Ошибка

Понедельник, 9:50.

Середина августа.

      Идеальная.       Элисабета Моен знала, что она идеальна. Что волосы её белоснежные подстрижены ровно, макияж выполнен без единого изъяна, а одежда отглажена до хруста. Что тугие ботиночки на невысоком каблучке блестят на летнем солнышке, а аккуратная сумка как никогда вписывается в тщательно подобранный образ. Осанка поломано-кукольная, и взгляд спокойный. Как у удава спокойный.       …мёртвого, причём, удава.       Элисабета Моен знала, что выглядит идеально, потому что по-иному быть не могло: вся предыдущая ночь прошла в скрупулёзной подготовке к началу нового — а к тому же, ещё и выпускного — учебного года. Всё то время, что она должна была спать, Эсла потратила на себя. На одежду, в которой планировала появиться в ближайшие учебные дни, на тетради, в которых собиралась писать, на учебники. С ненормальным, схожим с маниакальным рвением она раскладывала давно разложенные книги; Моен трижды перекрашивала идеально накрашенные ногти, потому что навязчивая идея о собственном несовершенстве застряла где-то близко к ушам, и каждую минуту, каждую отбитую секунду транслировалась одна и та же мысль.       Недостаточно.       Недостаточно хороша. Недостаточно совершенно сложена одежда, недостаточно гладкие волосы, недостаточно худая и симпатичная. И всю ту ночь — все восемь часов — Моен пыталась скрыть несуществующие изъяны за показным идеальным. Всю ночь она выбирала, как лучше накраситься и какую прическу сделать, в чём пойти и как себя вести. Под утро, наряду с изматывающей слабостью, Эсла чувствовала тонкий, едва ощутимый привкус превосходства.       Итак, к началу учебного года Эсла была подготовлена более, чем хорошо. И выглядела она лучше, чем отлично. Держалась восхитительно, может лишь иногда прикрывая горящие от бессонницы глаза.       Дул лёгкий прохладный ветерок. В воздухе пахло разгаром лета, и не хотелось даже думать, что скоро вся зелень резко окрасится в жёлтые оттенки, после чего и вовсе угаснет. Полетят листья, и это всегда удивляло Моен: как можно быть такими красивыми и живыми в одном месяце, а на следующий уже валяться мертвыми и сухими? Слышался ненавязчивый шелест деревьев. Было хорошо.       — Боже! — Листа качнулась на каблуках туфелек и нетерпеливо подняла тонкое запястье подруги. Её узенькие, чем-то схожие с лисьими серые глазки устремились на круглый циферблат. — Я убью Лео, — девушка раздражённо вздохнула, — клянусь королевской семьёй, убью. До норвежского осталось десять минут, а этого… Эвансена до сих пор нет, — она помолчала, украдкой заправляя рыжие волосы за ушко. Затем прицыкнула и закрыла глаза. — Если мы опоздаем на первый урок в новом учебном году…       — Мы не опоздаем, — Эсла посмотрела на подругу и улыбнулась в ответ на напряженный взгляд. — Он же написал, что скоро будет.       — Я просто боюсь, что из-за его прогулов мы пролабаем стипендию…       — О, ещё чего! — Моен переплела их с Листой пальцы и принялась качать рукой. Мечтательно закатив глаза, Эсла прикусила нижнюю губу. На языке завертелся приторный вишнёвый вкус блеска. — В следующем году мы в это время будем в штатах. Ты будешь изучать дизайн, Лео — архитектуру, а я биоинформатику. Будем жить втроём и никогда никуда не опаздывать, потому что Эвансену можно будет в любой момент дать смачный подзатыльник, — Эсла зажмурилась, — или пинка под зад.       — Я уже жду момента, когда мы осуществим нашу мечту, — Листа счастливо улыбнулась. На левой щеке появилась неглубокая ямочка, и Моен, также улыбаясь в ответ, шутливо ткнула в неё пальцем. — Но если эта гусеница не приползёт через минуту, я его удушу.       — Либо мы просто пойдём в класс.       — Нет, мы дождёмся, я его изобью и только тогда зайдём в класс. У нас будет отговорка: скажем, что на Лео напали.       Эсла заливисто засмеялась.       Она любила Листу. Всем сердцем любила, так, как не любила ещё ни одну подругу. У них заладилось с самого начала, когда эта взбалмошная, иной раз излишне активная девочка протянула маленькую ладонь в приветственном жесте и сразу же пригласила на какую-то вечеринку у какого-то одноклассника. Как позже оказалось, того парня звали Лео, а «вечеринкой» они называли домашние посиделки с киномарафоном и большим количеством азиатской еды.       Как-то так всё и началось. С одной бессонной из-за просмотров фильмов и безостановочных разговоров ночи. Затем последовала череда постоянных посиделок у Эвансена дома, совместного приготовления еды и заданий к следующему учебному дню, и сейчас они оказались там, где и следовало ожидать: на твердой середине близкой дружбы.       Однако, несмотря на всю духовную близость ребят, были у них троих секреты, которые никто не знал. И дело совсем не в недоверии… просто то, что они скрывали, было тёмным и уродливым. А их дружба была светлой и без изъянов. И никакие бытовые проблемы не шли врозь с тем, о чём они предпочитали не говорить.       По крайней мере, так было у Эслы. То, что моментами переворачивалось где-то на дне желудка, чёрными когтями цепляя кожу изнутри, могло разрушить её совершенный образ, а такого Моен допустить не могла ни при каком раскладе.       Какая разница, что происходит внутри? Пока это остаётся где-то на глубине, не затрагивая идеальный внешний мир, об этом говорить не стоит. Не стоит лишний раз тревожить то, что тревожит тебя ежеминутно.       Эсла повернулась к Листе. Уставшим взглядом водя по знакомому лицу, Моен слегка поджала губы и сгорбилась. Туго заплетенные белоснежные волосы змейками скользнули по тонким плечам, и Моен заправила выбившуюся из причёски прядку за ухо. Ларсен цыкнула, раздражённо вздохнув.       — Листа, — умиротворённо произносит девушка. Подруга фокусирует неспокойный взгляд на бледном личике, и вопросительно поднимает брови. — Повторяй за мной.       Моен медленно прикрыла глаза. Глубоко, до треска грудной клетки вдохнув, она задержала воздух в лёгких на несколько секунд, после чего постепенно выдохнула через приоткрытый рот. Затем ещё раз глубоко вдохнула и вновь задержала дыхание. На дольше, чем обычно.       На дольше, чем в любой раз, когда она оказывалась на публике.       Эсле всегда нравилось больше выдыхать, чем вдыхать. Ей нравилось жжение лёгких, нравилось, как колет во всём теле каждый раз, когда девушка принципиально не дышит. Это приводило мысли в порядок. Словно кислород мешал думать структурировано, словно он назло путал и перемешивал весь трепетно созданный порядок. Сейчас структурированное мышление было необходимо: где-то между третьим и четвёртым позвонками засело скулящее чувство подвоха. Нечто еле ощутимое шептало, что эта показная идеальность, трепетно воссозданная ночью, должна была вот-вот разойтись по швам. Вопрос только — отчего?       Где-то на задворках слышался шум приближающейся компании, но Эсла всё также стояла лицом к подруге с крепко зажатыми глазами. И не было никакого желания оборачиваться до тех пор, пока Листа, ойкнув, не выдохнула с шумом.       — Твою мать, — шепнула тихо. Моен мгновенно раскрыло глаза и непонимающе посмотрела на вкопанную девушку.       — Что…       Моен обернулась.       В школьный двор вошла улюлюкающая компания фриков. Они всегда были шумными, но сегодня внутри каждого словно разорвалась петарда, и хлопок этот выходил звучным криком. Они шли развязно, говоря наперебой и наперебой горланя о каких-то нелепых вещах. В шуме невозможно было выцепить ни единого предложения: все звуки смешивались, образуя один огромный снежный ком, который свалился почему-то на плечи Эслы.       Девушка запутанно оглядела всю компанию в попытке найти причину веселья. Очевидно, что-то произошло: навряд ли все тринадцать человек так радуются первому опозданию или началу учебного года.       — Какого хрена они так шумят? — Моен нахмурилась. Вновь оглянувшись на побледневшую подругу, девушка вздохнула. Светлые брови взмыли вверх, прорезая бледную кожу неглубокими морщинками, и Эсла слегка откинула голову. — Забыла, как они выглядят, или что?       Листа перевела затравленный взгляд на подругу. Уголки объемных губ дёрнулись вверх, но улыбка вышла дрожащей и неуверенной.       — Да что происходит, ты можешь объяснить?       — Я не…       — Моен! — сзади послышался знакомый голос, и девичье сердце ухнуло. Девушка развернулась юлой, отчего тонкие пряди хлестнули по накрашенным губам.       На неё летел Лео. С шикарным букетом цветов, с каким-то нелепым пакетом в руках и сумкой через плечо, он бежал отчаянно и самоотверженно. Его вытянутое лицо покраснело не то от продолжительного бега, не то от стыда перед не терпящей опозданий Листой, но даже несмотря на это парень оставалось всё таким же красивым: светлые, почти прозрачные своей голубизной глаза сверкали ясно-ясно, тонкие губы растянулись в счастливой улыбке, обнажая ряд белых зубов, а веснушчатый нос был слегка сморщен. Спустя несколько секунд тяжёлого бега и заливистого девичьего смеха, Эвансен накинулся на Моен с объятиями. Тут же оторвав подругу от земли, он, крепко держа бумажную талию, закружил девушку. Дыхание его было частым и шумным, а щёки — мокрыми и горячими.       — Моен-н, как я по тебе скучал-л! — прикрикнул парень, наконец поставив фарфоровую куколку на землю. Он оглядел её с ног до головы, придерживая за плечи, и широко улыбнулся. — Месяц не виделись, а ощущение, будто сто лет прошло.       — Я тоже скучала, — Эсла выпятила нижнюю губу, складывая бровки домиком.       — Лео, я надеру тебе задницу, если мы прямо сейчас не пойдём в кабинет, я серьёзно.       — И по тебе тоже скучал, любовь моя! — парень послал ей воздушный поцелуй, после чего сразу же получил по руке. — Ай! — он обиженно отодвинулся, потирая место удара. — Фрики тоже опаздывают, и что? Вот только мы войдём и нам ничего не будет, а им Хельга устроит взбучку, — Лео довольно ухмыльнулся.       — Нам-то ничего не будет? — Эсла склонила голову. — Мы опаздывали весь конец прошлого учебного года, если ты вдруг забыл.       — Именно поэтому, крошка, — он игриво подмигнул, — у меня есть это!       Секунда — и роскошный букет цветов взмыл вверх. Лео гордо смотрел на замолчавших девочек, довольно кивая и морща нос.       — Ты идиот, — нарушая немую паузы произнесла Листа. Эсла прикрыла узкой ладонью улыбку.       — Знаю. Обольстительный идиот.       — Нам нужно идти.       — Но фрики…       — На то они и фрики, Лео. Пусть стоят и курят дальше, а мы и так уже на добрые семь минут опоздали.       — Из-за тебя, кстати! — Листа схватила друга за рукав и быстро потащила вперёд. — Ещё и упираться вздумал.       Эсла улыбнулась. Прикрыв глаза, она, тяжело вдохнув, повела головой вслед течению ветра. Пахло летом. Августом, пахло приближающимися изменениями и тяжелым учебным годом. По коже пробежались мурашки, когда летнее дыхание запуталось в белых прядях. Эсла слегка поёжилась, на секунду жалея, что не взяла с собой никакого джемпера, но затем расслабилась и наконец раскрыла синие, с сжавшимся от ясного света зрачком, глаза.       Нужно идти.       Пересиливая желание украдкой глянуть на фриков, Моен расправила плечи и двинулась вперёд. Осанка — горделиво-величественная, весь торс напряжён до лёгкого подрагивания; в глазах плещется настолько приторное умиротворение, настолько сильное спокойствие, что любой заглядывающий не сразу поймёт: по-настоящему ли девушка так беспечна, или это всего лишь трюк, чтобы скрыть внутренний развал? Моен шла размеренно, как будто ступала по воде. Она делала так каждый раз, когда проходила мимо компании Эджилла.       Почему-то в голове прочно засела мысль, что фрики постоянно смотрят на неё. Начиная с декабря прошлого года, когда Эд уехал учиться в Лондон, Эслу начало преследовать два чувства: чувство уязвлённости и сожаления. И оба они были так сильны, что иной раз не давали слышать собственных мыслей; они словно разрастались на дрожжах времени, и чем больше дней отбивало, тем более объемным становилось тесто обострившихся ощущений. Моен изо дня в день преследовала идея совершенства, в голове засела навязчивая установка выглядеть и вести себя достойно, потому что в любой момент может встретиться кто-нибудь из компании Эда, и ему всё донесут. По крайней мере, Виктор точно.       Поэтому с Андерсоном она старалась не пересекаться. Глупо, конечно, безумно глупо и Эсла никогда не признается вслух, но Виктора она действительно избегала. Шла теми путями, которыми никогда не ходит он, на физкультуре держалась холодно и неприступно, хотя, очевидно, в этом не было нужды. Вик всё равно не собирался с ней разговаривать. Не собирался выуживать, почему она тогда отказала и повела как последняя идиотка, почему потом встала и ушла.       Почему плакала, когда они пересеклись после вечеринки.       Он не собирался спрашивать, но эта вечная паранойя, что застанут врасплох, не давала Моен нормально вдохнуть. И каждый раз, когда девушка оказывалась на публике, она буквально леденела, становясь схожей скорее с искусно вымощенной скульптурой, нежели с живым человеком.       Листа и Лео стояли у двери, о чём-то взволнованно переговариваясь, когда Моен только взошла на ступеньки. И тут же…       …тут же почувствовала укол знакомого клинка. По позвоночнику вверх поднялась ледяная волна взгляда, в лопатках закололо. Эсла остановилась, слепо глядя на мгновенно замолчавших друзей, и еле заметно свела брови. Вдыхая рвано, девушка осторожно, будто в замедленной съёмке, начала поворачивать голову.       — Моен! — Лео быстро сбежал по лестнице, перетягивая внимание подруги на себя. Эсла заморгалась, всё ещё чувствуя, как прожигается кожа. — Мы опаздываем, а ты головой вертишь. Быстро! — крепко схватив узенькую ладонь, парень потащил Моен вверх, не давая даже обернуться.       Так они и забежали в школу: из троих двое были бледны от ужаса, а третья — потеряна и смущена, с огромной дырой вдоль позвонков.       — Быстрее, быстрее! — крикнула Листа, криво заворачивая на повороте. Она почти упала, но Лео успел вовремя её придержать.       Кабинет Хельги — учительницы норвежского — находился на третьем этаже, в крыле. Это был самый отдалённый и, по случайному совпадению, самый неприятный кабинет во всей старшей школе Кённингстоун. Только там вместо привычных пастельных оттенков на стенах была выцветшая фиолетовая краска; парты исписаны чёрным маркером, а стоящие в каждом углу растения часто были засохшими.       Никто не любил ни кабинет номер семнадцать, ни Хельгу.       Не то, чтобы Хельга была плохим учителем. Были те, кто искренне считал её одним из лучших преподавателей в школе, просто со своеобразной манерой ведения уроков: немного грубоватой, в некоторых моментах излишне саркастичной и даже несколько издевательской. Были также и те, кто Хельгу ненавидел всем сердцем по той же самой причине. Именно её политика преподавания всегда становилась камнем преткновения. К Хельге нельзя было относиться нейтрально: ты либо её любишь, либо — ненавидишь.       Но было одно критично важное правило: к ней ни за что, ни при каких обстоятельствах, никогда нельзя опаздывать. Иначе — смертная казнь. И то, если повезёт. К слову, троица нарушала правило систематически.       Не специально, конечно. Кто вообще будет специально рушить отношения с самой строгой, бессердечной и хладнокровной учительницей во всей школе? Какой кретин будет собственноручно рвать билет в светлое — а то есть, с наличием стипендии — будущее? Поэтому ребятам приходилось выкручиваться.       Каждый раз, когда дела обстояли хуже положенного, они придумывали что-то новое. Сначала Лео додумался обмотать руку бинтом и принципиально громко, слишком переигрывая, стонал от фантомной боли. Через несколько недель Листе пришлось состричь половину рыжих волос, чтобы рассказать о трагичном случае с защемленной прической.       Эсла никогда не могла придумать что-то такое же оригинальное. Получилось единожды, и то не специально, когда девушка при входе потеряла сознание от удушливого ощущения паники. Хельга тогда так испугалась, что каждое последующее опоздание спускала троице с рук.       В этот раз они вошли без страха — он растворился где-то между пятнадцатым и четырнадцатым кабинетом. С шумом раскрыв дверь, Лео вскинул руки и с широкой улыбкой прошел прямиком к пораженной Хельге.       — Хельга! Мы так скучали!             — Узнаю троицу, — учительница закатила глаза, но мягкая улыбка все-таки тронула губы. — Красивый букет.       — Красивой учительнице красивые цветы!       — Мы специально обошли несколько цветочных, чтобы найти подходящий, — Листа закивала.       — Не сердитесь, пожалуйста. Нам просто хотелось вас порадовать.       — Отлично подмечено, Эсла!       Хельга смотрела на них недолгие три секунды, после чего отмахнулась и попросила пройти на свои места. Ощущение полноценной победы забилось в висках, и троица довольно расселась.       Эсла улыбалась. Так облегченно-искренне изогнула вишневые губки, что покоившийся на личике морозный рисунок оттаивал. Ей было хорошо. Несмотря на жуткую усталость, ломавшую каждую тонкую кость тела, удовлетворение теплым шарфом окутывало мерзлявую шею.       Спустя двадцать минут, когда Хельга разбирала сложные случаи употребления сонорных, девушка наконец отошла от эйфории и заметила напряжение сидевшей рядом Листы. Слегка пихнув подругу в бок, Эсла непонимающе нахмурилась.       — Что происходит?             — Я просто… просто я немного нервничаю, — Листа быстро опустила взгляд на конспект.       — Почему?       — Наверное, ещё не отошла от опоздания. Испугалась, что сейчас получу по самое число и потеряю стипендию. Это важно.       Отговорка отвратительна, и обе это понимают. Листа никогда не переживала о чем-то незначительном так долго — быстрота её мышления меняла картинки мыслей с невероятной скоростью. Эсла об этом знала. И ещё она знала, что нужно было внедриться в проблему глубже, потому что нервозность подруги передавалась ей воздушно-капельным путем.       Она не стала.       Нет сил. Наверное, на это просто нет сил. Как только от тела оттек адреналин и кровь вновь стала чиста, Эсла с каждой минутой всё глубже и глубже погружалась в сомнамбулическое состояние.       Поразительный баланс полного обессилия и восторженно бьющегося сердца заставлял голову гудеть от потерянности. Дурацкое чувство, которое она так не любила, сейчас замещало кислород и поддерживало тонкое тело.       Баланс. Это баланс — а значит, все хорошо ровно так же, как всё плохо.       — Мне нужен кофеин, — Моен потерла горящие глаза и тяжело откинулась на спинку сиденья. Никогда раньше она не позволяла себе сидеть так расслабленно, так непристойно-спокойно, но в тот момент очерственелость казалась чем-то недоступным. Словно… не дотянуться до шаблонного поведения.       Девушка украдкой обвела класс. Выискивала знакомые глаза — хоть какое-нибудь напоминание о необходимости сдерживать себя. Но никого не было. Фрики по какой-то причине отсутствовали.       И это было как никогда кстати.       — Плохо спала? — Листа несмело глянула в сторону подруги.       — Если бы вообще спала. Нужно было…       Быть идеальной. Быть лучшей. Быть Эслой Моен, иначе тревога смешается с сомнением и перекроет последнюю возможность хоть немного, на парочку секунд, но подышать.       — …проверить, что все сделано.       — Какая же ты перфекционистка.

***

      Сидя в глубинке школьного сада, троица громко смеялась над всем тем сюром, который произошел за день. Это было их негласное правило — время после лекций проводить вместе, вне зависимости от тяжести событий. Так просто легче. Не так одиноко, если говорить откровенно. По крайней мере, для Эслы.              Она лежала на коленях у Лео, глядя на высокое небо. Светлые облака плыли плавно, перекрывая настойчивые солнечные лучи. Недалеко шумели деревья и журчал ручей. Было хорошо — впервые так спокойно за отгремевший месяц одиночества.       — Я не знаю, что сегодня произошло с фриками. У меня лекция по черчению с Вильдой и ещё одним уродцем, и сегодня это было что-то невозможное, — Лео закатил глаза, расслабляя прическу Эсле.       — Что не так?       — С твоей прической или фриками?       Эсла легонько шлепнула друга по коленке. Листа захихикала.       — Я серьезно, Эс. Ты как вообще ходишь с такими туго завязанными волосами? У тебя голова не болит?       — Мне не нравится, когда волосы лезут в лицо.       — А мне кажется, ты выглядишь симпатичнее с распущенными, — Листа склонила голову.       — В любом случае, что с фриками?       — А, да черт его знает. Просто постоянно шумели и отвлекались. Даже тот странный патлатый чудик вел себя как-то излишне возбужденно.       — С условием того, что они так и не заявились на норвежский, думаю, они впали в никотиновую эйфорию, — Листа фыркнула, подставляя веснушчатый нос солнцу.       Ветерок скользнул по слабо улыбающемуся лицу Эслы, и девушка измученно прикрыла глаза. Кофе не помогал. Совсем. Это походило на насмешку — месячную усталость перекрывать стаканом капучино.       По крайней мере, она пыталась сделать хоть что-то. Пыталась хоть как-то оставаться в сознании, хотя желание погрузиться в окончательное беспамятство скользило змеей по всему телу.       Нужно просто поспать. Отдохнуть и успокоиться.       — Мне Магнус писал недавно.       — Что? — послышалось громкое в унисон. Эсла лишь кивнула.       — Он реально написал?       — Ага. Что-то в духе «пожалуйста, давай поговорим, я не могу больше без тебя» и прочая ересь.       — Ты… не хочешь с ним встретиться? — Листа осторожно взглянула на напряженного Лео. Парень повел головой.       — Нет. Столько времени прошло — в чем смысл? К тому же, та выходка с Леей…       Мягкий голос дрогнул. Болезненные вибрации прошлись по всему телу, цепляя каждое нервное окончание, и Эсла физически ощутила эту неприязнь. Вспоминать тот день было запрещено в их компании весь прошлый год, с декабря. Это было негласное правило, нарушать которое никто даже и не думал. Вчера же Эсла решила, что боль нужно принять, чтобы отпустить. Игнорирование ни к чему хорошему не приводит.       Уж она-то знает.       — Мы оба сильно облажались, поэтому не думаю, что это будет уместно. К тому же, его слова — глупая манипуляция. Наверняка просто стало скучно.       — Не знаю… не подумай лишнего, я все ещё считаю Магнуса кретином, но мне как-то даже жалко, что все так сложилось. По сути, он лишился и девушки, и брата из-за глупой выходки.       — Листа, прекрати, — Лео неодобряще покачал головой. — Это ни к чему не приведет. Эсла, я на твоей стороне. Не стоит с ним видеться — это пустая трата времени.       — Да я знаю, — девушка приняла положение сидя. Изящно склонив голову, она устало выдохнула и поднялась со скамейки. — Просто решила поделиться. К тому же, с сообщения прошло около двух недель. Так что это правда бессмысленно.       После этого троица замолчала. Не то, чтобы это была дискомфортная тишина — отнюдь. Им просто нужно было подумать — каждому о своем, так, чтобы не тревожить соседа тревогами.       Эсла думала о… обо всем. Наверное. По крайней мере, ей так казалось. Или хотелось в это верить, потому что порой создавалось ощущение полнейшего отсутствия мыслей. И это было пыткой для Моен.       Моен, которая постоянно обо всем думала, прокручивая каждую мысль через извилины мозга, не могла жить с пустотой в черепной коробке. Даже когда алкоголь касался сознания, она всё ещё анализировала вещи. Пусть и немного хаотично. Небрежно. Но она это делала.       Думать — значит контролировать. А это Эсла любила больше всего.       Вернее, в этом она нуждалась больше всего. Ей хватило тех двух раз, когда анализ поступков слетел. И это…       Мерзляво вздрогнув, Моен сильно прикусила язык. Так, чтобы почувствовать металлический привкус. Так, чтобы дрожание тела возобновилось. И она пришла в порядок.       — Каникулы только закончились, а я чувствую себя такой истощенной.       — Ты, кстати, так и не рассказала о своей поездке. Как всё прошло?       Если бы у Моен была способность краснеть — она бы тут же залилась румянцем. Вместо этого девушка лишь плотнее сдавила губы и равнодушно пожала плечами.       — Обычная вылазка к воде. Ничего интересного.       Друзья фыркнули. Наверняка подумали, что это предсказуемо, ведь Эсла не из тех, кто будет отрываться по полной перед сложным годом. Она из тех, кто поедет на дополнительные курсы и будет учиться до потери сознания. Пока мозг не задымится, а тело не обмякнет.       Если бы вы только знали…       Эсла устало потянулась и, оттолкнувшись от скамьи, встала. Ей нужно было домой. В кровать. Отдохнуть. И поучиться. И, наверное, принять ванну со всякими ароматическими штучками.       Да. Ей это определенно надо.       — Я поеду домой. Хочу спать.       — Тебя проводить? — Листа торопливо засобиралась.       — Не стоит. Всё в порядке.       Послав друзьям прощальный поцелуй, Эсла развернулась на каблуках и твердо зашагала по направлении к выходу. На повороте ей показалось, что друзья начали спорить. Вторгаться сил не было — она узнает об этом завтра. А сейчас — просто домой. Подальше от мыслей об озере, слишком мягком покрывале и теплом теле сверху.