Find you

      Гарри с самых первых своих осознанных шагов в жизни знал, что он не обычный мальчик. Тётя любила давать ему обидные прозвища, при каждом (удобном и нет) случае упоминала, что с радостью отдала бы его кому-нибудь на попечение, и могла часами громко сокрушаться по поводу того, что не может бросить его на ступеньках у дома родного отца, потому что у мальчика его не было.       На самом деле, у Гарри никогда и ничего не было. Ему не забывали напоминать, что дом, в котором он спит, ему чужой, что вещи, которые он ненавидит и которые являются причиной насмешек среди сверстников, достались ему по доброте душевной. Он не обладал ни одной вещью, которой пользовался, не было у него ничего, что он мог бы, как Дадли, назвать «своим».       Эванс должен быть только благодарен за всё, что ему достается с чужого плеча или из жалости: за рваные тетрадки, за огрызки от карандашей, за рюкзак с порванным днищем и за чудом пережившие прогулку по озеру ботинки кузена.       Именно поэтому Гарри с самого детства так сильно дорожил воспоминаниями о матери: именно она, пускай и косвенно, подарила ему первую личную вещь.       Ему было около пяти лет, когда тетя, со свойственной ей активностью (у неё случались периоды почти навязчивого желания начать какую-то, пускай даже самую бесполезную, деятельность) решила перебрать чердак со старыми вещицами. Гарри, как это обычно и случалось, был у Петуньи подручным, который спускал ненужные вещи, что стоило давным-давно выбросить.       Тётя умильно плакала над старыми ползунками Дадли, перебирала его старые игрушки, которые дожили до этого дня (все они были для младенцев, поэтому и смогли сохранить свою первозданную красоту, которой не коснулась разрушительная сила Дадли). Также придирчивому осмотру подверглись старые вещи Вернона, вплоть до школьных дневников, по какой-то неведомой причине сохранённых. Тётя была счастлива, с головой зарываясь в ящички и коробки, то и дело восхищённо вздыхая и смеясь чему-то своему, а Гарри стоял, поминутно потирая нос – от накопившейся на чердаке пыли то и дело хотелось чихнуть самым неприличным образом. А за такое велика была вероятность лишиться обеда, чего мальчик уж точно не хотел.       Старый сундучок или, скорее, шкатулка, извлеченная из коробки с лаконичной подписью «Дом», была передана в руки Гарри в ту же секунду, что Петунья разглядела его. Лицо ее при этом приобрело брезгливое и чуточку презрительное выражение. Можно было бы сказать, что она передала в руки ребенка не шкатулку, а труп крысы или нечто подобное.       – Выброси это сейчас же! – чуть визгливым тоном приказала она и тут же отвернулась, продолжая перебирать коробку и бормотать при этом что-то явно нелестное.       Гарри было искренне наплевать на то, что там ворчала его тетка – он мечтал как можно быстрее выбраться из этой пыльной комнаты. Хорошо прочихавшись на заднем дворе, стоя у большого мусорного бака, Эванс вертел в руках маленькую коробочку и размышлял над тем, стоит ли ему открывать её. Тёте эта вещь явно не нравилась, но он давно понял, что многое, что не нравится его родственнице, может быть очень даже хорошими и полезными вещами в хозяйстве. Например, слегка просроченные продукты не раз спасали Гарри во время голодовок, а маленькие ужи, которых тётя до дрожи боялась, могли сослужить хорошую службу, если с ними правильно договориться.       Подумав подобным образом, мальчик принял решение вскрыть коробочку. Если ничего интересного или нужного в ней не окажется, он просто выбросит её, как тётя и сказала. Проверять мусорный бак Дурсли не станут, так что опасности в том, чтобы оставить вещицу на некоторое время у себя, Гарри не видел. Осторожно положив шкатулку-сундучок за пояс штанов (футболка была настолько велика, что Гарри мог бы спрятать в ней ещё одного мальчика примерно своего возраста и телосложения), он прошмыгнул обратно в дом и перед тем, как вновь подняться на чердак, на секундочку забежал в свой чулан.       Глубокой ночью, когда все семейство уже спокойно досматривало свой десятый сон, Гарри, предварительно щелкнувший выключателем, чтобы осветить свою маленькую каморку, разбирался с хитрым замочком шкатулки, положив её перед собой на топчане. Острые уголки плоской части замочка неприятно кололи пальцы – старый мягкий металл выгнулся, становясь опасным. Шкатулка открывалась просто: нужно было вытащить маленький штырёк-иголку из круглого отверстия, а после приподнять плоскую верхнюю часть замочка, и мальчик без труда справился с этим заданием, едва смог разглядеть его хитрость.       Внутри и вправду не было ничего нужного и полезного: какие-то цветные стекляшки и камушки разных форм и размеров, а ещё детские бусы с пластмассовыми бусинками – в общем, детский клад какой-то маленькой девочки. Это было почти обидно, ведь тётя с такой ненавистью смотрела на эту шкатулку, будто она была чудовищем! Порывшись ещё, на дне Гарри нашел небольшую открытку, сожженную с одного угла. На выцветшей картинке можно было разглядеть горшочек с петуньями (на подоконнике в гостиной стояли почти такие же, и одной из обязанностей Гарри было поливать их, когда скажет тётя), а с обратной стороны кто-то очень коряво написал поздравление. Читать маленький Эванс тогда не умел, но эта открытка показалась ему таинственной и интересной, поэтому он принял решение выбросить все камушки и стекляшки, а шкатулку с открыткой оставить себе.       Так у Гарри появилась первая вещь, которую он смог назвать своей. Ему не было совестно за то, что он её практически украл – тётя назвала её мусором, а значит, не сильно бы расстроилась, если бы она куда-то пропала.       Когда мальчик пошёл в школу и научился писать и читать, он разгадал и показавшуюся ему таинственной надпись на обороте.       «С днем рождения, Туни,       Твоя сестрёнка Лили».       Это была первая и единственная вещь, которая осталась у него от мамы.                     Открытку Гарри хранил до сих пор, а за время учебы в Хогвартсе смог зачаровать свою шкатулку так, что к ней никто не смог бы притронуться. Именно в неё отправились все вещи, присланные в жестяной коробке из-под печенья. Больше он ничего в ней не хранил, потому что это было, до некоторых пор, всё, что связывало его с настоящей семьей.

***

      За завтраком слизеринец был привычно бодр: жизнь у родственников приучила его спать понемногу и высыпаться, а его утро каждый день было наполнено ворохом рутинных обязанностей. Вставать рано было для него необходимостью, ставшей привычкой, поэтому распорядок жизни в Хогвартсе не представлял никаких проблем. Более того, он мог поспать дольше обычного, ведь здесь ему не нужно было ни для кого готовить завтрак и выполнять другие мелкие поручения тётушки, сыпавшиеся на него как из рога изобилия.       Для большинства жителей Хогвартса ранний подъем был непосильной ношей: на завтраке легко было заметить помятые, сонные лица; кто-то жаловался на злую судьбу, перетасовавшую пары так, что в понедельник день начинался со сдвоенного Зельеварения, кто-то спал на ходу, а кто-то, подобно Малфою, становился излишне раздражительным. Жаворонки вроде Гарри радовались жизни и про себя тихо наслаждались страданиями своих соседей. С удовольствием откусив кусок тоста с джемом (в этот раз даже без добавок), Эванс перевернул страницу книги, которую начал читать ещё до прихода в Большой Зал. Это было неприлично, но, увлеченный новой информацией, юноша всегда забывал о подобных мелочах. Книга была надежно зачарована, чтобы даже пролитый прямо на её страницы чай не повредил, поэтому о безопасности заинтересовавшего его фолианта слизеринец не волновался.       Это была одна из книг, которую во время лекций упомянул профессор Хэмилтон. Как и профессор Снейп, он любил давать самую интересную информацию походя, почти незаметно. Многие или не обращали внимания, или, отвлечённые, даже не замечали сделанной отсылки. Гарри внимательно слушал и записывал их все, чтобы после, по уже сформировавшейся привычке, изучить новое.       В этот раз причиной его увлечения стало малопопулярное жизнеописание некоего мага по имени Гиперион Эллаидис, в переводе Филлиуса Уизли. Жизнь этого древнего мага была на редкость впечатляющей по количеству приключений, и, по сути, была чем-то средним между приключенческим романом, дневником самого Гипериона и его же записной книжкой. Гарри знал, что многие воины древности не чурались литературы, и, видимо, этот маг был одним из них: почти матерные заметки могли смениться пространным философским размышлением на десяти страницах и соседствовать с заметкой о приготовлении неопознанного зелья без названия.       То, что маги вообще будто бы чурались рационального расположения собственных мыслей, было уже привычным для Эванса. Всё, что не касалось научных исследований последних двух веков и созданных на их основе энциклопедий, не поддавалось привычной рациональности. Маги прошлого передавали свои знания в основном устно, а упоминания об открытиях можно было углядеть лишь в личных дневниках, которые никто, конечно, не вёл как журнал исследований. Пробираться через такие вот кружева малопонятного, высокопарного и пафосного текста стало сродни привычке, с тех самых пор, как Гарри открыл для себя школьную библиотеку за пределами учебников и их списка литературы.       У древнегреческого мага был интересный взгляд на мир и вещи, поэтому Гарри был очень заинтригован написанным и с большим усилием отрывал от книги взгляд, чтобы отдать должное работе домовых эльфов и прилично позавтракать. Таким образом, он мог бы отказаться от обеда, дав себе лишнее время на чтение. Питался он всё равно из рук вон плохо, бессистемно и мало, и поделать с этим уже ничего не мог.       В книгах по колдомедицине говорилось, что в детском возрасте можно было бы исправить пищеварение курсом зелий и диетой, а сейчас уже не поможет – у его организма уже была сформирована своя собственная система питания. Маги не болеют гастритом, а половину видимых проблем со здоровьем можно решить с помощью зелий. Кое-что можно было принимать лишь по достижении определенного возраста или при определенных показаниях.       Гарри был сильно стеснён в средствах и собственных умениях, поэтому приготовление улучшающего зрение состава было отложено на неопределённый срок по причинам недостатка ингредиентов. А зелье, которое могло бы позволить ему избавиться от некоторой возрастной недоразвитости организма, пока было ему и вовсе не по силам – всё же до уровня Подмастерья ему было ещё как пешком до Луны. Не то, чтобы оно сделало его могучим и развитым не по годам, но нездоровую худобу бы убрало и позволило бы набрать положенные пару сантиметров роста, ну и поправило бы гормональный баланс. В свои пятнадцать Эванс не сталкивался с половиной проблем парней-подростков по причине того, что его тело, измученное первыми десятью годами жизни у магглов, ещё «не доросло» физиологически до его фактического возраста.       Тем лучше – слизеринец спокойно занимался учёбой и собственными исследованиями, не вынужденный бороться с перепадами собственного настроения (общение с профессором Хэмилтоном было, конечно, не в счёт). Иногда, конечно, нерационально казалось, что жизнь проходит мимо него: пока его одногодки бегали на свидания – он читал старые книги, когда подростки устраивали пьяную вечеринку в каком-нибудь тайном месте, совместно заколдованном многими поколениями любителей вечеринок – он отрабатывал заклинания, требующие большой чёткости произношения и сопровождающего его движения. Пока Малфой, играючи, влюблял в себя девушек, Гарри в основном был занят тем, чтобы отточить свои навыки нарезания рогатых слизней.       То, что чистокровные впитывали с молоком матери, требовало у Эванса часов и часов усилий и безостановочных тренировок. И хотя он никогда не жалел о потраченном времени, чувство того, что он находится где-то на обочине настоящей жизни, не желало просто оставлять его. Ночами он задумывался: а о чём именно он сохранит воспоминания, когда учеба закончится? Что можно будет рассказать своим гипотетическим детям не о великолепии магической школы, а о себе самом? Подобные мысли приводили в легкое уныние.       – Эванс, как тебе не стыдно появляться в таком виде перед уважающими себя людьми? – Малфой, неопределенно махнув рукой на юношу, лёгким жестом описывая его фигуру, насмешливо улыбнулся. – Если тебе не хватает денег на приличную одежду, почему бы не найти себе какую-нибудь подработку?       О, Малфой к пятнадцати годам наконец освоил двусмысленности. Что же, похвально, Гарри бы даже поаплодировал, если бы шутки про то, что ему стоило бы пойти путём «своей мамаши» не стояли бы уже комом в его горле. Всё же магглы были куда более раскрепощенными, и Даддли впервые позволил себе подобную фразочку по отношению к нему в двенадцать.       Было странно признавать, что его кузен, никогда не отличавшийся ни изяществом, ни особым умом, обходил породистого аристократа в том, что можно было бы обозначить как унижения. Довольно забавная тенденция.       Интересно, Грейнджер бы тоже смогла обидеть его лучше Малфоя?       – Благодарю за щедрое предложение, Драко, – скромно и покорно кивнув, отозвался слизеринец, отставляя от себя бокал с тыквенным соком и кладя на тарелку приборы. – Но я, пожалуй, справлюсь и без твоих, несомненно, искренних советов. А если ищешь кого-то, то я посоветовал бы обратиться к Диггори. Говорят, он неравнодушен к юношам.       Спокойно и с достоинством встав из-за скамьи (насколько это вообще физически было возможно), Гарри закинул сумку на плечо и пошел прочь из зала, тем самым снова ставя точку в бесполезном и заранее проигранном споре. Он всегда был на шаг впереди, потому что слишком привык к издёвкам и давно выработал линию поведения.       В маггловской школе его задирали за старую одежду, за очки, за то, что он всегда знал ответ на вопрос учительницы и за то, что у него не было родителей. Не слишком многое изменилось в волшебной школе, с поправкой лишь на взгляды людей о чистоте крови – а в остальном дети были везде одинаковые, безжалостные и жестокие. Он привык к этому и потому подобные вещи даже не трогали его.       Куда больше раздражали даже намёки на то, что он не способен справиться с подобными мелочами самостоятельно. Чувство, что его не воспринимают всерьёз – для сверстников он был достаточно сильным противником, Малфой и Уизли записали его в свои враги – вот что по-настоящему выбивало из колеи. Профессор Снейп всегда относился к нему, как ко взрослому, не делая скидки на возраст, остальные профессора просто придерживались ровной линии поведения «учитель-ученик», и только новый профессор своим покровительственным поведением оскорблял самостоятельность Эванса.       Наверное, с этим стоило бы примириться (как и со всеми невзгодами жизни), но Гарри с удивлением понимал, что у него не получается. Странное и непривычное желание доказать свою состоятельность перед мужчиной не давали парню просто смириться с таким отношением.       Стоило бы вообще выбросить подобные мысли из головы – сейчас по расписанию стояла Гербология, и для хорошей работы в теплице стоило бы припомнить все особенности заботы о Зубастой герани.

***

      – Эванс! Эванс, подожди пожалуйста! – Грейнджер неслась на него с неумолимостью Хогвартс-экспресса, и потому юноша покорно остановился, ожидая, пока гриффиндорка взберётся на пригорок. Если девушка чего-либо хотела, она так или иначе добивалась своего со свойственной только представителям её факультета упертостью и прямолинейностью, а Эванс, честное слово, не желал страдать от её внимания ещё некоторое время, тщетно надеясь, что ей в итоге надоест.       Он просто не хотел тратить свое время и моральные силы на бессмысленное противостояние: в итоге он бы все равно выслушал ее, не от ее надоедливости, а, скорее, из жалости к ее попыткам. Все же он тоже был донельзя уперт, и мог бы держать оборону долго. Возможно, Грейнджер бы в итоге действительно бы надоело, но ожидать подобного исхода было бы слишком долго и энергозатратно.       – Доброе утро, Грейнджер, – подав запыхавшейся девушке руку (та тут же смутилась и покраснела, кажется, до самых кончиков волос), Гарри помог ей подняться на ровную поверхность и отошел на шаг, прерывая контакт. – Ты что-то хотела?       – Да! – активно закивала девушка, одновременно с этим залезая в свою сумку за каким-то предметом. Волосы девушки кудрявым водопадом разметало по плечам, и в свете полуденного солнца это выглядело даже красиво. Каштановые кудри, казалось, слегка светились золотом и создавали вокруг головы девушки завораживающий ореол. Гарри читал, что такой эффект проявляется у многих магов с силой выше среднего значения. В волосах, как ему и сказал когда-то Хэмилтон, сохранялась остаточная энергия, и чем её было больше, тем длиннее становились волосы. У женщин это работало немного иначе, потому что многие из них носили длинные прически, но всё же, легенды рассказывали, что коса Морганы касалась своим кончиком земли Камелота.       Гермиона была милой девушкой, Эванс знавал таких и в своей маггловской школе. Они были в основном безобидными, внимательными и добрыми людьми – Грейнджер была именно такой. Как-то раз слизеринец даже подслушал (как и всегда по чистой случайности), как девушка защищала его перед Уизли.       Возможно, он мог бы влюбиться в неё. Была бы в этой любви трагическая романтичность: ведь они по разные стороны баррикад, она дружит с теми, кто считает его своим врагом и прочая, прочая... как в книжках. Гарри бы, наверное, даже хотелось бы в нее влюбиться. Не столько из-за того, что Гермиона была такой милой, сколько из-за того, что он желал бы ощутить на себе это странное чувство. Никто по-настоящему не привлекал его, и поэтому ему хотелось бы получить подобный чувственный опыт. Он даже думал об этом, как об интересном эксперименте, и, наверное, именно поэтому так ни в кого и не влюбился.       Наконец, гриффиндорка расправилась со своей сумкой и достала оттуда учебник по Зельеварению, после чего открыла его на закладке, показывая Эвансу раздел с зельями на основе лунного камня.       – Ты получил «Превосходно» за работу! – наполовину восхищенно, наполовину возмущенно отозвалась девушка, и волосы на её голове забавно подпрыгнули, следуя за резким движением головы, когда она вскинула подбородок. – Что такого ты написал в своей работе, что получил даже больше Малфоя?       «Даже больше Малфоя» звучало для Гарри как оскорбление. Он не был жаден до знаний и даже был готов поделиться с Грейнджер частью литературы, которую он изучил, готовясь к паре, но подобное отношение обидело его. Конечно, это никак не отразилось на его лице, и он всё с тем же вежливым интересом следил за девушкой.       «Даже больше Малфоя», как же. Малфой, несмотря на свой несомненный талант к Зельеварению, нередко относился к работе спустя рукава. Тонкое умение распознавать ингредиенты и чувствовать зелье никак не складывалось с его беспорядочными знаниями теории, что могло быть опасно. Он был прекрасен в практической части работы – как бы Гарри ни старался, сколько бы не тренировался, его опыт не мог бы затмить настоящий талант – но к теории относился беспечно, за что и поплатился недавним унижением.       Гермиона, не ведая того, снова наступила на болезненную мозоль слизеринца. Он восхищался зельями. С первого урока он загорелся идеей научиться разливать по флаконам удачу, но впоследствии понял, насколько это может быть сложный и непростой путь. В нём не было и крупицы таланта к Зельеварению, даже намёка на полумифическое «чутье» - он брал всё только внимательностью и старанием. И все его труды можно было бы спустить на помойку, потому что Малфой.       – Я не забыл о правилах безопасности, Грейнджер, и собрал свои волосы в хвост перед занятием, – язвительно и холодно отозвался парень, посмотрев на девушку снизу вверх (Грейнджер была немного выше него, да к тому же носила туфли на небольшом каблуке), – чего я советую и тебе. Попробуй поискать информацию в Библиотеке, я отвечать тебе не намерен. Прошу простить, я не хочу опаздывать на пару к профессору Хэмилтону, поэтому пойду.       Не успел он отойти и на десяток шагов, как Грейнджер вновь позвала его:       – Эванс! Эванс, стой!       – Что такое? – раздраженно обернувшись, спросил у неё парень, заставляя гриффиндорку испуганно замереть и даже сделать шаг назад.       – Твои волосы... они светились! – помахав ладонью над своей головой, ответила девушка, большими глазами смотря на парня.       – Тебе показалось, – холодно сказал он в ответ, отворачиваясь и быстро поднимаясь по ступеням наверх, к замку.

***

      – Добрый день, студенты, – Том усмехнулся, смотря на дружно поднявшийся при его появлении пятый курс. – Присаживайтесь.       Дисциплина в его кабинете была абсолютной: то, чего Северус добивался, пугая детей, Том заслужил тонким психологическим влиянием и собственной эксцентричностью. Многие школьники были настолько им очарованы, что готовы были восторженно глядеть ему в рот, другие чувствовали определённое давление от его недовольства, отражавшееся магически, а кто-то был просто достаточно понятлив и послушен, чтобы вести себя прилично и без влияния.       Грейнджер осторожно поправила перо и подровняла свою стопку книг, которую притаскивала с собой на каждый его урок. Скучные книжки: из самого простого, первичного списка, ничего интересного. Но у многих не было и того, поэтому девушка заслужила его одобрительный взгляд, от чего зарделась.       Малфой не держал на столе ни одной книги – настоящий аристократ должен был работать без подобных костылей, учась полагаться на свои знания и память. Тоже похвальное стремление, хотя и слишком самонадеянное для человека его возраста. Он тоже получил свой кивок, ввернув профессору самодовольную улыбку.       Ну что ж, сегодняшний урок сотрет подобное бахвальство с его лица.       Слегка прокашлявшись, Том привлек к себе внимание студентов, которые делали последние приготовления к его уроку, после чего заговорил:       – После того, как мы с вами познакомились, я обещал вам провести проверочную работу, и обещание свое сдержал – результаты вашего творчества лежат вот здесь, – мужчина положил ладонь на тонкую папку на столе. – Так как вы в этом году сдаете СОВ, мне бы хотелось, чтобы ваши знания по моему предмету были достаточными, чтобы справиться с экзаменом без лишних треволнений. Но, к сожалению, проверка показала мне значительные перепады и перекосы в вашем уровне образования. Это совершенно нормально при подходе к вашему обучению в прошлом, но меня подобное не устраивает.       Мужчина замолчал, медленно обводя взглядом класс, фиксируя реакции студентов. Ничего необычного видно не было: кто-то волновался из-за своих ошибок, кто-то просто заинтересованно слушал, кто-то не испытывал никаких особых эмоций по поводу предмета, и, казалось, вообще попал сюда случайно. Привычная картина для преподавателя, не стоящая особого внимания – признаться честно, Хэмилтон сделал паузу лишь затем, чтобы сделать свои слова весомее. Голос тоже мог быть опасным и великим оружием в руках волшебника, и поэтому он старался пользоваться всеми доступными ему возможностями.       Нельзя было скрывать – Том получал удовольствие от процесса обучения.       – С сегодняшнего дня мы будем применять новую систему обучения, которая будет основана на вашем собственном уровне знания и некоторых других показателях. Представим такую систему: всего существует пять ступеней знания предмета, в которой «А» – это максимально возможный для вашего возраста и способностей уровень, а «F» – это прискорбно низкий, как видите, он даже нарушает количество ступеней, идя шестым. Согласно вашему тесту, я уже распределил вас по группам-уровням, и, надеюсь, что подобный подход к освоению предмета придется вам по вкусу. Сейчас я выдам вам листы, на которых будут обозначены ваши уровни и перечень вопросов.       Профессор махнул рукой, и из его стола вылетела стопка пергаментов, которая, повинуясь жесту палочки преподавателя, разлетелась к получателям.       – Не стоит расстраиваться тому, что вы видите на листах – уровня «А» не достиг ни один из ваших однокурсников. Поймите, эта система не говорит о том, глупы вы или умны, а лишь даёт представление о глубине знания предмета, а так же способности подходить к проблемам с неожиданной стороны. Я попрошу вас до конца этого урока ответить на вопросы, которые я вынес для вас. Это не тест, а, скорее, обсуждение – поделитесь своими мыслями по поводу написанного, дайте свои предположения. Не стесняйтесь, если чего-то не знаете, постарайтесь использовать имеющиеся у вас знания для решения задачи. По ходу этой работы, мне хочется надеяться, вы сами заметите, какие вещи вызывают у вас затруднение, и на чём следует сосредоточиться в будущем. В качестве домашнего задания мне хотелось бы увидеть список ваших слабых мест, по вашему мнению, само собой. Если нет вопросов, приступайте.       – Профессор, можно вопрос? – Гермиона подняла руку, с небольшой грустью смотря на свой листок. – А какой уровень соответствует успешной сдаче СОВ?       – «D»будет достаточно, чтобы получить хорошие результаты, вплоть до «Превосходно», в случае, если вам повезет с билетом. «С» гарантирует успех на экзаменах, а самые высокие два уровня говорят о знаниях, превышающих уровень СОВ. С любым уровнем, кроме нулевого, вы вполне способны сдать экзамен, господа, так что отныне всё только в ваших руках. Начинайте работу над заданиями.       Гарри с интересом посмотрел на свой пергамент, бегло просматривая вопросы, выданные ему в качестве тем для размышления. Сюда входило множество вопросов, которые порой совершенно не касались непосредственно ЗОТИ и относились к другим разделам магии, но Эванс счёл это совершенно нормальным: слово «защита» было довольно общим, так что к ней вполне можно было отнести и некоторые зелья, и заклинания, и даже ритуалы. Задумчиво прикусив перо, юноша принялся размышлять над первым из целого списка вопросов. Некоторые мысли он записывал на отдельном листе, а после, набросав примерный план ответа, потянулся рукой к учебнику, чтобы проверить некоторые нюансы собственных размышлений. Удовлетворенно вздохнув, слизеринец принялся быстро записывать мысль на пергаменте, то и дело вновь отвлекаясь на учебники или свой блокнот, в котором тоже хранились некоторые полезные записи.       Том с интересом и удовлетворением смотрел на юношу, старательно заносящего свои ответы один за одним в бланк, и едва сдерживался, чтобы улыбнуться: он действительно нашел ключик к сложному механизму под именем «Гарри Эванс». Пришлось за короткое время полностью перестроить свой план преподавания и создать ступени изучения предмета, но, по скромному мнению Хэмилтона, оно того стоило. Если эксперимент покажет себя удачно, он позже применит эту систему и для остальных курсов.       Ответ, на самом деле, оказался довольно прост: Эванс не ценил ничего больше, чем знания. Часы он проводил в библиотеке, ещё больше – в заброшенных классах в бесконечных тренировках (да, пришлось немного последить за мальчишкой). Он занимался своими навыками, жаждая большего. Сам того не понимая, он стремился к большей силе не как к самой цели, а как к инструменту работы со знаниями – это был чуждый Тому подход, но вполне понятный и объяснимый. Даже достойный уважения в какой-то мере.       И что же может быть проще, чем дать толчок к поиску новых знаний, чем самому стать источником некоторых из них, переводчиком для тайн, недоступных простому школьнику? О, оказалось, стоило лишь вспомнить давно отброшенную за ненадобностью систему привлечения молодых людей в ряды его... учеников и последователей, как тут же нашелся ответ для загадки в виде юного слизеринца.       Студенты медленно собирали свои вещи, прежде принося свои работы к преподавательскому столу – Том не видел их, задумчиво смотря перед собой. В аудитории стало тихо и пусто, и мужчина насмешливо хмыкнул, прищурившись и поднявшись со своего места, чтобы взять пергаменты и направиться в более удобное место для их проверки.       Дверь скрипнула, когда он уже почти вышел из учебного кабинета в свои покои.       – Профессор Хэмилтон, прошу прощения, могу я задать несколько вопросов?.. – послышался за спиной спокойный, но несколько неуверенный голос Эванса.                            Том хищно улыбнулся.