал, его ритмы никак не перевариваются - дыра в мозгу. Все говорят про дыры в сердце, которые чем-то нужно залатать, но Тобио думает, какого, собственно, черта, никто не говорит про дыры в мозгах? Такого вот характера, нет? Ему нужно чем-то забить башку. Срочно чем-то забить башку. Поэтому он говорит «ага». «Ага» дополнительным заданиям. «Ага» докладам. Его успеваемость выравнивается, но выпрямлять косые взгляды педагогов таким вот кривым способом не получается - им не нравится, что Тобио якобы не насрать на все только тогда, когда уже не надо. «Ага» каждой девчонке, которая лезет к нему со своим бокалом. «Ага» каждой не девчонке. «Ага», да, можешь использовать язык. Кагеяма, что- «Ага», да, можешь расстегнуть ширинку. «Ага», можно быстрее. Кагеяма, ох. Кагеяма, (и очень длинное) ах- Ну ничего себе какая он эстетика теперь. Слушает классическую музыку, когда грустно. Пианины, блять, дожили. Хотя это скорее заскок личного характера, потому что Шое не танцевал под классическую музыку. По крайней мере, Тобио этого не видел, судя по тому, что сердце у него - в говнище или нет - было на месте. Кагеяма, если честно, вообще мало что успел увидеть в целом. Их отношения с Хинатой не переползли дальше стадии «я облизывал его колени, пока он весь не обстонался до полусмерти и не начал хвататься за мои волосы - он так больно хватается за волосы - что вообще у тебя в голове, херанутый, это же просто колени, просто - Кагеяма, да, господи, да да да - просто внутренняя сторона бедра, которую от прикосновения чужого мокрого языка сводит судорогой. А потом, изрядно просвистевшись на хрипах, бесстыже держа себя между ног, где все влажно и липко и влажно и влажно и - типа, ты серьезно? - оказалось, что во всем, кроме, конечно, дел чечеточных, Хината - полное чмо - ему и подумать надо, и что-то тут не так, и Кагеяма, мы обязательно поговорим об этом. И потом, типа, давай потом, типа, нет, правда, серьезно? Типа, але, это что такое? Нет? Нормально тебе? А потом Хинату выкинули из общежития университета Тобио. Трубы в его родной комнате в другом конце города были теперь живы-здоровы. Что бы там Шое с ними не сделал - все теперь было в порядке, так что он просто ушел. Что бы там Шое ни сделал с Кагеямой - все теперь было не в порядке, но Хината все равно ушел. И даже не попрощался. Это надо говорить не «даже не попрощался», а «даже не попрощался», как Кагеяма месяц или чего-то там около того с хреном назад драматично распинался перед Танакой - тот просто хотел выпить с другом, но не ожидал, что вскроет плотину из душещипательных фраз, томных вздохов и всхлипов, - от соплей плечо выжимать только в путь теперь. Ну это только по пьяни, да и то, первое время. Потом испортилось то ли его обычное состояние, то ли его состояние по пьяни - он в принципе не менялся, все время оставаясь эмоционально выжранным и совершенно никаким. С дырой в башке. Не в сердце. Хината - пуля в лоб, а не объект каких-то волнительных чувств. Кагеяма его не любил, он просто к нему привык. Не в сердце, не в сердце, пожалуйста, только не в сердце. Да даже если так. Какой толк, если дыра в башке - сквозная. Или черная. Типа, Черная - жрет все подряд. В том числе самого Тобио - как опухоль какая-нибудь - а не только все то, что он в ней пытается пристроить, начиная с ракурсов съемочных и заканчивая расчетами, когда он там помрет от пассивного курения. Где-то активом быть ему нельзя - спортсмены до мозга костей, хули, ЗОЖ, и полноценный сон, медитации, йога и- и да пошло оно во мраки всеебенные. К Хинате, мать его, Шое. Прямо туда. В его трубы. В его тупую башку. Чтобы ему тоже было больно. Если не так, то хотя бы неприятненько. Хината, мать тебя, Шое. Где бы ты ни был, я хочу, чтобы тебе было неприятненько. — Ты отсосал ему? — Танака тыкает ложкой в Кагеяму, и того передергивает от того, насколько выпотрошенным выглядит мороженое в его тарелке после пары набегов Рю с другого конца стола. — Я не отсосал ему. — Ты отлизал, прошу прощения. Это не столь важно, Кагеяма. Ты давай к сути и- «Ага». «Ага», да, он в курсе, что комната сверху уже занята и что нет ни шанса на возвращение блудного его и бездарного на некоторых па танцора. «Ага», да, ничего страшного, Лев, что ты знаешь большую часть студентов университета искусств, но при этом ни про какого Хинату Шое никто не был ни слухом, ни духом и ты как-бы тоже и- «Ага», да, Танака, я притащу свою жопу на эту вашу максимально культурную вписку. Как можно не знать по имени человека, который протопил насквозь два этажа общежития? Я, конечно, не злой и гавкать не хочу, но слушай сюда, гандон- «Ага», да, что, Танака? Танака, что?