Find you

      Единственная детская площадка, которая была близка к дому №4 по Тисовой, находилась через две улицы и была давно забыта. За совершенно одичавшими бирючинными кустами, которые разрослись вширь и переплелись с крапивой и репейником, находился маленький квадрат, присыпанный когда-то чистым песком: сейчас остался только твердый слой земли, упав на который можно было знатно пораниться.       Обустройство у площадки тоже было не самым лучшим: одна пара старых качелей, деревянная песочница и одна горка с вырванным спуском. Краска облупилась и стерлась, где могла, железо поглотила ржавчина, а дерево кое-где потрескалось или совсем сгнило.       Качели имели самый презентабельный вид и даже не скрипели. Гарри проводил в этом месте, как в тайном убежище, все время, просто слегка покачиваясь вперед-назад, иногда с книгой в руках, иногда – сидя в раздумьях. Занять себя было особо нечем, а скоротать время было просто необходимо.       Он уже неделю сбегал сюда, едва тетка решала, что дел с него достаточно, и просто ждал, когда прилетит письмо. В Хогвартсе (да и вообще в магическом мире) была одна жутко раздражающая Эванса традиция – всю почту доставляли птицы. Само собой, против пернатых почтальонов юноша не имел ничего против, наоборот, они ему даже нравились, но сам факт такой вопиющей глупости раздражал его до скрежета зубов.       В одиннадцать лет, когда к нему пришло первое письмо, Вернон Дурсль отходил его ремнем и на неделю оставил без ужина за то, что непонятно как оказавшаяся в английском пригороде в самый разгар утра сова изгадила крышу его машины. С тех самых пор Гарри предпочитал уходить куда-нибудь из дома, чтобы перехватить птицу на улице. Все равно они летали не по месту жительства, а лично к адресату, если это касалось магглорожденных волшебников. Повторять свой опыт с ремнем Эванс здраво остерегался. У старшего Дурсля за прошедшие пять лет появились большие проблемы с контролем над гневом, вероятно из-за того, что юный волшебник, имеющий магическое орудие, находился рядом с его семьей целое лето (и что стоило оставлять его в Хогвартсе? Он был готов отрабатывать каждый галлеон, потраченный на проживание), вызывал большой стресс.       Гарри действительно боялся, что если мистер Дурсль придет в ярость от чего-то, в чем будет виноват он, то его убьют. Не то, чтобы такие опасения были в рамках нормы, но Эванс справедливо считал, что вряд ли найдется кто-нибудь, кто станет его защищать. Возможно, профессор Снейп стал бы, все-таки он питал какие-то покровительственные чувства к нему, но волновать преподавателя летом, да и в принципе ввязывать кого-то в свои проблемы мальчик не считал нужным. Для своих пятнадцати лет он был удручающе одинок, скрытен и стремился к максимально возможной свободе и самостоятельности.       Никто не научил его доверять людям; он предпочитал жить по правилам, которые выдала ему Жизнь, а в них входило отчуждение, молчание и стремление разрешить все свои проблемы лишь собственными силами. В младшей школе у него была магия, поэтому он очень редко попадался под руку своему кузену Дадли и его дружкам, любимой забавой которых была игра в «охоту на Эванса». В магической школе, в общем-то, почти ничего не изменилось, и именно поэтому в свои пятнадцать он знал целый спектр заклинаний из разных сфер жизни и успешно применял свои знания на практике.       Обладая какой-никакой находчивостью, волшебной палочкой и знанием о нужном заклинании, приклеить ботинки преследователей к полу – плевое дело. Иногда это было все, чем он располагал и на что мог надеяться.       Палочка сейчас лежала в чулане под лестницей вместе с книгами, котлом и другими предметами для учебы – Гарри поостерегся ее брать, зная, что Петунья иногда проводит инспекции его волшебных вещей, проверяя, ничего ли он не вытащил (это, конечно, не мешало ему брать свои учебники после того, как Дурсли всем семейством улягутся спать, а возвращать на место – до того, как они проснутся). Без нее он ощущал себя беззащитным и как бы голым, но, к сожалению, за пять лет учебы в Хогвартсе, и за четыре лета, проведенных после них, он привык к этому чувству.       Просто на два месяца лишиться части себя; самой лучшей, в общем-то, части, и снова застрять в ненавистном городе, с ненавистными родственниками и ненавистным чувством собственной беспомощности – Дамблдор был достаточно милосерден, чтобы прояснить ему тонкости проживания сирот еще на первом курсе.       Он никому не нужен, дела нет ни одному магу на свете, где он там проводит лето и как с ним обращаются. Сказано это было, конечно, иначе, в стиле директора: журящим, добрым тоном любимого дедушки, но Гарри не был туп как пробка, и в одиннадцать умел прекрасно читать между строк. Магический мир, вроде как, принимал его в свои объятия, но потом снова выплевывал на обочину.       В общем-то, все было, по словам Дамблдора, «так, как надо». Он оставался с родственниками «ради своего блага». Он придавал слишком много значения «забавам безобидных магглов», которые причиняли ему боль только потому, что Гарри не умел защищать себя магией без палочки.       Для своих пятнадцати, Гарри Эванс был просто по горло сыт этими россказнями и осточертевшим «так надо», «так правильно», «так быть должно». Эти слова жалили его сильнее, чем пчелы, чье гнездо растревожил Дадли, когда им было по восемь (Эванс получил больше пятидесяти укусов и его даже госпитализировали, из-за чего дядя с тетей были очень злы).       Дамблдор очень доходчиво объяснил юному слизеринцу его положение в мире. Он никому не нужен. До него никому не будет дела.       Гарри это понял и принял, и после этого никогда не пытался ни у кого просить помощи. Это было бесполезно – кому есть дело до чертовой сироты с неопределенным статусом крови? Он же не Малфой какой-нибудь, сын родителей-аристократов, чей отец входит в Попечительский совет. Он просто Гарри. Без имени, без знатной фамилии, без денег и без будущего.       А говорят, сказки существуют, хах.       Внезапно, со стороны старого разрушенного дома, чья живая изгородь и сделала площадку самым уединенным местом во всем Литтл-Уингинге, послышался громкий мат и веселое улюлюканье, а потом из второго выхода, ведущего прямо к площадке, вывалилась толпа подростков. Кажется, они, как и Гарри, присмотрели это место для того, чтобы не быть пойманными заботливыми родителями.       Впереди всех, с самокруткой в зубах, стоял Дадли Дурсль – лучший сын столетия по версии Петуньи Дурсль, и самый большой ублюдок (и по размерам в том числе) во всем пригороде Лондона по скромному мнению Гарри Эванса.       – Оп-па! Смотрите, кто это тут! – с противными интонациями притворно удивился Пирс Полкисс – лучший друг Дадли и самая большая головная боль Гарри.       Если кузен был не только тупым, но и неповоротливым, Пирс, разделяя со своим закадычным дружком одну мозговую клетку на двоих, обладал при этом скоростью и юркостью, из-за чего драки с ним нередко заканчивались провалом для Эванса.       Их было семеро, и все они, кажется, еще не успели достаточно поразвлечься сегодня – возможно, потому что все урны в окрестностях Тисовой были уже поломаны, дети предпочитали сидеть дома, а на курево не хватило денег.       – Мой ненаглядный Эванс, – весело пророкотал какой-то незнакомый высокий парень из-за спин остальных членов банды «Большого Дэ», и все тут же согласно заулюлюкали, заставляя слизеринца (ну, скажем, принадлежность к факультету была не просто удобством для преподавателей, поделивших детей на меньшие группы, но и характеристикой души) устало закатить глаза и отряхнуть руки о свои джинсы, чтобы убрать ржавый налет.       – О, моя ненаглядная кунсткамера. Все в сборе? Личинка человека, уродец, жертва лоботомии, - Эванс неприятно улыбнулся, видя тупое непонимание на лицах мелких хулиганов. – Было приятно вновь полюбоваться на ваши невыносимо ужасные рожи, но теперь я, пожалуй, пойду...       Гарри этих доморощенных уголовников на завтрак есть был готов; нужно было только поскорее убежать, пока они не додумались, наконец, погнаться за ним...       – Этот урод оскорбил нас!– ломающимся голосом завизжал Полкисс. – Парни, ловите его!       Как же Гарри его, честно говоря, ненавидел. Пожалуй, даже больше, чем школьную сладкую парочку Малфой-Уизли, которые с первого дня учебы возненавидели его.       Если бы среди подростков, убегающих от хулиганов, проводили бы соревнование по бегу с препятствиями по пересеченной городской местности, Гарри, наверное, занял бы первое место, потому что за пятнадцать лет своей жизни он проворачивал такие побеги слишком часто.       Но, к сожалению, не всегда удачно. В этот раз причиной его неудачи оказалась сумасшедшая кошатница миссис Фиг, которой именно в это время приспичило прогуливаться прямо по узкому проулку, бывшему самым кратчайшим переходом с улицы Магнолий на Тисовую. Эвансу всего-то оставалось добраться до окрестностей дома №4, и тогда бы преследователи отстали, опасаясь быть пойманными родителями в неподобающем виде, пахнущими сигаретами и даже травкой.       Но миссис Фиг со своей огромной, бесполезной котомкой занимала все и так небольшое пространство, и Гарри было никак ее не обогнуть. Пришлось затормозить.       Он знал, что Дадли с шайкой буквально стоят за поворотом и дышат ему в шею, потирая свои потные грязные руки в предвкушении драки.       – Воспитанные люди говорят «добрый вечер», когда встречают соседей, мистер Эванс, – почти капризно заявила старуха, недовольно морща лицо и вызывая у Гарри странную, горячую волну злости и неприязни к ней.       – Добрый вечер, мадам, – отвесив шутовской поклон, просто назло отозвался юноша, складывая руки на груди. Спешить ему теперь было точно некуда, не за бабкой же ему прятаться от толпы хулиганов, право слово?       Фиг, наконец, ушла, оставив его в покое. Зато Дадли в компании дружков решили помочь молодому волшебнику незабываемо провести вечер.       Было больно. Не то, чтобы он сдался, даже не пытаясь отвечать, но их было семеро – больше, чем Эванс мог бы победить, будучи один (а они, скоты, учли это. Даже с пятерыми он с трудом, но справился бы, но такая толпа была просто непосильной для него, учитывая, что магию использовать было нельзя), и, закономерно, все его попытки отбиться уходили в молоко. Противники сменяли друг друга слишком быстро, да и к тому же кто-то из них (Гарри почему-то был почти на сто процентов уверен, что это был Пирс) снял с него очки, из-за чего положение Эванса стремительно ухудшалось.       Поэтому было больно. Просто больно.       Когда от него, наконец, отстали, тело ныло от наливающихся синяков, оставленных кулаками и ботинками, но, кажется, ничего сломано не было. Хотя, в общем-то, плевать было, даже если бы ему что-то сломали. По лицу из рассеченной брови текла кровь, и он вытер ее футболкой, не слишком заботясь о том, что та вся в пыли. Ему нужно было немного улучшить себе обзор и отыскать очки.       По какой-то причине очки ему не тронули – видно, чтобы проявить свое хулиганское благородство. Гарри накушался таким благородством достаточно в Хогвартсе, когда Уизли с дружками, при молчаливой поддержке Лонгботтома, пытались потренировать на нем свои скудные знания в проклятиях.       «Пытались», потому что в Хогвартсе у Эванса была палочка в руках, и проклятий он знал в три раза больше, чем эти грифы (и в полтора раза больше, чем слизеринцы, не гнушавшиеся немного «подшутить» над однофакультетником)       Тут палочки не было, стихийная магия поддавалась нехотя и тяжело, и Гарри угробил весь свой резерв на тупое пятно зеленки на кухне неделю назад. Чтобы сотворить намеренно хотя бы еще одно беспалочковое заклинание, ему нужно было долго копить энергию. Вот, на создание простейшего Экскуро, у него ушел месячный труд по концентрации! С таким потенциалом защита самого себя еще долго будет для него лишь фантазией.       К дому тети и дяди (он никак не мог назвать его своим) он добрался на полчаса позже, чем Дадли, что ему тут же объявила тетка.       – Ты опять подрался, дрянной мальчишка?! Хватит портить одежду, которую мы по доброте душевной для тебя оставляем! – со злобой отвесив Гарри подзатыльник, сказала миссис Дурсль. Не кричала она только по той причине, что сейчас как раз наступало время прохлады, и все соседи с удовольствием открывали окна, и могли запросто услышать скандал. Пустить слухи о своей семье Петунья не могла себе позволить, потому приходилось шипеть и успокаивать себя легким рукоприкладством.       – Радуйся, паршивец, что Вернон еще не вернулся с работы, он бы тебя повоспитывал, – мстительно схватив низкорослого Гарри за ухо, проворчала миссис Дурсль, подталкивая Эванса к ступенькам. – Убирайся наверх и быстро приведи себя и одежду в порядок. Об ужине можешь даже не мечтать ближайшую неделю.       При том, что на завтрак Эвансу обычно доставались объедки со стола Дурслей (а при всей обжорливости мужчин семейства объесться Гарри не грозило никогда), обед ему был не положен, потому что его готовил каждый член семейства сам, а ему прикасаться к холодильнику было запрещено, если тетя не давала ему свое разрешение для готовки, то без ужина ситуация вырисовывалась довольно удручающая.       Впрочем, это происходило не впервые, и Гарри к такому давно привык, потому не сильно огорчился вынужденной голодовке.       Быстро окунувшись в душе – перед этим пришлось убрать из слива волосы Дадли, фу. Тот не сильно заморачивался с чистотой – Эванс уже привычно заперся в своей комнате.       Ну, стоит признать, он хотя бы свободен в перемещениях – в прошлом году его запирали, а тетка просовывала еду и таз для умывания через проделанную дядей кошачью дверцу. Кинув полотенце на спинку уже знакомого стула, Эванс принялся развешивать разношенные джинсы и такую же старую футболку на веревке, которую приладил в комнате еще в тот год, когда его сюда впустили. Петунья считала, что сушить его некрасивые вещи рядом с вещами остальной семьи было плохо для их имиджа, а Гарри было все равно.       На окне, преданно его дожидаясь, сидела сипуха, пялясь на него своими темными, вечно удивленными глазами. В клюве у нее было зажато письмо с давно знакомой Гарри восковой печатью.       – Ну конечно, – шепотом ругнувшись, парень открыл окно, впуская почтальоншу в комнату и отбирая у нее конверт. Открыв выдвижной ящик стола, Поттер достал оттуда сухарь из тех, что он заготовил себе, и кинул на стол.       – Жуй, у меня все равно больше ничего нет. Сам этим питаюсь, так что не вредничай, – заметив нежелание посланницы принимать угощение, сразу предупредил Эванс, и сипуха, слетев с подоконника, устроилась у него на столе, принимаясь потрошить сухой хлеб. При соприкосновении со столешницей на ее лапе жалобно звякнул небольшой мешочек, и парень тут же отвязал его от ноги совы, забирая.       Удивительно, даже не забыли о фондовых деньгах. В прошлом году слизеринцу пришлось буквально ловить доставщицу письма за хвост, чтобы напомнить Дамблдору о том, что ему от Попечительского совета причитается, как малоимущему.       В письме МакГонагалл в который раз сухо поздравляла с переходом на очередной курс, и отправляла список учебников, который каждому послушному студенту предлагалось иметь первого сентября. Гарри сосредоточенно отложил письмо и из второго выдвижного ящика достал простой ежедневник, который ему повезло купить однажды в лавке старьевщика за какие-то гроши. Он ему не раз пригодился за время учебы, потому что в него Эванс мог записывать все важное, вроде списка дел, или вопросов, которые у него возникали при изучении какой-либо темы, чтобы потом найти это в какой-нибудь книге. Больше трети занимала «библиотека» – Гарри ежегодно изучал большой объем информации, а потому завел привычку вести каталог книг и пособий, которые он прочел, оставляя ссылки на собственные конспекты, чтобы в случае чего вернуться к прочитанному.       В этой самой библиотеке у него отдельное место было выделено под учебники. На самом деле, в библиотеке Хогвартса не было тех книг, которые выбирались учебными пособиями преподавателями, но мадам Пинс действительно вошла в положение Гарри, когда он, не сумев правильно распределить деньги, не смог купить себе одну из книг. Библиотекарь раскрыла ему маленькую тайну: почти пятьдесят лет назад, уходя из школы, один из студентов оставил тогдашнему библиотекарю все свои учебники, на случай, если найдется студент, остро в них нуждающийся. Ученик этот сам был сиротой, и учебники свои получал, в основном, в качестве подарков от друзей, или забирал у них поношенные.       Гарри не представлял, кто такой этот Том Марволо Реддл, но его забота о будущем малоимущих студентов пришлась слизеринцу как раз кстати.       Эванс внимательно принялся изучать специально загодя составленный список учебников, которые Реддл оставил в школе, и сравнивать его с приложенным заместителем директора списком.       Получалось, что по Рунам и Нумерологии у него уже были книги, учебник по Чарам, в принципе, отличался лишь годом издания, и Гарри решил понадеяться, что никаких существенных изменений в пособие так и не внесли... получалось, что докупить ему стоило только новый учебник по Трансфигурации (МакГонагалл предпочитала учить студентов по новейшим учебникам, и в принципе, это было верно... если бы за пятьдесят лет в этом разделе магических наук было совершенно хоть одно стоящее пересмотра программы для студентов открытие...), но Эванс подумывал просто купить обложку, или трансфигурировать ее из старого реддловского учебника.       Пальцем Гарри медленно вел по строчкам, сверяясь со списками, и, дойдя до последней строки, от удивления вслух прошептал:       – Это что, в Хогвартсе в кои-то веки появился нормальный преподаватель по Защите от Темных Искусств?!       Последней в списке значилась книга Александра Нотта «Вступление в Темные Чары».       На самом деле Том Реддл не отличался особенным пиететом по отношению к книгам, а потому оставлял на страницах заметки своим убористым, но на удивление понятным почерком. Отдельной категорией среди этих заметок шли ссылки на другие книги (которые тоже были выстроены у Эванса в свой список, и, к его восторгу, легко находились в библиотеке, поэтому всю дополнительную литературу из учебников за первый-четвертый курс Гарри уже прочел). Знакомство с этой привычкой бывшего хозяина книг у слизеринца произошло на первом курсе с учебником Квентина Тримбла «Темные силы: пособие по самозащите». Собственно, Том выразил свое мнение об этом опусе малоизвестного чародея довольно однозначно: вся первая страница была злобно исчеркана чернилами, а на свободном от творчества месте Том приписал: «сожгите эту макулатуру и выдайте всем «Вступление...» Нотта!!!».       Найти книгу по ключевым словам оказалось совершенно несложно, и с тех пор она являлась не просто любимой, но настольной книгой Гарри. Он ни разу за четыре года не позволил закрыть ее в чулане на каникулах, предпочитая еще в Хогвартсе зачаровывать ее так, чтобы она помещалась в карман, а текст на ней оставался читабельным. Он даже потратил деньги фонда, чтобы купить себе свой экземпляр, а не выпрашивать книгу на лето у мадам Пинс. Та ревностно относилась ко всему, что принадлежало к ее вотчине, и только учебники Реддла становились фактически собственностью Эванса на время учебы.       Даже сейчас «Вступление» лежало под подушкой, потому что ощущение чуть шершавых страниц, которые Гарри тоже давно исписал, его успокаивало. В этой книге парень находил свою отдушину – она была, наверное, лучшим учебником по Защите от Темных Сил, позволяя Эвансу быть лучшим в этом предмете, обходя всех остальных студентов. Изучать ее можно было бесконечно – каждый раз взгляд цеплялся за новую идею или мысль автора, и Гарри порой недели тратил на изучение очередного вопроса, связанного с Темными искусствами.       И вот, наконец, кто-то решил сделать ее учебным пособием. И Дамблдор даже позволил внести ее в список литературы для студентов – что удивительно, потому что Александр Нотт искренне считал, что защита состоит не столько в противодействии, сколько в понимании того, от чего нужно защититься, предоставляя вариативность в выборе решения для противостояния опасности.       Конечно, боггарта можно было запугать (но все-таки не прогнать из дома) Риддикулусом – а можно было провести малый ритуал изгнания, который совершался буквально с помощью палочки и пары ритуальных слов, да и к тому же обеспечивал и дальнейшую защиту от паразита, по крайней мере в конкретной комнате, что было очень полезно, если тварь завелась в комнатах общего пользования, например, детской, неудачно расположенной с затененной стороны дома.       Собрав все свои бумаги, Гарри убрал список покупок (вычеркнув из него все, что ему было не нужно и быстро дописав валяющейся на столе шариковой ручкой вещи первой необходимости, которые он мог позволить себе купить в этом году) в ежедневник, а тот – в ящик, после чего устало упал на кровать.       Сипуха, не слишком довольная его приемом, давно улетела, но Эвансу отчего-то было слишком лень закрывать окно. Тело немного ныло после драки, а еще, кажется, головой его уж очень старательно приложили о какой-то забор. Но сотрясения, вроде не было... Ну или, по крайней мере сильного сотрясения.       Как говорил Дамблдор, все было «как надо», и Гарри, давно отчаявшийся его переспорить, соглашался.       У него все шло так, как надо. Учебников докупать было не нужно, денег хватит на обновление, хотя бы самое базовое, гардероба и некоторой канцелярии... себе в подарок Эванс мечтал давно прикупить малый набор зельевара, и, кажется, с таким положением дел, к Рождеству ему вполне себе могла улыбнуться удача, и он бы увидел его.       В конце концов, кажется, любимый предмет впервые за все его годы в школе будет вести компетентный преподаватель...       Можно сказать, его жизнь налаживалась (нет).