Ошибка

      Эджиллу не нравилась Элисабета Моен.       Хватило одного лишь взгляда, чтобы по нерву в мозг прошёл сигнал: неприятна. Девочка эта, что стоит и приветливо улыбается родителям, что так смущенно краснеет от Магнусовского «моя девушка» и одёргивает светлое платьице, сразу не привлекла Эджилла. Всё в ней было глупым, нелепым до ужаса, отталкивающим: и до смешного белые волосы, затянутые в высокий хвост, и выпученные глаза, прямой нос. И всё в ней не так. И всё раздражает.       Эд вообще не понимал, зачем он сидит здесь, на кухне, и делит ужин с… ней. Одно дело семья, но это недоразумение тут при чем? Ну захотел Магнус познакомить наконец родителей с возлюбленной своей, Эджилл тут зачем? Красотой любоваться? Пф!       В ней — в этой безликой уродине — ничего красивого нет. Да что там… даже симпатичное найти сложно. Худая, как палка, бледная, как лист бумаги. И голос неприятный. Слишком уж непривычный для ушей. Обычно голоса у девушек её возраста… другие, а у этой он странный, какой-то туповато-мягкий.       Да и шутки несмешные. Родители наверняка из жалости смеются, а не потому что Элисабета забавна. Она ведь не может такой оказаться, она ведь плохая и брату совсем — совсем — не пара. Магнус видный, он умный до чёрта и гордость школы. Магнус жить не может без спорта и походов в горы, а ещё он красив и безупречен.       А Моен…       Эджилл нервничал. Постукивал вилкой по дубовой поверхности столешницы, тряс ногой под столом, пожёвывал губу — делал всё, чтобы прийти в себя, чтобы восстановить дыхание и вернуть потерянное равновесие. И каждый раз, когда взгляды их сталкивались, ему хотелось вскочить, сдёрнуть скатерть, накричать на дуру и уйти в комнату. Отмыться от спокойного взгляда. От липкого флёра духов, который, кажется, уже везде. От неё самой.       Когда после ужина девчонка стала помогать загружать посуду в посудомоечную машинку, Эджилл поклялся, что разобьёт все тарелки, к которым прикасались тонкие ладони с неестественно длинными, худыми пальцами.       Купить новый сервиз — ничто для семьи Хенсен.       А вот душевное спокойствие младшего сына стоит дорого.       Каково же было облегчение, когда Моен ушла. С плеч словно упало что-то тяжелое, и дышать сразу стало легче. Нет больше этого тупого взгляда, нет девичьего смеха, нет её самой. И плевать, что родители отчаянно хотели провести побольше времени с красавицей-девушкой Магнуса: Эджилл готов был пойти на всё, лишь бы блондиночка поскорее умотала, покинула дом. Ведь дом — крепость, дом — ограждение от врагов. А Элисабета Моен — самый настоящий враг. Всего человечества причём.       Мама была в восторге. И Эджиллу это не понравилось, потому что ей не нравился никто. Особенный ужас вселило отцовское «чудесная девочка. Нужно видеться чаще» и мамино бесконечное согласие.       Увидеться с Моен ещё раз? Да ни за что. Убейте, уничтожьте, сотрите в порошок, но только не сталкивайте с ней ещё раз. Я больше не выдержу.       — Ты чего на кухне сидишь? — Нанна подкралась тихо, из-за спины. Присела напротив и недоверчиво, с типичным материнским прищуром, посмотрела на сына. — Весь ужин в прострации. Тебе Эсла не понравилась?       — Мерзкая, — скривился Эд.       А больше — ничего. Ни слова из себя не выжать. Словно кто-то разом оборвал все голосовые связки, разорвал контакт с речевым центром в голове. Да и со всем мозгом в принципе, потому что не может Эджилл уйти. Ноги не слушаются, тело не поддаётся уговорам сознания. Не уходится. Не идётся.       Лишь дышится глубоко-глубоко и жадно.       — Эджилл, — мама напряглась. Парень поднял глаза и тут же беспричинно сдавил кулаки, — ты же понял, что Эсла встречается с Магнусом, верно? — она нахмурилась. Взгляд — трепещуще-заботливый. Материнский. Пугающий до вскрика своей настороженностью.       — Это к чему? — Эд фыркнул.       — Просто… на всякий случай.

***

      Эджилла бесила Элиса Моен.       Не любить человека на расстоянии — дело интересное и крайне приятное, поскольку неприязнь эта на расстоянии, а значит — далеко — можно додумывать, дорисовывать в воображении какие-нибудь особо гадкие черты. Что-нибудь такое мерзопакостное, подходящее под разрушающее настроение. Поэтому, спустя две недели, у Моен были огромные уши, кривые жёлтые зубы, длинные нестриженые ногти и уродливое, уродливое лицо. Говорила она как в замедленной съёмке и была непостижимо глупа.       Эджилл был доволен тем, что жило в его голове. И чертям всем нравилось. Поэтому, когда парень слышал о девушке брата, сознание показывало примерно одну и ту же картинку, лишь иногда немного корректируя некоторые несовершенства и тем самым делая Моен ещё неприятнее.       Но легко держать уродство в голове, когда Элиса далеко. Гораздо хуже, когда…       Расслабленно развалившись на лавочке напротив школьного двора, Эд глубоко затягивался сигаретой. Нехорошее предчувствие, предвкушение нездоровых изменений мешались с никотином на языке и змеёй проползали в лёгкие. Оттуда же и разносилось по всему телу, там же впитывалось в кровь и било неспокойное сердце.       На улице холодно. Погода неприятная, слишком переменчивая: то дождь пойдёт, то ветер суровый поднимется. Солнце не выходило.       Зимело.       На плечо вдруг падает ладонь, и парень, взвившись, резко оборачивается.       — Чёрт, Виктор! — шипит, придерживая сигару передними зубами. — Ты совсем неадекватный, что ли, подходить так тихо? — Эд поморщился, пододвигаясь. Темноволосый парень сел рядом. — Что?       — Решил компанию составить, — он хмыкнул. Широкой ладонью выуживая портсигар, мастерски выхватил одну самокрутку, зажал передними зубами, как делал это секундой ранее Эджилл, а после убрал жестяную коробочку в карман длинного пальто.       — Зажигалка?       Парень поджёг сигарету. Виктор благодарно кивнул.       Некоторое время они сидели молча, глядя то на затянутое тяжелыми тучами небо, то перед собой, на мирно прогуливающихся студентов.       — Там новенькая пришла.       — К третьему уроку? Решила сразу заявить о себе, видать, — хохотнул Эд, вытягивая сизую нить из рёбер. — Симпатичная?       — Да, неплохая. Вообще на любителя, но мне понравилась, — Виктор откинул голову на спинку скамьи. — Для лотереи сойдёт.       — Поверить не могу, что ввязался в это дерьмо, — Эджилл взъерошил волосы на затылке. Поднял широкие брови и стёртой до шрамов костяшкой утёр глаз. — Так долго хранить репутацию чистокровного сердцееда, — он поднял указательный палец, глядя на повернувшегося Вика, — сердцееда, попрошу, а не бабника. Так вот… так долго хранить репутацию, чтобы потом смыть всё в унитаз из-за какой-то «неплохой» новенькой. Я в ауте, — парень вновь сильно затянулся. Голова пошла кругом.       Виктор немного помолчал. Затем поджал слегка губы, опустил глаза на уровень пряжки ремня друга и вновь посмотрел на хмурое небо.       — Ты сам взялся. Эдвин ещё даже не объявил начало спора, а ты уже руку поднял.       — Чёрт за язык дёрнул. Я не знаю, мне тогда показалось, что я обязан это сделать. Сейчас что-то как-то… — Эд накрыл лицо ладонями, отставляя переплёт указательного и среднего, где дымилась сигарета. — Слушай, а мне обязательно её шпилить? Может, не знаю, спихнуть на кого?       — Попробуй на Микеля, он всегда не против подобного.       Виктор, тяжело вздохнув, встал со скамьи и выкинул едва тлеющую сигарету в мусорку. Эджилл поступил так же.       С нестерпимым, непоборимым желанием сбежать, откреститься, Хенсен-младший вошёл в школу. Органы жвачкой растягивались и вновь встречались, слипаясь в один нелепый, смехотворный своей уродливостью ком. Хотелось блевать. И сдаться тоже. Страшно было даже подумать, какова эта «неплохая» новенькая на деле. Воображение почему-то рисовало её рыжей, со светлыми бровями и карими глазами, но подсознание, улыбаясь, настаивало на белых, как снег, волосах.       Каждый шаг, каждая ступенька заставляли сердце клокотать в горле, и отбиваемые удары волнами расходились по всему телу, застревая в черепушке. Там же трансформировались в стук, навязчивый и неприятный.       Ладони взмокли.       Останавливаясь перед самой дверью, Эджилл с непреодолимой тоской обернулся на друга. И что-то нехорошее заныло в желудке, заставило сердце колыхнуться с силой.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Коль уж взялся, так борись.       Открывая дверь, парень впечатывается в тело. Ловит его, обхватывая чуть выше талии, за распахнутые рёбра. И, по инерции опуская голову, осознает, что она совсем не похожа на ту картинку, что возгорелась в пустоте сознания.       Что-то с Моен произошло, и теперь она…       У неё глаза синие. Не голубые даже — синие. Синие, как море. И завитушки на окантовках, а зрачки расширены. Его отражают. Под прямой бровью родинка и ещё одна у вздёрнутого уголка губ. Странно, что он этого не заметил в первый день их встречи: сейчас, глядя на изумлённое личико, кажется, что пропустить эти особенности невозможно: настолько они ярки и неповторимы.       По зову дьявола головного, Эджилл медленно проводит ладонью по костяным ветвям, будто пересчитывая, проверяя, всё ли цело. А затем с ужасом осознает, что делает, и брезгливо отталкивает птичку. Та вздрагивает, задирает подбородок. До хруста расправляется. Смотрит.       — Что? — плюётся, не в силах угомонить вздохи сердца.       — Ничего особенного, просто невероятно рада встрече, — Моен сощурилась.       — Мерзкая, — фыркает парень, задевая хрупкое плечо своим. Под пристальным взглядом остальных студентов он уверенным шагом проходит к своему месту и бескостно шлёпается на стул.       Она не может… не может быть новенькой, не может оказаться чёртовой…       Ноги трясутся.       Всё в тумане. Куда ни глянь — везде бесцветная дымка. Всё идёт ходуном, и Эджиллу приходится схватиться за краешек парты, чтобы остановить чертово колесо. Его словно окунули в воду, где все голоса и прочие звуки так далеки, что кажутся нереальными. А единственное, что реально — это стоящая перед ним Элиса. В клетчатой юбке, достающей до середины бедра, в плотных тёмных колготках, заправленной молочной водолазке. Волосы распущены и так блестят, что приходится жмуриться, лишь бы не потерять зрение.

***

      Последующая неделя пролетает мимо. Концентрация пропала абсолютно: парень постоянно искоса смотрел на чёртову Моен. С маниакальным рвением пытался найти те уродства, о которых кричало сознание, пытался вычернить хоть что-то.       Но волосы оказались такими белыми, а кожа бледной, что сил назвать её уродиной больше не находилось.       Зато на ум пришли другие, более подходящие имена: заучка, дура, идиотка, белая крыса и ещё много, бесконечно много других. Стоит только ей посмотреть на Эда, как из уст вылетает нечто новое, не произнесённое ещё ни разу. Лишь, может, отрепетированное в голове тысяч пятнадцать подряд, чтобы звучало лучше и обидней.       А она, как назло, держится. Её раз обзовёшь — саркастично поднимет брови, два — фыркнет, не скрывая улыбки, три — покрутит тонким пальцем у виска и отвернётся. И больше не заговорит. Дура, дура, дура не отзывается, не реагирует никак. Ты по-изощрённому, а Элиса мимо проходит, даже взглядом не удостаивает. Лишь иногда может кинуть незаинтересованное «пошёл нахер, Хенсен», а дальше ничего. В неё словно встроена несгибаемая пружина; в ней словно нет этого ярко-красного, болючего «ай», иначе как ещё объяснить тот факт, что девочка эта, которая сейчас грызёт кончик ручки, решая задачу, не даёт желанную реакцию. Что в коридоре проходит мимо, не глядит затравленно? Что дышит спокойно, не боясь никого, не нуждается во всеобщем одобрении?       Эджилла раздражало, что Моен не раздражалась. Неужели это так сложно — хоть разок забыть о прилепленной слюнями маске и взорваться хорошенько? Вскочить, взвиться юлой и посмотреть так кристально-ненавистно, что кровь в жилах не столько застынет, сколько в обратную сторону пойдёт, снова к сердцу.       Но девочка не реагировала и тактику менять не собиралась. Как, в принципе, и Хенсен-младший, ведь коль уж взялся, так борись.

***

      Всякий раз, когда она оказывалась рядом, Эд чувствовал себя отвратительно. Сразу начинала болеть голова, желудок крутило. Лёгкие словно раздувало до состояния переполненного воздушного шарика, и каждый вздох грозился быть последним. Его ладони потели, а колени неосознанно подгибались. И всё из-за трепещущей в каждом сантиметре тела неприязни, что так опасно граничит с ненавистью. И всё из-за девчонки.       Неслыханная глупость — не любить людей до тошноты. Но Моен отныне не являлась человеком.       Она — гибрид всех мысленных уродств, всех детских и взрослых обид. Она и её тонкое тело приводят к катастрофам, она и её странный голос служат началом катаклизмам.       Она и… всё в ней убивают людей. Не физически, так морально, потому что люди эти, сталкиваясь с Элисой, тут же заживо сгорают от дикой антипатии. Да и как может симпатизировать тот, кто во всех делах идеален своим перфекционизмом? Даже в ланче, в долбаном приёме пищи она умудряется разложить всё по сторонам, разгоняя горох к гороху, а морковь к моркови. Спина натянута ниткой, вилка идёт ровно по угловым разметкам. И ведь даже каблуком случайно не стукнет, даже не подавится ни разу.       Вот и сейчас сидит как на игле. Вся такая вытянутая и чудесная, глазки опущены вниз, на раскиданный по ингредиентам ужин. Реснички слегка дрожат. Губки жмутся. А пальчики всё сильнее и сильнее сдавливают вилку.       В голове у парня побелевшие пальцы Моен — его руки, а вилка — девичья шея. Она у Элисы тоненькая, так что, если бы он вдруг обхватил её, соприкасаясь средними и большими пальцами противоположных рук, осталось бы очень, очень много места.       Он бы сдавил ей глотку, сдавил до хрипа беспомощного, до испуга в глазах синих, до пропитанного ужасом «отпусти». А он бы не отпускал. Не отпускал, потому что наконец почуял власть над ней — над самой непокорной девицей, и терять желанное ощущение превосходства не собирался. Слишком дорого оно ему обошлось, чтобы так бездарно всё потерять.       Взгляд злых своей чернотой глаз скользил и скользил по открытой шее, когда в голове вдруг ясным пятном мелькнуло: а как девочка выглядит, когда её целуют в надключичную ямку? Прикрывает ли глаза, облизывает ли губы? Или же специально задирает повыше голову, открываясь полностью в попытке получить большее? В голове одна за другой вырисовывались сумасшедшие картины, и сердце стучалось скорее и скорее, а дыхание напрочь сбивалось, вызывая дикое головокружение. Тахикардию. Сердечный приступ. Летальный исход.       Ей бы подошли засосы. Магнус, очевидно, никогда и ни за что не поставит их на мраморной статуе, а вот Эджилл бы изрядно постарался. Оставил бы отметины цвета бордового, наливного, чтобы видеть, как Эсла упрямо злится, разглядывая зацветшие пятна, а самому после гневной тирады парировать, напоминая, что к чему. Она бы наверняка покраснела после услышанного. Как тогда, при первой встрече.       Блять, как же она тогда улыбалась. Такие улыбки только у детей бывают: чистые-чистые, смущённые, наивные. Губки её растянулись в прямую линию, а на щеке появилось подобие ямочки. Впервые, кажется, Эджилл видел такую светлую улыбку. И впервые, кажется, сердце его поперхнулось чёрной, как смоль, кровью.       А это шерстяное платье, облизывающее все изгибы тонкого полотна, и этот чёртов высокий хвост… Парню никогда не нравились подобные причёски, но на Моен, казалось, ничто не могло выглядеть плохо. Она привлекательна и с хвостом, и с колосками, и с распущенными, но особенно Эду нравилось, когда девочка передние прядки аккуратными косичками убирала назад, тем самым открывая вид на идеальной формы лицо.       И всё же, есть в ней что-то… что-то такое странно-красивое, притягивающее своей неразгаданностью, тайной. То ли дело в волосах, что снегопадом касаются изящных плеч, в ресницах взволнованно трепещущих, в губах цвета винного, чем-то схожего с оттенком крови пролитой; то ли причина кроется в её поведении: ни одна из существующих не вела себя так, как ведёт это белокурое создание.       Эсла, она… не играет. В этом, наверное, причина бойни в голове: Эсла просто не играет с ним. Не притворяется в отсутствии интереса, не надевает маску той, что безразличен Эд. Ей он действительно… действительно безразличен; Эджилл абсолютно не волнует Моен, и это…       …убивает,       потому что она, как раз-таки, его волнует. Очень, очень, очень, очень       сильно.       Его волнует, почему она не ест сейчас. Почему глаза свои синие не поднимает, почему всю неделю напряжённая ходит, почему спину так поломано-ровно держит, а ужин по ингредиентам раскидывает. Почему не смотрит. Почему молчит, почему игнорирует, почему не обращает внимание, почему… почему и ещё миллион, нескончаемый миллион раз почему.       Каждое её действие сопровождалось глухим вопросом, и чем больше времени проходило, тем сильнее разрасталась эта дыра непонимания. Эджилл, который всегда — всегда — знал, что происходит, сейчас терялся в догадках. И голова его теперь не была легка, и сам он как будто отяжелел морально. Словно этот треклятый камень с её именем, что поселился давным-давно на уровне сердца, весил тонну. Тонну сомнений, неуверенности и страха, что всё пойдёт ко дну из-за неё —       из-за Элисабеты Моен. Возлюбленной брата, которая своей идеальностью убивает бессмертного.       Она свалилась на голову, как первый снег, и с тех пор никто больше лета не видел. Да что там, лета. Весны. Осени, хоть чего-нибудь, кроме лютой зимы. И только начинает слышаться треск льдов, как вдруг Моен вытворит что-то, отчего голова кругом.       Кругом.       На все сто восемьдесят, и единственный возможный в таком случае треск — это треск его собственного эго и позвоночника.       Её бы раз приручить, и больше никогда не спускать с рук. Нет награды лучше, чем любовь той, что нос воротит и дураком называет. Наверняка, если девочка осмеливается на такой шаг, то любит потом всем сердцем: горячо и неоправданно сильно. И Эджиллу это безусловно по вкусу. Как и сама…       — Эсла, — слышится со стороны, и Эд вздрагивает, роняя вилку. Раздаётся характерный лязг.       Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет, нет. Это не его сейчас мысли были, не его сейчас сердце клокотало, не его… не его это всё.       Дышать нечем. Вдох-выдох-выдох-выдох-вдох-вдох-вдох-вдох. Как дышать? Он не помнит, он не знает.       Сирена. Паникаужаспожар.       Эджилл вскакивает. Стул шумно отъезжает назад, и парень дышит, дышит глубоко через рот, но ничего, ничего не просветляется: кошмары в груди его питаются кислородом. Подрываясь с места, парень мчится к ведущей на задний двор двери, с шумом открывает и со всей плещущейся силой хлопает ею же. Сердце колотится подобно заячьему, ладони взмокли, и тело всё, от пальцев ног до последнего кудрявого волоска на голове, подверглось истеричной тряске. Лёгкие сжались до размера кулака, и каждый вдох делает их меньше и меньше.       Он выбегает на улицу. Выбегает в одной футболке, модных джинсах и кроссовках. Выбегает с температурой под пятьдесят, когда за окном минус двадцать.       Снег валит хлопьями; весь порог заледенел. Холодно. И слишком, слишком снежно для начала декабря.       Эджилл схватился за ажурную ветвь балкона. Подержался немного в попытке угомонить головокружение. Безвольной куклой оторвался. Скривился болезненно, облокачиваясь затылком о стену. Глубоко-глубоко вдохнул холодного воздуха.       Он не думал о Моен. Он не думал о Моен, он не думал о Моен, оннедумалоМоен. Это всё была ошибка, сбой работы мозга. Ни черта не находит он её привлекательной, ни черта Эд не видит в ней особенного. Простая девчонка. Подстилка для брата. Белобрысая идиотка.       И дикий ужас вперемешку с таким же отчаянием засвистели в ушах, схватили за плечи и остервенело встряхнули продрогшее тело. Царапнули коготками покрытую мурашками кожу, оставили раны и плюнули в каждую, запуская яд осознания, что вся рождающаяся мерзость в голове — это не про Эслу.       Это про него.       Про Эджилла Хенсена.       Про человека, который несколько недель не может отвести взгляд от возлюбленной брата. Человека, что каждую ночь, засыпая, видит невесомый облик. И который чувствует непреодолимую, какую-то совершенно дикую тягу.       Идиот, придурок, грязь — это он. А она…       — Эд, — крепкая фигура выруливает из-за угла, и Хенсен накрывает лицо руками. Вскоре Магнус замечает младшего брата и подходит практически вплотную. — Эджилл, твою мать, что это было?       Ничего. Ничего, это было ничего.       Я просто думал о том, как твоей любимой сносит крышу от моих поцелуев.       Эджилл дышит глубоко и шумно. Голова идёт кругом, лёгкие жжёт. Единственная причина, по которой сердце ещё не остановилось, а дыхание, хоть и через раз, но всё же есть, — ненависть. Отборная, выращенная на лучших плантациях души, удобренная таким количеством дерьма, что сама им пропиталась.       Он ненавидел всех. В данный момент, в эту грёбаную секунду ненавидел и Магнуса за его обязательную идеальность во всём, и родителей, что снова пригласили долбаную дуру на ужин, и себя, потому что осёкся и подумал об Эсле так, как думать нельзя ни при каких условиях. Но самый большой кусок достался самой Моен, безусловно. За её блядские белые волосы, мягкую кожу и картинное тело. За её вежливость, беспричинное счастье и полную незаинтересованность в Эджилле.       Он ненавидел. Ненавидел, ненавидел, ненавидел, ненавидел и ещё миллион раз ненавидел каждую упавшую снежинку, потому что тут же хотелось высунуть язык и попробовать её на вкус. Наверняка Моен ощущается так же. Сначала холодно-холодно, а на кончике языка тает.       — Эд, — Магнус коснулся крепкого плеча, — что с тобой происходит?       — Со мной всё в порядке, — шипит, брезгливо сбрасывая руку. — У меня всё отлично, — парень отшатнулся от брата. Нос его сморщен слегка, верхняя губа напряжена в отторгающем жесте. Всё тело напряжено. Весь мозг сопротивляется.       Магнус шумно выдохнул, опуская голову. Слегка покачал ею, впиваясь разочарованным взглядом в покрытый льдом кафель. Засвистел ветер, и брат, грустно усмехнувшись, посмотрел на съеженного от страха Эда.       Глаза в глаза. Карий в карий, кровь в кровь. Он хочет знать, что происходит с тобой, Эджилл, и оттого ты лишь боязливей прячешь это внутрь. Ещё глубже, чем было, в саму селезёнку запихиваешь Эслу и её мерзкий образ, ведь именно этот орган уничтожает чужеродные клетки, ведь именно он выделяет антитела; ведь он справится с этим вирусом.       — Я хрен знает, что говорить, — наконец произносит Магнус после затяжного молчания. Он слегка ёжится, отводя взгляд на припорошённые снегом верхушки деревьев, и тяжело вздыхает. — Что-то происходит, а ты не говоришь, что. Избегаешь меня, в школе не здороваешься, со своими дружками вечно зависаешь. Плюс ещё и Эслу пытаешься обидеть, — парень посмотрел на брата. — В чём проблема?       В твоей девушке.       В тебе.       Во мне.       Эджилл ухмыльнулся. По-злобному так, как ухмыляются задиры, когда обижаемый допустил оплошность. Он улыбнулся и почувствовал лёгкий укол меж лёгких. Наверное, язвы гниющие начали проступать. Наверное, скинув одежду, всё тело будет в раздутых дырах.       — Настучала твоя подружка, значит. А с виду кажется такой храброй, независимой, — по спине пробежались мурашки, и Эд вздрогнул. Магнус, вновь тяжело вздохнув, снял с себя куртку и накинул на плечи брата, на что тот тут же скинул одежду и скривился: — мне не нужны подачки.       — Какие подачки, Эд, ты больной? На улице минус двадцать, ты в футболке. На мне хотя бы свитер, — он молча смотрел на не двигающегося юношу. Взгляд последнего — пустой и обезображенный безмыслием — устремился вперёд, на движущуюся от ветра качель. Куртка валялась внизу, и ни один не собирался её поднимать. — Эсла не жаловалась. Она никогда не скажет о таком.       — Тогда кто тебе сказал? Хотя нет, погоди, я знаю героя, — он фыркнул. — Наверняка пидорковатый Лео доложил. Я же видел, как вы разговаривали. Сначала подумал, что он шары катит, а потом вспомнил, что этот супермен в гейской рубашке — лучший друг твоей блондиночки, и так навряд ли поступит.       — Откуда в тебе столько пренебрежения к людям? Ты с какого момента стал таким злым? — Эджилл резко повернулся на брата. Лицо его было потерянным, бесконечно непонимающим и совсем, совсем разочарованным. Захотелось вдруг засмеяться. И сразу же заплакать.       Почему он стал таким злым?       Дайте-ка подумать.       Кажется, дорогой братец, всё из-за того, что расту я под твоими лучами. Ведь ты — герой, ты — гордость. У Хенсена-старшего всё лучшее: оценки, положение в школе, машина, девушка. Особенно девушка.       Блять, да подумать только! Впервые в жизни Эджилл поперхнулся, увидав девчонку, а она принадлежит брату. Она — его любовь. Его мир, его… всё.       Нет. Магнус не относится к ней, как к целому миру. А Эд бы только так и смотрел на неё. Но, увы, нельзя. Ведь Эсла предназначена для брата. Идеальное идеальному, как говорится! Сохраняем баланс Вселенной, господа!       И так со всем. И так во всём.       Он стал злым, потому что впервые в жизни почувствовал желание принадлежать касте «идеального», а места все оказались заняты. Вот и приходится топтаться на месте. Вот и приходится радоваться своему положению, хотя радоваться тут нечему: окружение состоит из дебилов и легкодоступных девочек, которые строят из себя невесть знает что. Окружение состоит из грязи. А хочется вверх, к чистоте. А его не пускают.       Хенсен устало накрыл лицо ладонями. Всё горело: и душа, и мосты, соединяющие с нормальным — а то есть, без присутствия Моен — прошлым, и сам он. Хотелось плюнуть и сбежать, скрыться от происходящего ужаса. От свирепо оголяющей клыки ненависти, от хруста переломанных рёбер при каждом вздохе.       — Мне нужно к Виктору, — звучный голос колется в руках и осколками долетает до брата. Ещё немного постояв с закрытым лицом, ещё немного набираясь сил для надевания маски, Эд наконец отлепил ладони и, спокойно поворачиваясь, пошёл по направлению к соседскому дому.

***

      Эджилл ненавидел Эслу.       Эд не любил школу оттого сильней, что каждый день приходилось видеть эту грёбаную дуру. Такую счастливую-счастливую, улыбающуюся во все зубы. Смеющуюся с новыми друзьями-чудиками, обнимающуюся с Магнусом на втором этаже. Элиса вливалась во все коллективы, в которых только появлялась. Даже некоторые фрики считали её неплохой девчонкой, хотя Эджилл — самый уважаемый участник компании — всё активнее начал проявлять мнимое отвращение. Он фыркал, когда девушка отвечала, он смеялся, когда та не принимала мяч на волейболе. Он делал всё, лишь бы не чувствовать то, что ощущал всё время.       Просто так легче. Легче презрительно плеваться, специально не обращать внимания, а если и смотреть, то только со всей той гадкой неприязнью, что Эд чувствует по отношению к себе. Ругаться, передразнивать, пытаться задеть, обидеть, довести до слёз.       Просто легче издеваться, чем чувствовать сухость в глотке каждый раз, когда футболка её задирается из-за прыжка. Когда губы её растягиваются в красивую линию, когда синие глаза смотрят с восхищением, а голос уверенно-спокойный, размеренный. Когда она вся вытягивается словно по струночке.       Ненависть оттого легче любви, что не нужно слабость свою проявлять. Ненависть оттого легче любви, что возникает от бессилия.       Вот и сейчас, пока Эсла на ходу завязывает высокий хвост, Эджилл чувствует отвращение. И он всеми жилками ненавидит эти четыре сантиметра оголённой кожи, потому что не находит желания отвести взгляд от трёх родинок рядом с линией резинки шорт.       Живот у неё красивый, плоский. Идеальный, по коллективному мнению чертей. Вот бы…       — Лео смотрит, — безучастно произносит Виктор, отбивая пол физкультурного зала баскетбольным мячом. Парень незаинтересованно оглядывает застывшего друга и хмыкает.       — Ненавижу её. Просто вымораживает, — Эджилл моргнул, всё ещё глядя на приготовившуюся к подаче девушку. — Ты посмотри, какая мерзкая. Принцесса хренова. Что она о себе возомнила? — Хенсен фыркнул.       — Не знаю, что конкретно она о себе думает, но будь я девочкой, я бы определённо хотел оказаться на её месте, — надутый мяч соприкоснулся с лакированной древесиной, и раздавшийся стук слышится пушечным выстрелом.       — Это ещё почему? — Хенсен хмуро повернулся на друга. Вик равнодушно пожал плечами.       — Кто же не хочет оказаться на месте той, в которую влюблены оба Хенсена?       Сердце ёкнуло. В ногах как-то резко похолодело, и Эджилл, в очередной раз застыв, шумно выдохнул.       — Я не влюблён в Моен, — голос звучит неживо. Как у робота, то есть, механически, натянуто.       Взгляд Виктора скептичен. Скептичен и, что самое ужасное, пропитан недоверием.       — Я не влюблён в Моен, — повторяет тише. — Я не могу в неё…       — Хенсен, Андерсен, уйдите с поля! — Эд хотел было повернуться на учителя физкультуры, но глаза, как назло, зацепились за белоснежную Моен. И терпкое ощущение проигрыша ледяной ладонью провело по изнанке рёбер.       Изящное тело облачено в волейбольные шорты и серую футболку, на острых коленочках — повязки, чтобы падать было не больно. Волосы в хвосте. Вид максимально сосредоточенный. От Эслы веет уверенностью и умиротворённостью, от Моен исходит какое-то совершенно необъяснимое чувство, разгадать которое так хочется, что все остальные желания меркнут.       — Хенсен!       Эсла маслянисто повернулась на вкопанного Эда.       Секунда — и взгляды столкнулись.       Ещё одна — и кислород показался фосгеном.       Ещё три — и в спинном мозге рождается осознание: Виктор…       Девушка смотрит без отрывки, как будто сканворд решить пытается. Глазки её слегка прищурены, губы расслаблены. Она вновь вытянулась, выпрямилась, стала схожей с повернутым в профиль листком бумаги: такой же белой, прямой и тонюсенькой.       В её взгляде не пляшут черти. В её взгляде не танцует интерес. В нём лишь бесконечное, бесконечное непонимание и что-то ещё, но что — это остаётся секретом.       — Очнись ты, блять, — шикает сквозь стиснутые зубы Виктор, роняя мяч прямо на ногу другу. Эд вздрагивает и замаргивается, словно в глаз что-то попало. — Пошли в раздевалку, идиот.

***

      Хенсен молился, чтобы на сегодняшней вечеринке её не оказалось. Чтобы они с Магнусом предпочли тихое уединение друг другом, чтобы Эсла с чудиками сходила куда-нибудь в кино, чтобы… она просто здесь не появлялась, потому что вечеринки фриков — это, в первую очередь, огромное количество алкоголя, развратных игр и дури. Мешать Моен с этой грязью не хотелось. Ляпать руки её присутствием — тоже.       Он перестал появляться на занятиях с тех самых пор, когда в голову метким ударом пришлась мерзость слов Виктора; когда еле живой орган с аортой забился противоречиво быстро. Прошло две с половиной недели, и Хенсен всячески старался избегать случайной встречи с Моен.       Он просто боялся. Боялся столкнуться с ней и взорваться от накопившихся эмоций, от чувств — таких незнакомых, чуждых, совсем, совсем непонятных. Он боялся допустить ошибку, потерять всё. Потерять брата.       Сумасшествие. Ситуация, в которой оказался Хенсен-младший, — самое настоящее сумасшествие. Люди не должны… чувствовать тех, кто принадлежит другим, люди не должны рушить чужое счастье ради своего спокойствия.       Жаль, только, что признаёт сей факт только мозг, а до сердца доходит совершенно иная информация. Вот вам, пожалуйста, и игра в сломанный телефон на практике.       С начала вечеринки прошло около часа, а Эд до сих пор с одним стаканом сидит. Не пьёт даже, лишь иногда горло смачивает. Не хочется, потому что. Потому что интуиция подсказывает не напиваться в стельку.       Привычно развалившись в кожаном кресле, Эджилл лениво наблюдал за беседой. В последнее время школа кишела сплетнями, и ни фрики, ни третьекурсники не могли успокоиться. Видеть две стороны мирно переговаривающимися было в новинку, потому Хенсен не вмешивался, лишь молча регулируя поток разговоров.       — Один достоверный источник передал, что Зена беременна, — хихикает светленькая девочка, ладонью прикрывая неказистый рот. Слышатся удивлённые вздохи, и к горлу подкатывает отвращение. Детский сад.       Всё тянется мимо, словно каждое слово, каждую деталь привязали к нитке, и тянут, тянут за собой жестяной банкой по неровному асфальту. Слышится лязг и дребезг. Хочется злиться.       Разговоры здесь пустые, и люди тоже. Музыка громка, чтобы тишину внутреннюю заглушить; алкоголя много, чтобы образы перед глазами двоиться начали, тем самым отметая грозность одиночества.       А за окном потеплело. Близится Рождество, до Нового года всего полторы недели, а снег почему-то подтаял. Впервые за столько лет зима тёплой выдаётся, даже шапку носить не нужно.       Шум, гам, голоса. Все такие неприятные, мерзкие.       Устал. Ой, как устал, невозможно, невыносимо устал. И каждый вздох даётся с трудом.       Откинув гудящую тишиной голову на спинку кресла, Эд закрыл глаза и шумно выдохнул. Бессилие ломило тело, предвкушение бедственности ядом мешалось со слюной. Почему-то хотелось уйти, и желание оттого крепчало, что выделялось на контрасте повседневности: обычно вечеринки Хенсен любил больше жизни и ни одной не пропускал. Сейчас… будто вещи изменились. Даже пить не хочется, хотя раньше он ежедневно умирал от жажды.       Глупости. Надуманное это всё, несуществующее. Просто на душе паршиво стало, вот и ищет название болячке.       …хотя сам прекрасно знает её имя.       — Эд, — знакомый голос заставил открыть глаза, — а ты почему спор-то отменил? Не понравилась? — фрик улыбнулся, и Хенсен наконец понял, почему компания так называется.       — Если мы говорим о Моен, то, во-первых, это не вашего ума дело. А во-вторых, Эсла — девушка Магнуса, — парень вновь погрузился в темноту, прочищая горло. Говорить было сложно. Думать — ещё труднее. — Не буду же я трахать любимую брата.       — Во всяком случае, ты упустил немного.       О, да. Немного, совсем капельку, чуть-чуть. Подумаешь! Какая мелочь — упустить ту, что сносит крышу и заставляет всё ходуном ходить.       Господи, дай сил справиться с этим всем.       В коридоре раздался вой голосов, и Эджилл, скривившись, поднял голову. Кучка второкурсников и ребят постарше поутихла, и нужно было что-то придумать. Мысль пришла моментально. Положив пустую бутылку из-под пива на стол, Хенсен, слегка улыбнувшись, оглядел оживший народ.       — Играем?       — Наконец-то! — Вильда довольно захлопала в ладоши. Сидящий рядом Виктор нахмурился, глядя другу за спину. Эд опасливо обернулся. — Сначала на желание, дальше — как пойдёт. Чур я первая!       Твою же…       Моен. Моен, Моен, Моен, Моен, Моенмоенмоенмоенмоенмоенмоен, и больше ничего. Четыре буквы пляшут, водят хоровод, встают по углам черепушки. И сердце хочет стошниться жидкостью чёрной, консистенцией схожей на нефть, но на деле являющейся душой.       — Блять…       Несмело улыбаясь Магнусу, что так удачно пригрел руку на игольной талии, девушка оглядывает полный малолетних пьяниц зал. Ищет кого-то. На секунду всё внутри морозится от одной лишь мысли, что синие глаза выискивают его карие, но следом за сиюминутной надеждой приходит душащее опустошение.       Она высматривала Лео и Листу — лучших друзей. А на него даже не взглянула.       Стиснув кулаки, Эд резко развернулся. Желваки заиграли, челюсть напряжена до зубной крошки. Глаза пустые. Злые, как у собаки голодной, и всё такие же бездумные. Взглядом чертя краткую линию, Эджилл вдруг осушает содержимое деформированного от сжатия стаканчика и хмурится.       Спокойно. Главное — сохранять трезвость ума и подавить то, что всколыхнулось раненой птицей, вскочило на дыбы вблизи сердца. Запихнуть уродство глубоко-глубоко, в отдельно отведённую коробку с красной подписью «не трожь: убьёт», а после отключить чувства.       В комнате так шумно. Играет громко модная музыка, в темноте сверкают разноцветные огни. У всех настроение весёлое, новогоднее. Близится Рождество, и все эти пустышки ждут, но чего — неизвестно. Чуда? Чудес не бывает. А если бы и были, то их бы — всех присутствующих — явно обошло стороной: сказка случается лишь с теми, кто достоин. Кто сохранил душу светлой, а мысли ясными, кто жил по совести и верил в лучшее. Фрики не такие. Эджилл — тем более.       Бутылочка делает последние обороты и останавливается на каком-то третьекурснике. Хитро закусив губу, Вильда слегка покачала головой.       — Даже не знаю, что загадать… — блондиночка медленно провела кончиком языка по губам. — Кажется, на той неделе ты обсуждал, что Наоми горячо выглядит в юбке. Давай проверим, как хорошо будешь выглядеть в ней ты? В юбке, а не в Наоми, — она презрительно улыбнулась, пепеля третьекурсника фирменно-отторгающим взглядом. — Мое желание: поменяйся одеждой с Наом.       Эджилл устало накрыл глаза ладонью под смех играющих. Хотелось пить и вырвать себе глотку одновременно. Тяжело вздохнув, парень отлепил руку от лица и, оглядывая пол, быстро выцепил закрытую бутылку пива. Не утруждаясь даже налить в стакан, он быстро избавился от крышки и сделал внушительный глоток. Черти потихоньку умолкали.       Игра была бессмысленной, как, впрочем, и всё, чем занимались фрики; как и всё, что предлагал Эд. Зачем он пошёл на эту глупость — неизвестно. Понятно лишь одно: и так недолюбливающие друг друга фрики и третьекурсники умолкали, а Хенсен, как главарь, должен был придумать что-нибудь, что поможет хоть как-нибудь сблизиться и, желательно, не приведёт к драке. Бутылочка — единственный проверенный вариант.       Отгремел десятый раунд, и за это время успело перецеловаться огромное количество народу; Вильда села на колени к Эду, а сам парень выпил порядка двух с половиной бутылок. Всё шло своим чередом, пока третьекурсники не заулюлюкали, глядя Хенсену за спину. Эджилл обернулся.       И сердце его лопнуло, и лёгкие порвались. Хранившие молчание дьяволы вдруг вспрыгнули, затанцевали в солнечном сплетении, облепили рёбра. Стоило только пьяному разуму увидеть Эслу, как внутри всё свело судорогой; парня затошнило чувствами.       — Примете в игру? — Магнус улыбается чисто, без всякой задней мысли. Его рука всё так же покоится на обтянутой платьем талии Моен, и от этого хочется кинуть бутылку в ближайшую стену.       — Одного тебя?       — Нас четверых. Эсла, Листа и Лео тоже играть будут, — Хенсен перехватил запутанный взгляд младшего брата и добродушно кивнул головой. Эджилл скривился, игнорируя подкатывающую тошноту.       — Не думаю, что твоей блондиночке понравятся наши игры, — Эд брезгливо сощурил глаза на вытянутую Эслу. Та фыркнула. — Здесь нет желаний по типу «полей цветочки» или «назови пять черт, которые делают этого человека особенным».       — Не переживай, я быстро адаптируюсь, — небрежно кидает она, проходя за Магнусом. Девочка садится почти напротив Эда, на бывшее место Вильды.       — Играем? — спрашивает Магнус, довольно потирая ладони. Эд кратко переглядывается с Виктором в надежде на полное понимание ситуации друга. И Вик, безусловно, понимает. Это у них будто врождённое — чувствовать бойню внутри. Чувствовать, осознавать и принимать. Не осуждать. Кажется, даже если кто-то из этой двоицы убьёт человека, другой поможет решить проблему, а перед судом станет как алиби.       И сейчас, в данную секунду, Виктору Андерсену хватило одного мимолётного взгляда, чтобы понять: дело — дрянь.       — Мы играем на желание, — Вильда заелозила. Эджилл раздражённо выдохнул. — И раз уж пришли, то, будьте добры, выполняйте задания. Если боитесь, то лучше уйдите. Желательно, с вечеринки, — она самодовольно откинула светлые волосы за плечо.       Эсла слегка поёжилась. Совсем слегка выпрямилась в попытке найти поддерживающую линию, вздёрнула тонкий подбородок и прямо посмотрела на Листу. Взглядом что-то ей сказала.       Залезть бы к тебе в голову, Моен, да прочитать все мысли.       Эджилл следил за ней в открытую, как обычно делал на уроках. Разглядывал каждую черту, рассматривал каждый волосок и каждую ресничку, и прислушивался. Прислушивался, хотя этого и не требовалось: начавшееся землетрясение ощущалось тряской всего тела.       На секунду она поднимает глаза, и взгляды их пересекаются. Сначала становится непосильно страшно, мурашки бегут по спине, в глотке пересыхает, а потом…       потом позвонками чуется: прав. Прав, прав, конечно, прав. Тут думать особо не надо, чтобы понять. Тут нужно только сознание потерять, чтобы признать проигрыш.       Моен поджимает губы и отводит глаза на хохочущего Магнуса. Оглядывает его неоправданно быстро, словно намеренно игнорируя черту какую-то, а затем выдыхает и вновь выпрямляется.       Бутылочка крутится и останавливается на Луи — третьекурснике, бывшем близком друге Магнуса.       Наоми задумчиво щурится, оглядывая всех присутствующих. Затем резко восторженно приоткрывает рот и улыбается.       — Луи, поцелуй новенького.       В компании замолчали. Единственный шум — шум бьющей по ушам музыки, крики веселящихся и клокотание сердца Эджилла.       — Магнуса? — слышится неловкое спустя минуту тишины.       — Нет, этого, в гейской рубашке.       — Ничего это не гейская рубашка! — взвился Лео. Парень загнанно захлопал глазами, вдыхая и выдыхая через рот. Он неуверенно переводил испуганный взгляд с Луи на Эслу, и на секунду парнишу становится жаль. Но всего на секунду, дальше Эд снова свалился в пучину безразличия.       — Либо целуйся, либо проваливай.       Лео дрожаще поднялся и подошёл к спокойному Луи. Секунда — и действие выполнено.       Хенсен-младший фыркнул. Хорошо, что его репутация достаточно высока, чтобы участники не предлагали такие второсортные действия.       Последующая игра пролетала мимо. Тело наконец начало хмелеть, и во рту появился привычный привкус идиотии. Ничего, кроме напряжённой Эслы, не замечалось, и каждый божий раз, когда Эд устало накрывал веки ладонью, образ девушки пламенем возгорался в темноте. Чёрт его знает, где Моен ярче — здесь, в кромешной тьме, или же в реальности. Сердце билось то быстро, то забывало вообще о нужде биения. И это сводило с ума.       Сидеть вблизи к ней невозможно. Эсла словно радиация, заразившейся которой, человек медленно умирает. Теряет волосы, зубы, сдирает с себя кожу. Теряет рассудок и способность здраво мыслить. А после…       После умирает от остановки сердца.       Телефон издал оповещающий звук, и Эджилл, быстро вытягивая новенький смартфон из кармана, слепо смотрит на яркий экран. Потребовалось несколько секунд, прежде чем взгляд сфокусировался на пришедшем уведомлении.

      От Кого: Вик       Прекрати пить.

      Эд скривился.       Кому: Вик       Отъебись, имею право.

      От Кого: Вик       Ты сейчас всё испортишь.

      Эджилл непонимающе поднял глаза на Виктора, на что последний лишь в привычной, удушающе-спокойной манере пожал плечами и улыбнулся уголком рта. Задумал что-то, и это изрядно напрягало Хенсена: каждый раз, когда в голове у друга появлялся какой-то план, он всегда приводил к неприятностям. И Эд бы отговорил Виктора, но… сил нет. Да и желания тоже; создается впечатление, что хуже, чем сейчас, дела обстоять не могут. Поэтому парень, тяжело вздыхая, отставил бутылку на пол и откинул голову на спинку кресла.       Будь что будет. Сопротивляться всё равно бессмысленно: если Вик задумал, то он любой ценой воплотит мысль в реальность.       Бутылочка прокручивается последний раз, и третьекурсники взревают. Прикрывший глаза Эджилл лениво приподнимает голову и с каким-то странным чувством отмечает, что стеклянное горлышко указывает на Лею.       Лея никогда особо не привлекала Хенсена, зато ей он всегда нравился. Не младший, правда. Старший. Увы, несправедливый рок судьбы раскидал карты таким образом, что на плечах Майклсон оказались извечные погоны близкой подруги.       — Лея! — её подружка-фрик будто вспыхивает, хлопая в ладоши от восторга, и Майклсон напрягает шею, хмурясь. Взгляд её — прямой и чем-то испуганный — направлен прямиком на светящееся лучами ликования лицо подруги, и, словно считывая мысли, Лея резко охает и быстро мотает головой. — Поцелуй Магнуса.       — Да ни за что! — выпаливает девушка моментально. Игроки затихли.       — Игра становится интере-есне-ей, — нараспев тянет Вильда, языком цепляя острый клычок. — Кажется, Ли, у тебя нет выбора? Целуй или проваливай, крошка.       Лея, тяжело дыша через приоткрытый рот, оглянулась на подружку. Посмотрела на неё предательски-горячо, опасливо эмоционально, а потом встала, одёрнув короткую юбочку, и бросила ненавистное:       — Тогда я сваливаю.       Эджилл усмехнулся. Происходящий цирк, безусловно, забавлял, но и действовал на нервы тоже: изначально казавшиеся безобидными действия сейчас походили скорее на издевательства, и это Хенсену явно не нравилось. Ему это не нравилось ещё как минимум потому, что на каждого издевающегося найдётся своё желание, а поскольку Эд и стал зачинщиком всей происходящей ахинеи, то именно на его плечи ляжет весь груз сумасшествия. Выглядеть дураком Эду не хотелось. Чувствовать себя таковым — тоже.       Лея суетливо пыталась уйти, когда в гулкой тишине компании неожиданно прозвучало:       — Это всего лишь поцелуй, Ли. Забей.       Что?       — Что? — переспрашивает девушка, непонимающе хлопая глазами.       — Да, мне бы тоже хотелось узнать, какого хера? — Эд окончательно поднялся корпусом. Вильда успокаивающе заёрзала, и это лишь сильнее распалило парня, потому в следующую секунду он спихнул с себя обтянутое блеклым платьем тело. Вильда приглушённо пискнула, но Эджилл, казалось, не замечал ничего, кроме изумлённого лица Эслы и добродушной улыбки брата.       — Это игра, — Магнус пожал плечами.       — Целоваться ты с ней тоже по-игрушечному будешь?       — Остынь, Хенсен, — щекотливо-спокойно произносит Эсла, откидываясь на спинку кресла со сложенными на груди руками. Эд хмурится. Её прищуренный взгляд не отрывается от застывшего Магнуса, и чем дольше он молчит, тем лисее становится ухмылка. — Кажется, твоему брату нужно выполнить действие.       Магнус поворачивается на Моен, и та поднимает светлые бровки, слегка склоняя голову. Улыбается чисто, а затем шепчет с вызовом: «Иди».       И Магнус встаёт. Под улюлюкание всех собравшихся, под вскрики только что присоединившихся к игре он встаёт, слегка отдёргивая серую футболку, и подходит к обездвиженной Лее. Механически быстро облизывая губы, прикасается к её щеке ладонью и, наконец, целует.       Чёртова Моен превращается в статую. Глаза её синие без остановки впиваются клинками в пару, и даже с расстояния Эджилла видно, как возгораются морозные рисунки на радужке. Они возгораются, образуя пепел хитрости. Пепел ядовитой идеи и чего-то такого, что загадкой ложится на воспалённый мозг парня.       Эджилл болезненно хмурится, вглядываясь в омут девичий. Ему, безусловно, не жаль Моен. Но он сожалеет. Сожалеет, что пташке приходится смотреть на это недоразумение, сожалеет, что каждое отбитое мгновение поцелуя выдёргивает из красивых крыльев перья; что изначально саркастичная улыбка пропитывается неприязнью. И хочется её защитить. Вот так просто вскочить с места, приблизиться вплотную к Эсле и обнять крепко. Поцеловать в макушку. Вобрать в себя её ярко-красное, болючее и оголённое «ай», снова подарить ей непробиваемый щит и… самому встать на оборону.       Эсла тихо засмеялась. Глаза свои чудесные опустила вниз, на острые коленочки, и быстро-быстро, будто стараясь оставить жест незамеченным, облизнула накрашенные губы.       Сердце у Эда сжалось. Превратилось в хлебную крошку то ли от увиденной трещины, то ли от того, что в следующую секунду Моен подняла взгляд и голо-голо, совсем ничем не прикрываясь, посмотрела на Хенсена-младшего.       И тайна вмиг разрешилась.       И тем секретным ингредиентом, что спать неделями не давал, оказалась бесконечная, бесконечная усталость. Вымученная улыбка сползала с правильного лица, и Эсла тяжело вздохнула, не отрывая глаз от сидевшего напротив Эда. Было в этом взгляде что-то такое интимное, что-то непозволительно близкое. Что-то, что дыхание крало и сердце мокрой тряпкой выжимало. Эджилл понимающе поджал губы.       А толпа всё гудит и гудит. Смеются ребята, хохочут: забава-то первоклассная, отборная. Музыка не утихает.       Вскоре Магнус отходит от обмякшей Леи и довольно оборачивается на аплодирующую толпу. Кланяятся, как после грандиозного выступления. С лукавой улыбкой оглядывая каждого своего зрителя, Магнус вскоре натыкается взглядом на Эда, и свет, коим старший был озарен, моментально гаснет.       Глаза в глаза, карий в карий, кровь в кровь.       Какой же ты клоун.       Нелепое своею силою чувство презрения прорывается сквозь фырк и змеиный прищур, и Эд, ухмыльнувшись, разочарованно качает головой. Любое рождающееся чувство проходит сквозь хмельную мясорубку, и частички эти в момент разрастаются в размерах, занимая любое свободное пространство. Внутри всё жжёт. Магнус слегка нахмурился.       — Кажется, сейчас моя очередь, — слышится напротив, и оба Хенсена оборачиваются.       Эсла потянулась к бутылочке. На лице — спокойствие и умиротворённость, словно весь произошедший цирк — плод чей-то больной фантазии, и на деле ничего не случилось. Девушка облизывает губы и, заправляя белую прядку за ухо, бегло оглядывает замерших. Просчитывает что-то. Затем затихает и со вздохом поворачивает стеклянное горлышко.       — Хенсен, на тебя показывает, — Эсла в упор смотрит на Магнуса. Улыбаясь морозно, девушка выжидающе поднимает брови, и только парень делает несмелый шаг, как вдруг взгляд стреляет назад, за спину идущему. — Эджилл?       Эджилл? Какой ещё Э…       О,       Боже.       Парень слегка хмурится, игнорируя давящий ком ужаса. Лицо остаётся непроницаемо, и лишь карие, почти чёрные глаза пытливо смотрят на Моен.       — Да ни за что! — Магнус резко поворачивается на сидящего брата, а затем ровно также разворачивается на вставшую Эслу. — Вы не…       — Это всего лишь игра, Хенсен. Расслабься, — Виктор скользко улыбнулся.       А Моен, тем временем, кошкой подкралась ближе. Остановилась напротив сидящего Эда и высокомерно, но при-тор-но-мед-лен-но подняла острый подбородок. Прохладным взглядом касаясь его бездумного, Эсла спокойно выдохнула возгоревшийся пепел.       — Играем? — роняет лёгкое. Эд тихо, без единой эмоции оглядывает тонкое тело, и, вновь возвращаясь к синеве чарующей, беззвучно встаёт.       Глаза в глаза.       Синий в карий,       сердце в сердце.       И её — целовать? Ту, что неделю за неделей называл дурой, белой крысой и выскочкой?       И её — обижать? Ту, что словно невидимо для других шагнула вперёд, и теперь дыханием своим угольным касается кадыка мужского?       — Ты всё ещё можешь выбрать кого-нибудь другого, — Эджилл тягуче-сладостно, карамельно-горячо проводит ладонью по шёлковой щеке, и сердце, забиваясь, прочно попадаёт в паутину рёбер. Эсла следует за прикосновением и тяжело прикрывает глаза.       — Хорошая идея, — шепчет девочка прежде, чем Хенсен со скрытой улыбкой наклоняется и окончательно теряет себя.       Помада на вкус как конфета. А может, дело вовсе не в помаде, а в губах, но привкус этот терпкий, разбавленный дрожжами хмельными, действует на нервную систему и парализует здравый смысл. Напуганное до плача сердце его окончательно вязнет в паутине чувств, и чем ощутимее становятся прикосновения Моен, тем ближе подползает паук со страшным, непроизносимым названием на «в».       Эджилл слегка прикусил девичью губу, и Эсла, вздрогнув, шире приоткрывает рот. Секунда — и его язык касается её, и по телам обоих проходит ток. Льдина чувств их тает в месте соединения языков, и вместо ожидаемого яда оба ощущают что-то, что действием схоже с сильным алкоголем на голодный желудок. Голова идёт ходуном, рассудок закрывает глаза на происходящее, и всё, всё кажется нереальным.       Когда её тёплая ладонь скользит по крепкой шее, цепляя ноготками позвонки, Эджилл окончательно сходит с ума. Одной рукой прижимая к себе за бумажную талию, второй парень зарывается в светлые волосы и, пропуская сквозь пальцы прядки, сжимает кулак. Нездоровая тишина в голове мешается с испуганным криком сердца, и всё внутри давится.       Хочется ближе.       Моен нужна ближе. Так — прильнув друг к другу — слишком далеко.       Моен хочется ближе. Куда-то на уровень крови, под кожу. Смешать четыре буквы с элементами крови — по букве на каждый: М для лейкоцитов, О для тромбоцитов, Е эритроцитам, а Н на лифмоциты оставить. И пусть теперь она справляется со всем, пусть она переносит воздух, убивает вирусы и поддерживает в его теле жизнь.       Другое не надо.       Других не надо.       Надо — вот так.       Эсла прижимается ближе, и её бедра вплотную касаются его. Миг — и Моен замирает. Пытается выпрямиться, вырваться отчего-то, отойти. Эджилл, чувствуя трепет птички, разжимает кулак и замедляется. Проводит аккуратно языком по опухшей губе, вбирает привкус сумасшествия и сладости, а затем, отрываясь, дарит самый последний, и оттого самый нежный поцелуй в уголочек рта.       Прикоснувшись к его лбу своим, Эсла забывает о нужде дыхания. Пелена эта, что только что на глаза осела, вирусом проникает в организм. Заставляет сердце задыхаться в ударах, а температуру подскочить под девяносто. Кровь не то что бурлит — она давным-давно вскипела и теперь жжёт кожу изнутри.       Её руки покоятся на шее парня. И если бы раньше Эсла постаралась схватить Эда за горло, сдавить до синих губ, то сейчас единственное желание — нарисовать на коже затейливый рисунок, написать что-то тайное.       Его руки покоятся на рёбрах девушки. И если бы раньше Эджилл постарался надавить злобно-крепко, переломать всё к чертям, то сейчас единственное желание — провести большими пальцами вверх, словно скользя по струнам скрипки.       Глаза у обоих закрыты. Оба дышут сбивчиво, в унисон вдыхая и выдыхая. И что-то страшное в этой прелести рождается, и что-то промозглое хочет ворваться.       Слышится первый хлопок. Следом за ним — ещё один, а после аплодисментов становится так много, что хрустальная оболочка, возникшая меж двумя и остальным миром, с треском рушится. Девушка, встрепенувшись в руках, испуганно отлетает. Узкая ладонь тянется к губам, но Эсла тут же отдёргивает себя и, выпрямившись до хруста, разворачивается и быстро выходит из комнаты. Даже не удостаивает взгляда.       Эджилла словно по голове ударили. Звуки все, что возникают в комнате, все голоса двоятся и тают, а картинки меняются с подозрительно медленной скоростью. Дыхание… а кому оно к чёрту сдалось?       Паук, он…       Моргая перебивчиво, Эд приоткрывает рот и с какой-то детской глупостью смотрит на всех. На Магнуса, что дышит разъярённо, на довольных игроков, на Лею, Вильду, фриков, третьекурсников. И в этом всём — во всех присутствующих людях — ощущается что-то такое неродное, совсем, совсем не близкое. Из вечеринок и пьянок песком вдруг сыпется бессмыслие, и вся жизнь как будто просветилась лучами глупости.       Испытав неподдельное «нужное», былое «необходимое» кажется несмешной шуткой.       А Моен…       Моен.       Моен ушла.       Блять, Моен!       Эджилл сорвался с места. Пулей вылетая из зала, он побежал в коридор. Её пуховик ярко-красный. Если висит, то нуж… Не висит, блять, Моен ушла!       Хенсен сорвал первую попавшуюся куртку с вешалки, нацепил на плечи, молниеносно открыл дверь и выскочил на улицу. В голове — звон, в груди — дребезг. Оглядываясь по сторонам, парень пытался выцепить хоть что-то, хоть какой-нибудь силуэт. Хаотично соображая, вспоминая хотя бы примерное направление дома Эслы, Эд громко ругнулся и выбежал вперёд, на дорогу.       — Ну куда ты пошла-а, идиотина, — парень больно схватился за корни волос. — Что же ты как черепаха-то не ходишь? — Хенсен быстрым шагом прошёлся вдоль переулка, что слева, а затем, чертыхнувшись, развернулся и побежал в обратную сторону.       — Моен! — кричит в пустоту. — Моен, ну твою же мать! Моен! — пролетая мимо тёмного закоулка, Эд бросает мимолётный взгляд на пустую площадку и резко, словно в стенку врезавшись, останавливается. Медленно поворачивает голову, промаргиваясь. Выдыхает.       Эсла сидит, облокотившись головой о цепочку качелей, когда на соседнее место падает тяжело дышащее тело. Девушка даже головы не повернула. А Хенсену и не надо: почему-то сейчас меньше всего хотелось встречаться с ней взглядом.       Так они и сидели. Каждый смотрит перед собой, каждый думает о чём-то. И нет необходимости делиться мыслями: самое важное — тишину — они уже поделили. Этого достаточно.       Моен тяжело вздохнула, и Эд, упёршись кроссовками в резиновое покрытые, откинул голову назад.       — Ты не такой уж и мудак, — Эджилл повернулся на девушку, и взгляды их пересеклись. Моен слабо улыбнулась.       — Сама-то в это веришь? — спрашивает после короткой паузы.       — Нет, — Эсла фыркнула, — но в тебе определённо есть задатки неплохого человека.       — Спасибо за комплимент. Очень мило с твоей стороны.       И снова тишина. Кружащее осознание правильности момента сводило с ума, и слова — те самые, что так давно грелись меж шейных позвонков — подступали комом.       Эд устало закрыл глаза.       — Эсла, ты мне небезразлична, — он немного помолчал, переводя дыхание. Смотреть на Моен не хотелось: парень заранее знал выражение лица. — Не знаю точно, что это такое, но каждый раз, когда я смотрю на тебя, у меня… будто слюна выделяется. Чёрт его знает, почему: то ли от предвкушения рвоты, то ли от того, что… по-другому на тебя реагировать невозможно, — Эджилл хмыкнул, накрывая лицо руками. — Иногда кажется, что я тебя готов уничтожить. А в следующую секунду думаю, как круто было бы тебя поцеловать. А потом вспоминаю, что ты встречаешься с братом, и хочется себя ударить за такие мысли. А потом случается ещё что-то, и я опять представляю тебя рядом. Это сводит с ума, — парень повернулся на Эслу. — Как это называется, Моен? Когда не можешь думать ни о чём ином, кроме как о девушке брата? Кроме как… о тебе?       Девочка смотрела сначала так пытливо, словно в нутро гниющее пыталась заглянуть. Большие глаза её скользили по точёному профилю, и каждая открывающаяся черта отзывалась болью отборной, пугающей своей чистотой. Почему-то только сейчас заметились его родинки на щеке, его чёткая линия челюсти, взбитые наверх кудрявые волосы. Эсла, безусловно, видела это всё раньше, но велика разница между «увидеть» и «заметить».       Светлые брови слегка приподнялись болезненно, сдвинулись чуть-чуть. Эсла приоткрыла губы и, замаргиваясь, опустила взгляд на ладони. Затем снова, быстро и отчаянно посмотрела на неподвижного парня и только вдохнула воздуха, чтобы сказать, как тут же… остановилась. Выдохнула дрожаще. Повернулась корпусом вперёд, параллельно Эду. И обессиленно, с сожалением прикрыла рот.       — Ошибка, — шепчет спустя минуты молчания. Эсла облизнула середину губ и сжала ледяные и трясущиеся ладони в кулак.       Взгляды их не встречаются: Эджилл давно глаза закрыл, а девочка смотрела перед собой, на выкрашенную в красный деревяшку.       — Это называется ошибкой.       А затем Моен встала и быстро ушла. Оставляя Эда с тем, что у него и было.       С огромным уродливым ничем.       С отвратительными гигантскими чувствами.       Чёрт его знает, сколько он так просидел — задрав голову кверху, устремляя взгляд бездумный в простреленное звёздами небо, — когда на соседнюю качель плюхнулся Виктор. Друг сразу же достал сигарету и вложил в покрасневшую от холода ладонь Эда. Последний благодарно кивнул и, поджигая зажигалкой из кармана чьей-то куртки, закурил.       — Она назвала мои чувства ошибкой.       — Дерьмово.       — Не то слово, — Эджилл, затянувшись как можно сильнее, повернулся на Виктора и передал ему сигарету. Виктор приподнёс самокрутку к губам. — Я сказал, что у меня во рту всегда слюны много, когда я смотрю на неё. И что не понимаю, почему: то ли потому, что меня сейчас стошнит, то ли потому, что это Моен.       — Дерьмово, — повторяет парень, передавая сигарету и отвечая на пустой взгляд друга. Они вновь замолкают.       Один взгляд. Один голый взгляд объясняет ситуацию лучше, чем множество наполненных смыслом слов. И Эд за это бесконечно благодарен. Сил элементарно не осталось объяснять. Да и… желания, тоже.       — Насколько сильно я облажался? — Эджилл слегка улыбнулся. В глазах — карих, тёплых льдом — виднелся надлом.       — На достаточно, чтобы назвать тебя идиотом, — Вик встал и, выкидывая сигарету, устало выдохнул: — пойдём, герой.       Эджилл безвольной куклой поднялся с качели. Кости все его переломанные полетели вниз, к ногам, и захотелось вдруг всему телу свалиться на землю. Шаги давались труднее и труднее, а дыхание… а его не осталось. Как и сердца: паук этот ужасный, с именем страшным, уничтожил всё, кроме аорты.       — Что за план-то был?       — Не дать тебе напиться до беспамятства, — Виктор, вновь встретившись взглядом с другом, улыбнулся. Эд беззвучно и утомлённо рассмеялся.       — Хочу отмыться от этого дерьма, — Хенсен тяжело вздохнул после длительной паузы. Он пнул носком кроссовки камушек, и покачал головой. — Кажется, я вообще ничего правильно сделать не могу: ни сыном хорошим быть не получается, ни братом, ни учеником. Даже влю…       Эджилл застыл. Виктор непонимающе обернулся.       Вот оно — название болячки.       Вот они — силы озвучить.       Рухнуло в организме что-то, чует. Прорвано плотину. Теперь волна бесполезного ужаса хочет смыть всё выстроенное и крепко треснутое. Хочет забиться в каждую щёлочку, царапинку, дать жизнь росткам страха. И Эджилл…       против.       Он против, потому что бояться бессмысленно. Как и пытаться подавить. Ничего хорошего не выходит в обоих случаях, так зачем… зачем себя обманывать? Это же ведь накатит потом, это же ведь потом уничтожит, потому что не будешь ожидать, что чувства насколько сильны, что выросли так на дрожжах тихого ужаса.       Это бессмысленно и глупо.       Это удел слабаков.       А Эджилл теперь не такой.       И вот, что понятно стало: влюбиться не страшно. Страшно — признать.       — Пойдём домой, — говорит тихо, с покорной улыбкой. Виктор молчит немного, пытается понять причину возникшей паузы, но затем лишь хмыкает и кивает. — Тебе сообщение пришло, — Эджилл взглядом указывает на телефон и со спокойной улыбкой проходит мимо.       А на улице ночь, звёзды сияют. На плечах покоится чья-то куртка, во рту привкус табачный, и на душе ясно. Парень вдохнул глубоко-глубоко, до разрыва лёгких и шумно выдохнул, прикрывая глаза.       Ему не нравилась Элисабета Моен.       Он был в неё влюблён.

***

      От кого: Лео       Виктор, а мы собираемся вообще ему рассказывать?

      Кому: Лео       Оставь. Сама всё сделает.