Нелюбовь

      Отец говорил, что это совсем даже не плохо. Бесспорно, необычно, да и вообще случай беспрецедентный, но ведь могло всё быть гораздо хуже. Например, сырая камера в Азкабане, под вечным неустанным конвоем дементоров. Или сразу казнь. Обязательно прилюдная, чтобы каждый насладился долгожданным зрелищем.       Люциус вообще много говорил, что было совсем не похоже на него.       Мать же рядом держалась отчуждённой и холодной. Она не смотрела на мужа, предпочитая изучать статуэтки из зелёного агата в кабинете Кингсли, которые украшали его рабочий стол. И ни разу не взглянула на него. Только статуэтки. Как самая интересная вещь на Земле.       Кингсли тоже в основном молчал. Он хмуро читал свои бумаги, иногда перебегая взглядом к присутствующим в комнате, но, не задерживаясь дольше пары секунд, возвращался обратно.       — Будь мужественным, Драко.        Драко чуть вздрогнул от звука собственного имени и неопределённо кивнул отцу.       — Если больше нет никаких вопросов, то приступим к церемонии.        Так быстро. Быстрее, чем щелчок затвора колдографа, или мгновения, когда снитч исчезает из поле зрения игроков в начале матча.       Кингсли поднялся из-за стола, поравнялся с ними. Он кивнул Люциусу, скользнул взглядом по Нарциссе и только потом остановился на Драко. Его высокая, крепкая фигура загородила проход.       — Это война. Всему есть своя цена. Извини, - в подобии утешающего жеста он мягко пожал его плечо перед тем, как выйти из кабинета.       Конечно. Война. Есть победившие, есть проигравшие. Он и его семья оказались на стороне вторых. И теперь первые вершили суд. Очень светло и добро. Максимально.       На самом деле Драко наивно верил, что их не тронут. Ведь победил же треклятый свет. Мальчик-который-в-очередной-раз-выжил, его "прелестные" друзья и всё это прекрасное-распрекрасное братство. Конечно, никто бы не отпустил их просто так. Но у них был железный аргумент — его мать спасла Поттера. Эта победа не случилась бы без них. Тем не менее, сейчас он выйдет в сопровождении родителей из кабинета Министра магии, отправится в манор, где в последний раз соберёт свои вещи и переступит порог отчего дома уже навсегда.       Он послушно шёл за родителями, видя, как в артриуме все смотрят на него. Их взгляды пробирали до косточек, но Драко продолжил идти с прямой спиной и смотря точно перед собой. Он не боялся осуждения и презрения. Всё это не страшнее мыльного пузыря. А у него есть вторая кожа - драконья - о которую разбивались чужие презрительные взгляды, как зубочистки.       — Жду вас через четыре часа в вестибюле Малфой-манора. Оттуда сразу отправимся к месту церемонии.       — Да.       Они вернулись по каминной сети к себе.       — Драко? — обратился к нему Люциус, как только вышел из зелёного пламени, но тот не ответил и прошёл к выходу. — Нарцисса? — он обернулся к жене. Нарцисса отвела взгляд. — Это необходимо. Понимаешь?       Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, но сомкнула губы в узкую полоску и, стягивая тёмно-зелёные перчатки, вышла из гостиной.       Октябрь.       Второго мая не стало Темного Лорда. Драко всё ещё не мог даже про себя произнести его имя, не содрогаясь. Целый месяц весь мир приходил в себя. Искали сбежавших пожирателей, пропавших магов и маглов. Всё лето Драко провёл, закрытый в родовом имении, гуляя по саду. Будто чувствовал, что это последнее лето тут. Скучал? Наверное, да. По каким-то детским счастливым воспоминаниям. Там неизменно был светлый нагретый камень особняка, ботанический сад с цветами со всего мира и множество тех прекрасных вещей, как в калейдоскопе.       Эльфы медленно восстанавливали поместье, но масштабных работ никто не вёл — вслух не говорили, но никто не верил, что фамильный особняк останется стоять, а не станет грудой камня. Даже портреты всё чаще пропадали где-то в чужих рамах.       В сентябре начались слушания. Их было много. С сывороткой правды, с думосбором, где просматривали досконально каждое воспоминание, с бесконечными однотипными вопросами.       — Вы действовали под угрозами?       — Да.       — Вас заставили принять метку?       — Да.       — Вы были свидетелем убийства Батильды Бэгшот?       — Да.       Каждое такое заседание длилось по много часов. Каждый раз появлялись какие-то новые подробности, и иногда Драко ночевал в изоляторе, где не было возможности наколдовать даже самый простой «Люмос», где была жёсткая кровать с прохудившимся матрасом, тонкая простыня и собственная мантия вместо подушки. Этот месяц тянулся, как чёртова жизнь, пока однажды его не отпустили домой. И вот в середине октября стал известен приговор. Самый мерзкий из всех.       Его продали.       Конечно, в документах Кингсли всё звучало совсем не так. Никто его не продавал. Их соглашение полностью добровольное. Во имя «спасения магического мира и предотвращения трагедии в будущем, в случае…», а дальше шёл перечень всех тех мизерных, совершенно нереальных возможностей, когда Тёмный Лорд мог вдруг вернуться к жизни или кто-то иной его вернуть.       А ещё больше там было о реках. Волшебных реках - истоках магии, которые лились в их мире, среди всех людей, которые питали мир магией. И теперь из-за войны они обмелели, поток истончился и его важно восстановить, чтобы не наступила вечная темнота.       Только Драко Малфой тут нужен был лишь по одной причине — он чистокровный, самый чистокровный из всех. И сильный, несмотря на всё ту позорную череду неправильных выборов и разбитых ценностей.       Кингсли говорил о свете и тьме, которые, объединившись, дадут самую сильную защиту, обновят истоки рек магии и дадут жизнь, которая не даст упасть некому волшебному куполу, что так оберегает волшебников уже столько веков и хранит их секрет от любопытных маглов, что является залогом самой жизни в самом сакральном смысле.       Звучало неубедительно. Но все кругом в это верили бесповоротно. Словно сам Мерлин выбил это на камне. А может, именно так это и было.       Драко пытался представить себе эти полноводные реки магии, которые так нуждались в пополнении. Но он был в своей комнате, в которой рос восемнадцать лет, в которой два последних превратились в оживший ночной кошмар.       Скрипнула дверь. Драко обернулся и встретился с серым лицом матери.       — Ты решил, что возьмёшь с собой? — её голос был таким же бесцветным, как она сама . Всё вокруг казалось серым, будто не было этого зелёного балдахина и стен с королевским золотым орнаментом, будто мантия матери не тёмно-синяя, а серая, как привидение Рейвенкло.       — Не понимаю, какой в этом смысл, — хрипло ответил он после целого дня молчания. — Всё равно после проверки заберут почти всё.       — Когда я выходила замуж, то забрала то, что хотела передать и сохранить, как память, — Нарцисса смотрела мимо сына. На стену с едва заметным травяным узором. Куда угодно, но не на него.       Драко горько усмехнулся. Верно, ведь эту продажу именовали браком. И сейчас он должен был прощаться с отеческим домом, чтобы уйти в дом… мужа.       Нарцисса точно никогда не хотела так собирать своего… сына. И она не могла находиться в этой комнате, вынужденная держать лицо и осанку. Драко хорошо это чувствовал. Он не невеста, не дочь, боявшаяся гнева отца и мужа, но обстоятельства вынуждали его принять эту отвратительную и совершенно противоестественную ему роль. Как и Нарциссу, у которой никогда не было дочери. Они оба не знали, что делать и как им вести, что говорить и куда девать глаза. И если Драко старался быть равнодушным, то Нарцисса уходила куда-то вглубь себя, кажется навсегда вычёркивая тот досадный факт, что дети у неё были вообще.       — Пусть домовые упакуют мои мантии, — безразлично сказал он.       — Что-нибудь ещё? — Нарцисса упорно не смотрела на него.       — Да. Мою метлу тоже. Нимбус. — Это слабость, постыдная слабость, но Драко должен был забрать хоть что-то... своё. Нарцисса дёрнулась, будто от пощёчины.       — Хорошо.       Немногочисленный багаж был собран, Драко, облачённый в парадный костюм стоял в вестибюле. Люциус нервно смотрел на часы, висевшие на стене, и то подзывал, то обратно отпускал домовика.       — Не волнуйся, — говорил он. Драко и не волновался. Он ничего не чувствовал, будто в него влили огромное количество успокоительного зелья, и теперь нервная система была неспособна ни на что реагировать. Период бурных истерик закончился. Хотя Драко подозревал, что они ещё вернуться с новой силой.       Появился Кингсли. Он протянул руку Драко. Бледная улыбка застыла на его крупном лице.       — Помни, что ты это делаешь ради рода, — Люциус крепко сжал его плечо.        Драко начинал ощущать панику. Сейчас. В это самое мгновение всё решалось. То, о чём только говорили эти две недели октября, осуществится сейчас. Он нервно коснулся родового перстня, покрутил ободок, ощущая, как металл начинает жечь кожу и резко снял его дрожащими пальцами. Отец прикрыл глаза, поворачивая голову в сторону.       Пальцы на плече до боли впились, но Драко смог освободиться, подойти к столу и положить перстень. Затем, развернувшись, подойти к Кингсли и застыть. Кровь отлила от лица. Было холодно. И страшно. Почти так же сильно, как когда в этой гостиной сидел Тёмный Лорд. Даже сильнее. Тогда Драко мог мечтать, что всё закончится. Теперь это невозможно.       — Давай, сынок. Нас ждут. — Кингсли крепко взял его за локоть и достал золотой медальон.       Перед тем, как их закружило, Драко успел заметить стоящую в дверях Нарциссу. Она смотрела на него. Её светлые глаза передавали смертельную грусть и тоску. Драко мог заметить, как дрожат поджимающиеся тонкие бескровные губы. Она развернулась раньше, чем они исчезли из гостиной. В эту минуту у неё не стало сына. Драко зажмурился, сдерживая себя.       Это для рода. Для родителей, для общего благополучия. Для чёртова мира. Как всегда.       Их перенесло на какую-то лужайку. Кругом желтеющая трава, такие же деревья, которые успели наполовину облететь, и теперь виднелись голые, длинные ветви среди редких листьев. В воздухе был стойкий кисловатый запах увядания и предчувствие скорых зимних холодов.       Сильнее звучали ветра, чем в Лондоне. Они напали на обнажённую шею, и Драко поёжился, поднимая ворот пальто.       — Тут недалеко, — подал голос Кингсли, идя куда-то мимо низенького заборчика цвета охры и череды деревьев.       Драко едва поспевал за широким шагом министра. Они вышли к какой-то старой часовне и дошли до ограды кладбища. Драко дёрнулся, надеясь, что Кингсли пройдёт мимо, но нет, он открыл маленькую чёрную калитку и позвал за собой.       Кладбище было старым, почти заброшенным. Покосившиеся надгробия смотрели угрюмо. Многих надписей было уже не прочесть. Драко пробирал невыносимый холод. В какой-то момент стало казаться, что сейчас его идут особо жестоко убивать, предавая тёмно-магическому обряду, а его родители даже не узнают об этом. Но Кингсли углубился, прошёл мимо большинства надгробий и вышел к очередной часовне, где уже стояли какие-то люди.       — Пришли, — он ускорил шаг.       На каменной плите был возведён алтарь, на котором стоял медный кубок. Присутствующих было немного, но Драко мало кого узнавал, кроме профессора трансфигурации, а ныне директрисы Хогвартса, Минервы Макгонагалл. Остальные, как он догадывался, остатки «Ордена Феникса».       — Встань тут. — Старый волшебник поставил его слева, а Кингсли встал чуть позади. — Начнём.       Магические свадьбы — это всегда особое таинство. Произносились клятвы, которые были прочнее любых заклинаний, принимали кубок с каплями крови брачующих. И сама магия благословляла. Но стоя на кладбище, среди молчаливой группы людей, где на лице каждого застыла каменная печать неизбежности, где ветер свистел всё сильнее, а мёртвый холод поднимался от земли, Драко не чувствовал, что идёт благословение. Они совершали преступление против всего живого. Он старался не вслушиваться в текст клятвы, которую зачитывали сейчас, там не было ничего о «болезни и здравии», «счастье и горе», зато было о долге, о жизни.       — Держи, — в его руки сунули нож с тонким лезвием и чёрной, будто кожаной, ручкой с рубином. Дрожащими руками он саданул по ладони. Руку щипало, но крови не было. Пришло надавить сильнее, вырывая глухое шипение из груди. Кровь полилась в кубок. Драко протянул нож будущему мужу, впервые встречаясь с ним взглядом.       Его обжёг презрительный зелёный холод, а потом в кубок потекла чужая кровь.       Последние слова клятвы опустились на них красными, тонкими, светящимися нитями, которые опутали, как виноградная лоза.        Драко поднёс кубок к губам, делая глоток и передавая его.       Вот так. Теперь окончательно всё. Он смотрел на человека напротив себя и понимал, что не будет в его жизни уже ничего хорошего, что любые сказки заканчивались до сего момента.       Он смотрел в глаза Гарри Поттеру и понимал, что теперь Драко Малфоя не существует.       — С бракосочетанием, — неожиданно сказал Драко, улыбаясь бескровными губами.