Гарри Эванс
31 декабря 2019 г., 06:13
Этот день обещал стать самым жарким за все лето; деревья тяжело клонили свои ветки к земле, будто бы утомленные зноем и полным отсутствием ветра, а дома, казалось, поблекли и как бы замерли в душной атмосфере июльского полудня.
Земля была твердая и горячая, а розы кололи пальцы, но подросток, на коленях сидящий около буйно разросшихся кустов, с завидным упорством продолжал резать и рвать сорняки. Вероятно, только его забота и сделала цветы такими – пышными, будто бы налившимися влагой. В сухом безрадостном пейзаже иссушающего лета эти розы были единственным ярким, живым пятном.
Именно по этой простой причине они являлись большой гордостью хозяйки дома, во дворе которого и сидел подросток, вместо того чтобы проводить время под сенью прохладного дома, попивая лимонад. Собственно, подросток на лимонад надеяться и не смел – он знал, что хозяйка дома, его тетя, скорее сама выйдет по такой несносной погоде в сад, чтобы заняться розами, чем оставит ему хотя бы полстакана охлаждающего напитка. Тяжело вздохнув, парень отер лоб краем футболки и, тихо зашипев оттого, что шипы укололи его незащищенные пальцы, продолжил на секунду прерванное дело.
– Где этот паршивец?! – в полуденной, сонной тишине визгливый голос тетки казался не хуже пожарной сирены, из-за чего черноволосый парень, о котором мы уже упоминали, тут же вздрогнул и оцарапал запущенные в кусты руки еще сильнее. Мелкие порезы налились кровью, но не пустили ее течь дальше по рукам; юноша отнял руки от опасных стеблей и, поднявшись, заглянул в окно гостиной, пытаясь рассмотреть женщину, которая обращалась к нему.
Иными именами, кроме как «паршивец», «мальчишка», «дармоед» и снова «мальчишка», Петунья Дурсль к нему не обращалась. Это была женщина, какую вы можете себе представить, только подумав о домохозяйке и матери семейства: ее блондинистые волосы, завитые крупными кольцами, лежали в высокой прическе на голове, сарафан в цветочек был прикрыт белоснежным фартуком, даже несмотря на то, что ничего Петунья Дурсль готовить не собиралась. Ее вид, несомненно, напоминает вам скорее картинку из набившей оскомину рекламы, но в этом действительно был свой резон:
Миссис Дурсль больше всего на свете боялась, что она может выглядеть каким-либо образом неоднозначно в глазах соседей и всех окружающих ее людей. Ее главной заботой было поддержание пристойности и порядочности собственной жизни, о которой не смогла бы позлословить ни одна охочая до сплетен соседка – все свои силы и энергию она бросала на то, чтобы быть «как все». Идеальная прическа и внешний вид будто бы с картинки, самый прекрасный и ухоженный сад в округе и простая, но выдающаяся семья, с мужем-бизнесменом и любимым сыном – главные предметы гордости и одновременно ценности Петуньи Дурсль, хозяйки дома номер четыре на Тисовой улице.
Но не существует мира без изъянов, и в мире этой прекрасной, уважаемой женщины и матери был один такой изъян. Секрет, который ей бы так хотелось спрятать от чужих глаз и который не получалось утаить никакими способами – то, что заставляло госпожу Петунью изо дня в день злиться и расстраиваться, понимая, что мирок, который она так усердно выстраивала вокруг себя (а заодно вокруг сына и мужа), не мог быть совершенным.
Это досадное недоразумение, лишний винтик в идеальном механизме жизни английского пригорода и доме номер четыре по Тисовой улице, звали Гарри Эванс.
И сейчас он высматривал ее со двора через окно в гостиную.
– Мальчишка! – заприметив его и тут же покраснев от злобы, заговорила женщина, подходя к окну и складывая руки под грудью. – Я сколько раз тебе говорила, что пятно на кухне нужно отмыть?!
– Но, миссис Дурсль... - как можно мягче начал подросток, поправляя неловким движением круглые очки на носу и стараясь неприметно отодрать от ноги один из прицепившихся сорняков, - зеленка очень тяжело отмывается и я не...
– Хватит оправдываться, паршивец! – вновь использовав любимое обращение, оборвала его Петунья и, поморщившись, как от зубной боли, сказала, - Иди переделывай, иначе останешься без ужина. Я хочу, чтобы к приходу Дадлика и Вернона моя кухня сияла! Слышишь, Эванс, сияла!
Довольная собой, хозяйка исчезла в глубине дома, а юноша, глубоко вздохнув и подавив растущее в глубине души чувство безысходной тоски, тоже отправился в дом.
Сколько Гарри себя помнил, к нему всегда относились вот так: с явным пренебрежением, будто он не представлял из себя ничего стоящего, будто был послан Дурслям лишь затем, чтобы до скончания дней исполнять их капризы. Словно Золушка из детской книжки, парень всю свою осознанную жизнь только и делал в этом доме, что мыл, протирал, полол, готовил, драил и вновь и вновь по кругу, бесчисленное количество раз. На самом деле сам факт уборки и вообще дел по дому его не огорчал слишком сильно – когда тело было занято делом, к которому нужно было приложить концентрацию, у него не оставалось обозримых минут, чтобы жалеть себя и думать о своей тяжелой судьбе.
Гарри в доме тетки не любили, это было ясно. С тех пор как он только мог называться «нанятым», то есть в возрасте шести лет, тетя строго-настрого запретила себя так называть. Имя тоже исключилось из возможных вариантов наименования родственницы – на выбор Гарри остались только «хозяйка» и «миссис Дурсль». И, пускай юноша и был неприхотлив и довольно мягок, гордость не позволяла ему унизиться настолько, чтобы называть кого бы то ни было своим хозяином.
Зеленку по паркету разлил еще вчера сын Петуньи – Дадли, в попытке то ли обработать раны, то ли припрятать в полупустой (или, как казалось ему на тот момент, абсолютно пустой) баночке косяк. Дезинфицирующее средство такого пренебрежения к себе не вынесло и с жалобным всхлипом таки поддавшейся толстым пальцам Дурсля-младшего крышки расплескалось по полу. И если отмыть ее с дерева еще было возможно, то, как убрать досадно-зеленые пятна в местах стыка досок, куда тоже затекло, не было ни малейшего представления. Тетка требовала от Гарри невозможного.
Второй, самый страшный секрет Петуньи Дурсль, да и всего достопочтенного семейства в частности, заключался в том, что Гарри Эванс мог делать невозможное реальным.
Вот и сейчас, сидя на полу, в который раз опуская руки в холодную воду с каким-то средством для мытья полов (от этого расцарапанные ладони немилосердно щипало, но парень давным-давно привык к подобным ощущениям) и продолжая тереть кусок пострадавшего паркета тряпкой, Гарри думал только о том, как бы ему хотелось, чтобы этот несносный паркет наконец отмылся, а он смог бы отправиться в свою комнату, где провел бы остаток дня. Желание это было настолько сильным, а движения тряпкой настолько отчаянно-измученными, что сама Вселенная, кажется, решила сжалиться над бедным парнем, и, словно по просьбе парня, пол принял вид, какой имел еще два вечера назад, и стыки больше не зеленели, вызывая неприятные ассоциации со всевозможными грибками и другими неприятными вещами.
Устало вздохнув, Гарри отложил в сторону тряпку и, тяжело поднявшись, отправился во двор, выливать воду. Довольная тетушка тут же направилась инспектировать проделанную работу.
Удивительное лицемерие – Петунья Дурсль ненавидела его за все «ненормальности», которые он создавал неспециально, но при этом закрывала глаза на них, если тот выполнял ее требования. Заставлял полы быть чистыми, заставлял розы цвести даже в самый жаркий июль за последние десять лет, делая двор дома номер четыре самым ярким во всем городке, не то, что на одной жалкой улице. И много-много таких же деталей. Едва ли тетка считала это нормальным, но, пока выполнялись ее требования – пускай даже самые сумасбродные – она была спокойна. Гарри с затаенной тоской ждал, когда его заставят отделять мак от проса и посадить 12 розовых кустов, чтобы не поехать на бал.
Закончив с мытьем полов, Гарри снова вернулся на кухню – ему предстояло выслушать еще одобрение «начальства».
– Уже лучше, – поджав губы, отозвалась Петунья. – Но ты должен был сделать это ещё с утра! Почему я должна следить за каждым твоим шагом и переделывать твою работу?! Неблагодарный мальчишка! Думаешь, мы с Верноном очень хотели, чтобы ты оказался на наших руках? Удружила сестричка, ничего не скажешь... Выносила непонятно от кого, а потом повесила нам на шею и умерла. Ты должен быть благодарен за все, что мы тебе даем, Эванс, слышишь ли ты это, дармоед?
– Я благодарен, миссис Дурсль, – не желая встревать в конфликт, тут же послушно отозвался Гарри. Он привык, что недовольная тетя начинала причитать о его полной бесполезности. Слова о матери задевали и приносили боль, но ему было пятнадцать, и он понимал, что молчание – его единственная возможность нормально провести это лето. Ему нужно было потерпеть до последней недели августа, а там его ждал... его настоящий дом.
Не хотелось, как два года назад, провести последние недели до сентября, прячась от полицейских на вокзалах. Гарри дураком не был, и понимал, что, как бы ему ни хотелось исчезнуть из этого дома, лучших вариантов у него просто не было.
Не было друзей, к которым можно было бы сбежать, не было денег, на которые он мог бы пожить хоть где-то – у него не было ничего. Поэтому приходилось терпеть.
– Уйди с глаз моих, – прижав пальцы к переносице, недовольно отозвалась Петунья, и махнула на него рукой. – Можешь принять душ на втором этаже – но ты помнишь правила. Чтобы до утра я тебя не видела.
– Я понял, – кивнув, Гарри на слегка подрагивающих ногах отправился на второй этаж, где находилась маленькая душевая и его собственная комната.
Ужин, как он и рассчитывал, ему не предполагался. Заскочив в свою комнату – бывшую игровую Дадли, которая досталась Гарри после того, как он просто физически перестал умещаться на топчане в чулане под лестницей – юноша схватил первую попавшуюся чистую футболку, штаны и белье. Подумав, вытащил из чемодана и жесткое, выцветшее полотенце и кусок душистого мыла, после чего с небольшими пожитками отправился приводить себя в порядок.
Правила Гарри помнил на отлично. Заключались они в том, что использовать горячую воду, шампуни и любые вещи, находящиеся в душевой, кроме тех, что он принесет сам, ему было запрещено. Холодная вода больно кусала уставшие, напряженные плечи, ничуть не расслабляя их, а он мылил руки и тело, мечтая как можно быстрее покончить с этим делом. Было холодно, душно и липко – казалось, что вода не смывает пота и усталости, а только причиняет ему боль. Вымыв голову и умывшись, парень, наконец, вылез из-под струй, не забыв смыть все до последней капли мыльной воды и проверить, не оставил ли он в сливе волос. За такую оплошность ему легко могли вновь запретить использовать душ и рассчитывать лишь на короткие умывания под краном на кухне.
Одевался Эванс тоже быстро, предпочитая не заострять внимания на своем внешнем виде: радости не вызывали ни кости, будто бы готовые проткнуть собою его кожу, ни футболка, висящая на нем, как мешок. Правда была в том, что Эванс подрос почти на два дюйма, но растолстеть до размеров Дадли, с чьего плеча ему доставались все вещи, он не мог. Даже несмотря на то, что он быстро вытянулся, Гарри знал, что все еще сильно уступал в росте своим одногодкам, да и вообще не походил на человека, которому... ах да, сегодня... исполняется пятнадцать лет.
В комнате было все так же невыносимо душно, и тело вновь покрылось липким потом, будто он не выбрался только что из ванной. Досадливо скривившись, парень повесил полотенце сушиться на спинку старого колченогого стула, мыло убрал на место, в старый чемодан со сбитыми углами, и упал на постель.
На календаре было только тридцатое июля – значит, ещё целых четыре недели до того дня, когда он сможет уйти из этого дома. Пускай, ему пришлось бы каждый день искалывать руки о розы, а потом получать незаслуженные нагоняи от нелюбимой родственницы…всеми мыслями Эванс был уже давно не здесь.
Правда была в том, что необычные способности, к которым крайне лицемерно относилась его тетушка, не были просто шарлатанством или единичным чудом. Он был Волшебником. Пока что еще совсем юным, но, как Гарри нравилось иногда мечтать, в будущем вполне успешным и счастливым. Но, чтобы стать успешным и независимым, нужно иметь достойное волшебное образование?
Гарри получал такое образование – уже в этом сентябре он отправлялся на пятый курс обучения в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс. Это было в действительности чудесное, наполненное магией место: лестницы там двигались по своему желанию, двери обладали строптивыми характерами и могли исчезнуть прямо у тебя под носом, а нарисованные на картинах люди, кажется, жили своей жизнью. Это был настоящий дом, в который Гарри с нетерпением хотелось вернуться, несмотря на то, что порой ему и там приходилось трудно.
Учился Гарри на факультете, где испокон веков, кажется, недолюбливали таких как он – выращенных немагами (магглами) волшебников. Эванс считался на факультете чем-то вроде диковинной зверушки: кроме него там не было ни одной «грязнокровки». Так звали тех, кто был рожден не магами. К сожалению, сказать что-то в опровержение юноша просто не мог, ведь он даже не знал, кто его мать. Тетя Петунья никогда не называла даже ее имени, говорила лишь, что она была тоже из «ненормальных» (стало быть, волшебников), и отличалась отвратительным характером. Что пошла по кривой дорожке. Что родила его неизвестно от кого. Что нелепо умерла, перед этим бросив его ей, Петунье, но умерла наверняка из-за своих дурных наклонностей и всей этой магии.
Знаний об отце у него и вовсе не было. Поэтому на Слизерине его, мягко сказать, недолюбливали.
Но что Гарри было до их насмешек, презрения и легких издевательств, когда у него в распоряжении был целый волшебный замок и библиотека с несчетным количеством книг? Никакие злые языки, ни «свои», ни «чужие» (потому что на Гриффиндоре, исконно враждебном Слизерину факультете, его не любили только из-за принадлежности к «зелено-серебристым») не могли заставить Эванса разлюбить Хогвартс, его вековые стены, его пьянящий, искрящийся магией воздух... Ничего не значили неуважающие его сокурсники, посмеивающиеся над тем, как сильно он любил скалистый шотландский пейзаж, окружающий замок, и Черное озеро.
Никакие опасности и нелепые случайности, приводившие к катастрофам, не заставляли его разлюбить школу.
Дело было в том, что Хогвартс ежегодно попадал в какие-то передряги с того самого дня, когда вместе с Гарри под его многовековые своды вошел для такой же учебы, Невилл Лонгботтом – Мальчик-Который-Выжил. Еще будучи младенцем, его однокурсник умудрился победить темного мага, чье имя старались не произносить (а в подземельных гостиных Слизерина именовали не иначе, как Темный Лорд), за что получил славу и любовь всех жителей Великобритании, оставшись фактически сиротой в ту зловещую Хеллоуинскую ночь 1981 года. И, казалось бы, вместе со смертью главного злодея должны закончиться и приключения? Но, казалось, с момента поступления на Гриффиндор Невилл только и делал, что приманивал к себе – да и ко всей школе, впрочем, тоже – одни неприятности.
И Гарри, на самом деле, несколько побаивался того, что его могло ждать в этом учебном году, потому что еще в июне Невилл уверял всех, что присутствовал при возрождении того самого неназываемого Темного Лорда, и, при условии, что это было бы правдой, Эванса, как «паршивую овцу», ждали в этом году большие проблемы на собственном факультете. И СОВы, которые предстояло сдавать в конце года, были совсем ни при чем.
Но он все равно невыносимо хотел в Хогвартс. Ощущение невозможности колдовать (это было запрещено на каникулах, да и вообще по Статуту о Секретности) душило юношу, и он ощущал себя почти что инвалидом, которого внезапно лишили одного из способов соприкосновения с миром. Учебники, палочку и все хотя бы немножко магические вещи Дурсли у него отобрали и закрыли в чулане – конечно же, Гарри ночами пробирался туда и забирал нужные ему для выполнения летних домашних заданий учебники и писчие принадлежности,– и лето его проходило необыкновенно скучно (читать почти заученный наизусть учебник было мучением, и он маялся от безделья, закончив со всеми эссе еще в первые две недели вынужденного заточения на Тисовой). Было невыносимо тяжело ждать, когда дни, прекратят свой бег, и позволят ему, наконец, вновь окунуться в мир, частью которого он бесконечно сильно хотел стать. Гарри зачеркивал дни на самостоятельно нарисованном календаре, томясь в ожидании конца августа.
Сегодняшний день был помечен маленьким кружочком – снова вспомнив об этом, Эванс только грустно вздохнул и отвернулся к стене. Его пятнадцатый день рождения, на самом деле, такой же унылый, жаркий и мучительный день, как и все до этого. Он еще в одиннадцать перестал ждать от него какого-то чуда, а теперь, четыре года спустя, так и вовсе лишь усмехался.
Даже учитывая то, что магия существовала, свое волшебное вмешательство в его жизнь она, видимо, уже прекратила. Она не привела к нему кого-то, кто мог бы заменить ему родителей (или хотя бы одного!), когда он в одиночестве переживал страшные часы болезненного бреда у себя в чулане, не подарила ему друзей и приключений с переходом на магическую сторону жизни – кажется, в жизни Эванса наоборот лишь прибавилось людей, которые ненавидели его просто за сам факт его существования – и не дала никакой сердечной привязанности.
Он был оглушающе одинок, и сколько бы времени не проходило, это в его жизни оставалось неизменным. Гарри давно вырос из возраста, когда нужда в ком-то – хоть ком-нибудь, о, Мерлин! – давила его тисками, заставляя плакать в подушку ночами, закусывая уголок тонкого пледа, и потому же никого и ничего от Судьбы не ждал.
Гарри планировал в этом году напроситься в помощники к профессору Снейпу, так же, как уже сделал несколькими годами ранее с профессорами Спраут и Флитвиком. Он намеревался помогать готовить зелья для Больничного крыла – он точно знал, что занимается ими профессор зельеварения – и планировал к седьмому курсу накопить достаточно денег, чтобы снимать хотя бы самую маленькую комнатку в Косом переулке. Он мечтал о свободе, но пока был удручающе для нее беден. По крайней мере, он пытался заработать на свое возможное будущее.
Фантазии об этом захлестнули; ему нравилось представлять себе маленькую мансарду, или подвал, или просто угловую комнатку, которые он бы мог в полной мере называть своими. Он бы сделал так, чтобы там всегда было светло и уютно, посадил бы цветы, украсил бы стены чем-нибудь, хоть бы и рисунками животных и растений из многочисленных трудов по зельеварению, гербологии и уходу за волшебными существами…По утрам бы пил чашку кофе и отправлялся бы на работу – совершенно наплевать, на какую, лишь бы его туда взяли…потом возвращался бы домой, готовил бы ужин самому себе, такой, какой хотелось, и проводил бы вечера за приятным чтением и дальнейшим изучением магии.
Он бы завел себе кота-фамильяра, чтобы не жить в одиночестве – почему-то ему всегда виделся гибкий черный кот с гладкой шерстью и удивительной яркости голубыми глазами – и вместе они могли бы сидеть, смотреть в окошко и обсуждать гуляющих по Косой аллее людей. Гарри бы делал предположения о том, кем работает та или иная ведьма, куда спешит тот колдун, и зачем из банка вышла троица гоблинов, а кот бы мурчал под его рукой, подбадривая к дальнейшей болтовне.
Было бы просто хорошо – Гарри оставалось лишь немного потерпеть, чтобы достичь этого. До Хогвартса оставалось всего четыре недели, ему требовалось лишь дождаться этого и все-таки уговорить профессора Снейпа взять себя в подмастерья, или хотя бы в помощники… Тот, вроде как, питал нечто вроде благосклонности к сироте-Эвансу, и Гарри был ему за это благодарен.
Сны ему давно не снились, но в эту ночь казались необычайно яркими: и квартира, светлая и уютная, с дурацкими обоями в цветочек, и картинки растений, и кот, сидящий на подоконнике. А еще чьи-то руки, обнимающие со спины, чьи-то губы, целующие висок, чей-то неразборчивый шепот, заставляющий Гарри заливаться счастливым, радостным смехом.
Впервые за долгое время ему действительно было спокойно и почти хорошо.
