Find you

      Бессонница – это беспощадное чудовище. Оно не только не дает тебе отдохнуть, но и мучает бессмысленным бодрствованием на границе между сном и явью, когда спать хочется невыносимо, но мысли в голове роятся, будто вспугнутые охотником птицы. Ты не можешь спать, но и открывать глаза, занимать себя чем-то не получается – ты слишком устал. Тяжело ворочаешься из стороны в сторону, тщетно пытаясь найти удобное для сна положение, пытаешься внезапно научиться не-думать. Сон не идет, но и сил никаких нет – только долгое, длиною с звездную ночь, мучение.       Гарри смотрит на свои ладони в полутьме комнаты, пытаясь разглядеть кончики пальцев, а после кладет их на лицо, пытаясь помассировать глазные яблоки через веки. От надавливаний и легких круговых движений приятно, но это не помогает ни капли. Глаза горят, уставшие от многочасового чтения и сложных тренировок в магии, тело кажется чугунным... но уснуть не получается.       Эванс страдает от бессонницы уже довольно долго – почти две недели. Пойти к Помфри он по известным причинам не может, а сварить зелье Сна без сновидений ему просто негде и не из чего. Мака у него нет, в кладовых Слизерина, конечно же, тоже, потому что умные и запасливые потомки забрали все с собой, когда уходили оттуда. Делать ему было нечего, он просто продолжал тихо мучиться от невозможности по-человечески отдохнуть.       Возможно, нервное напряжение было тому причиной. Две недели назад, после того самого злополучно подслушанного разговора, слизеринец написал письмо Сириусу Блэку. Ответа все еще не было.       Эванс не хотел признавать, но паническое чувство все чаще захватывало его. Он никогда не позволял себе более необдуманных действий! А вдруг весь этот разговор был лишь ловушкой для него от гриффиндорцев? Или Блэк вообще забыл о таком мальчишке, как Гарри Эванс, и теперь пытался найти пути для побега, поняв, что о его местонахождении узнал какой-то мальчишка?       Юноша не знал. И эти вопросы, обретая все более кошмарные очертания, грызли его изнутри, сверля в теле дыры сомнения и страха. Он не то, что спать не мог – сегодня вечером в рот даже крошки ужина не попало, потому что внутреннее напряжение грозило разорвать его на части, если только он сделает что-то не так.       Вскочив с кровати, парень неловко засунул ноги в свои ботинки (тапочек у него, в отличие от других студентов Слизерина, не было) и, закутавшись в мантию, решил немного посидеть в гостиной. Ласковый огонь камина всегда успокаивал его...       Устроившись с ногами в мягком кресле, ближе всего расположенное к камину, Гарри мантией укрылся на манер пледа – идти за подарком Луны совершенно не хотелось. Парень задумчиво уставился в камин, наблюдая за тем, как языки пламени уверенно пожирают подкинутые щепки, и уперся кулаком в щеку, чтобы было удобнее.       В письме он не задавал опасных вопросов: боялся, что письмо перехватят, или что Блэк оскорбится чему-то подобному. Он просто мягко напомнил о том, кто он такой и попросил у Сириуса совсем немногое...       Они познакомились на третьем курсе совершенно случайно – Блэк в образе собаки гулял неподалеку от привычного места у Озера, где Гарри проводил свою тренировку по Чарам.       Эванс всегда питал слабость к животным, особенно к бродячим – те так сильно напоминали ему о нем самом, что он не мог смотреть на них спокойно.       А Блэк определенно выглядел бродячей собакой: кудрявая шерсть сбилась колтунами, морда была грустная, а тело было столь тощим, что Гарри даже боялся коснуться собаки. Казалось, что его может сдуть и легкий ветерок.       Пес пришел на запах принесенных парнем продуктов с кухни, и тот покормил, пускай и пришлось долго его подманивать и останавливать от того, чтобы сожрать все сразу – он мог бы и не спасти зверя от проблем с желудком, которые случились бы от переедания. Собаку было очень жаль, но взять его в замок Эванс не мог... Во всяком случае, мальчик постарался объяснить ему, что не бросит его такого в беде, и будет приходить каждый вечер сюда же.       Откуда Гарри было знать, что его новый друг не был собакой в полном понимании этого слова? Он лишь удивился на следующий день, что пес ждал его на том же месте, и выглядел так, будто понимает все, что Эванс ему говорит. За несколько месяцев ему удалось хорошо откормить зверя, а тот, кажется, проникся к нему преданностью – однажды он даже попытался защитить его от фестралов, но парень быстро объяснил ему, что волшебные кони вовсе не опасны.       Фестралы восприняли животное с опаской, но, в конце концов, слизеринцу удалось «подружить» их. Ему всегда удавалось находить взаимопонимание с дикими зверьми, еще с детства (этому не поддавались лишь донельзя агрессивные собаки тетушки Мардж).       А потом он случайным образом оказался посреди самой нелепой из всех историй, которая едва не стоила ему жизни... Его новый друг, которого он ласково звал просто Псом, оказался вовсе не собакой, а вполне себе самостоятельным взрослым человеком. Сириусом Блэком, если быть точнее, самым разыскиваемым преступником магической Британии.       Потом была эта история с Петтигрю – другом Сириуса, профессора Люпина, Фрэнка Лонгботтома и какого-то Джеймса Поттера, – который оказался предателем и выдал Воландеморту тайну убежища родителей Невилла... Сириус клялся, что и он, и Джим, крестный Мальчика-Который-Выжил, были готовы сами стать хранителями Тайны Фиделиуса, но потом решили спрятать тайну понадежнее, доверив ее тому, на кого никто бы и не подумал...       Гарри сидел в узком проходе на ступенях, в нише. Он волновался о псе и боялся, что Рон, оглушенный болью, может поранить собаку, ну а произошедшее никак не было в его планах.       Прошедший мимо профессор Снейп даже не заметил его, сжавшегося в три погибели. Слизеринец не видел, но слышал, что произошло, и понял, что преподавателя, скорее всего оглушили. Он хотел выйти с палочкой наперевес, но, пока он думал о том, как это можно провернуть – все уже снова поменялось. Он едва успел сбежать наверх и спрятаться на опушке, до того, как вся эта разношерстная компания вышла из-под сени Дракучей Ивы.       О том, что профессор Люпин оборотень, Гарри догадался к декабрю: слишком уж легко соотносились даты «недугов» профессора с полнолуниями, за которыми Эванс следил в силу своей нужды в определенных ингредиентах для зелий (от них пришлось, само собой, отказаться на целый год, потому что собирать травы, зная, что по лесу бегает оборотень...). Но вот о том, что мужчина может не принять аконитовое зелье, Эванс и подумать не мог!       Это было жутко – убегать от опасности, зная, что тебя никто не хватится и не спасет в случае, если случится какая-то неприятность, вроде... да, вот, вроде оврага, куда он провалился. Оборотень, по счастью, пробежал мимо, а Гарри отделался обмороком (и возможно, легким сотрясением мозга). Очнувшись, он решил двигаться к замку, и, конечно же, не мог не попасть на обратную сторону озера, вынужденный наблюдать, как Невилла и Сириуса атакует целое полчище дементоров... Гарри лишь читал о Патронусе, а дементоры оказывали на него гнетущее тяжелое воздействие – лишь одна упертость не позволяла ему, как Невиллу, падать в обморок...       Видит Мерлин, у него были десятки плохих воспоминаний: он был просто вкуснейшим деликатесом для любой темной твари.       Заклинанию Патронуса пришлось учиться на ходу. Во-первых, Эванс не мог позволить никому умереть... конечно, после он оправдывал себя лишь тем, что у Сириуса была необходимая ему информация, не более того.       Гарри не мог видеть мертвенно бледных лиц – одно лишь воспоминание о них вызывало крупную дрожь в его теле и оставалось в глубине головы обещанием новой порции мучительно-правдоподобных кошмаров.       Когда он добрался до башни, где от глаз школьников сокрыли преступника, Сириус сказал ему:       – У тебя глаза, как у Лили, твоей матери... и характером ты тоже в нее пошел, Гарри...       Больше ничего узнать мальчик не успел – на площадку влетели Грейнджер с Лонгботтомом и гиппогрифом и помогли Блэку сбежать.                     Гарри хотел узнать у него только одно: как же выглядела его мать?..

***

      – Я искренне сомневаюсь в том, что кто-то из вас сегодня порадует меня своими успехами, – начал свою проникновенную речь профессор Снейп, сложив руки на груди. Настроение у него, судя по всему, было препаршивым: это было легко понять по тому, насколько хмурым было его лицо, когда он оглядывал класс из-за кафедры.       Да и снятые с Дина Томаса баллы за слишком громкую подготовку к уроку тоже говорили кое о чем.       – Недавняя промежуточная аттестация показала, что доверять вам приготовление зелий на основе лунного камня нельзя. Большая часть класса получает за контрольную «Тролль», четверо – «Слабо», – махнув палочкой, чтобы свитки разлетелись к столам учеников, холодно говорил Снейп. – Малфой и Грейнджер... были чуть лучше остальных. «Удовлетворительно».       Гермиона от стыда и смущения покраснела, а улыбка на лице старосты Слизерина в одно мгновение поблекла, и он с ненавистью посмотрел на Грейнджер, судорожно читающую свой свиток, в поиске пояснений по поводу ее ошибок.       – К приготовлению зелья будут допущены лишь те, кто получил за эту проверочную работу «Превосходно». Поэтому, прошу вас приготовить свитки и перья – похоже, до вас не доходит важность освоения особенностей ингредиентов.       – Это что, опять контрольная? – мученически скривившись, шепотом спросил Рон у поежившегося от взгляда Снейпа Невилла.       – Минус десять баллов Гриффиндору за разговоры на уроке, мистер Уизли!       Эванс, устало вздохнув, лишь пожал плечами: что же, раз нужно, значит нужно. Жаль, конечно, было, что потраченный на изучение лунного камня вечер оказался бесполезным... Видимо, он что-то упустил по ходу своей поисковой работы, или, забывшись, выписал в контрольной лишнее, принявшись описывать символическую связь лунного камня с рунами и его пользе для Алхимии. Немного обидно, но не смертельно – Гарри искренне считал, что в кабинете у профессора Снейпа не бывает бесполезных дел.       – Мистер Эванс, уберите ваши письменные принадлежности, – подойдя к столу парня, сказал профессор, и Гарри от удивления несколько вздрогнул. Он совсем не ожидал появления преподавателя прямо перед собой.       Не понимая, что происходит, Гарри убрал книги, чернильницу и перо со свитком обратно в сумку, после чего поднял напряженный взгляд на Снейпа. Весь остальной класс молча наблюдал за ними, и Гарри это искренне напрягало, от чего он неловко спрятал руки под столом, сжимая мантию на коленях. Он ненавидел навязчивое внимание.       – Те, кто получили «Превосходно» могут начать работу над Умиротворяющим бальзамом.       – Я уже понял это, сэр, – кивнул парень, поднимаясь со своего места, а после вздрогнул от того, как ему в руки вложили свиток с его проверочной работой. Профессор кивнул.       – Вы можете ставить котел на огонь, у вас полтора часа и время уже идет. И плюс двадцать баллов Слизерину за старательно выполненное задание.       Не веря своим ушам, Гарри остался стоять со своим свитком в руках, когда Снейп, уже что-то диктуя, привлек внимание студентов, переведя его полностью на себя. Эванс проверил свиток – в углу действительно ютилась аккуратно очерченная «П», а некоторые места его работы были отмечены дельными комментариями...       На это сейчас не было времени, совершенно. Нужно было действительно ставить котел на огонь, иначе он рисковал не успеть ровным счетом ничего. Положив работу в сумку, к остальным своим вещам, юноша направился к полке с ингредиентами, придирчиво принимаясь осматривать их. У него была возможность сегодня выбирать лучшее из лучшего, а не пользоваться остатками, которые можно было соскрести с полок после того, как его однокурсники похватают все, что им нужно.       Слизеринцы, зная о привычке Эванса последним заниматься выбором ингредиентов (от нежелания толкаться с остальными) не раз и не два брали больше, чем им нужно, чтобы опустошить все полки с приличными по состоянию составными частями зелья до того, как он примется за свой выбор.       Сегодня же он был единственным, кто мог заниматься этим.       Малфой опалил его спину ненавидящим взглядом, и с такой силой сжал перо, что оно переломилось пополам. Грейнджер смотрела просто завистливо, и кусала губы, явно заинтересованная в том, как Гарри собирается готовить зелье, но не имея возможности посмотреть – в кабинете Зельеварения своим рабочим местом слизеринец выбрал самый близкий к выходу стол, дальний от стола преподавателя.       Пыхтение студентов сопровождалось тихим звуком приготовления зелья: Гарри старался быть осторожным и никому не помешать, но при этом делал все четко и уверенно, иногда поглядывая на рецепт, написанный на доске: однокурсники должны были описать принципы действия каждого ингредиента, и, исходя из этого, проанализировать изменения во внешнем виде зелья, а юноше это было только на руку. Учебник был бесполезен в приготовлении столь сложных и изящных составов – он понял это еще давно, на мелочах. На доске и в книге была разная рецептура.       И Эванс не собирался пользоваться ущербным вариантом, когда мог сделать хорошее зелье. По правде говоря, Умиротворяющий бальзам ему действительно сейчас не помешал бы – он мог бы спасти его не только от бессонницы, но и вообще от напряженного, полупанического настроения.       Наливая зелье в колбы, Гарри осторожничал – ему нужно было незаметным образом заполнить две колбы. Пока все продолжали тщетно пыхтеть над своим заданием, оттягивая на голове волосы (только Грейнджер строчила что-то бесконечно быстро), Гарри принес и поставил на стол колбу с зельем, отдавая ее на проверку профессору.       – Отложили перья, – едва колба коснулась стола, сказал зельевар. – Зелье уже приготовлено. Если вы не можете успеть изложить свои потуги мысли за такой срок – то вам не стоит ждать чего-то хорошего от ваших потуг сдать СОВ. Сдавайте свои работы и вон из класса. Эванс, останьтесь.       Одни продолжали тщетно что-то дописывать, пока другие, послушавшись преподавателя, убирали со стола свои вещи. Снейп, устало вздохнув, махнул палочкой, и стопка пергаментов снова прилетела к нему на стол, прямо из-под перьев незадачливых студентов.       Тихо ворча, они медленно покинули класс, а Снейп, подперев подбородок сплетенными домиком пальцами, обманчиво-спокойно поинтересовался:       – Мистер Эванс, будьте добры, объяснитесь: зачем вам понадобился Умиротворяющий бальзам?       Гарри, неловко покраснев, потер щеку. Не стоило и надеяться, что профессор не заметит – тот все же был профессионалом своего дела. Немного помявшись, юноша все же сказал, старательно подбирая слова:       – Я уже некоторое время страдаю от бессонницы, и поэтому решил, что зелье не помешало бы мне в моем желании избавиться от неё. Пойти к мадам Помфри я не могу... по определенным причинам, а другой возможности получить или сварить это зелье у меня нет.       «А у вас я бы ни за что не стал просить», – читает Северус в уверенном взгляде мальчишки. Гордый, самостоятельный и непримиримый – до чего же похож...       – Хорошо, мистер Эванс, – отзывается заметно смягчившийся Снейп, видимо, не собираясь ничего предпринимать по этому поводу. Гарри выдыхает полной грудью и едва заметно благодарно кивает. – Пожалуй, вам можно позволить одну маленькую вольность. К тому же, зелье сварено согласно всем стандартам... поэтому я даже могу позволить вам принять его внутрь.       – Спасибо, профессор.       – Можете быть свободны.

***

      В Совятне было промозгло и холодно – дожди все никак не желали кончаться, а к ним, кроме всего, добавился ещё и пронизывающий холодный ветер. Кутаясь в свою мантию, Гарри осматривался по сторонам, подсвечивая полутемное помещение палочкой.       Во избежание всяких недоразумений, Гарри сразу предупредил сову, что лететь в Большой Зал не надо, и в письме Сириуса попросил отправить обратное письмо с этой же птицей. Её не было видно уже несколько дней, но мальчик продолжал исправно приходить и искать её взглядом, а после некоторое время ожидать её.       Небольшая сплюшка влетела в открытое окошко тогда, когда Эванс, уставший от ожидания, уже собирался уходить. Сова спланировала на насест и принялась отряхиваться, пуша свои перья.       – Привет, малютка, – ласково погладив её кончиком пальца по голове, улыбнулся Гарри и протянул сове лакомство – небольшой кусочек мяса, который она с удовольствием схватила своим клювом. К лапе у неё был привязан довольно увесистый пакет, и Эванс тут же отвязал его.       – Это мне? – удивленно спросил он, рассматривая обвязанное коричневой бумагой и обернутое бечевкой послание.       Сплюшка только недовольно и ворчливо ухнула, но клюнула парня в палец довольно ласково. После она перелетела на насест повыше и явно вознамерилась передохнуть.       – Спасибо тебе большое! – с улыбкой сказал парень, и, уменьшив сверток, спрятал его в кармане.       Оставалось лишь найти место для того, чтобы его рассмотреть получше, но такое место у него было.                            В лаборатории Слизерина можно было жарко натопить камин в комнате-кузне (конечно, не рабочий, а обычный, видимо, предназначенный для связи), и сидеть на маленькой скамеечке рядом. Промокшему и замезршему пятикурснику это было очень кстати. Устроив себе удобное место для отдыха, просушив мантию и немного погревшись от огня (все же это было гораздо приятнее, чем применять после такого холода Согревающее заклинание на себе), юноша аккуратно сгрузил свою ношу на небольшой столик рядом, и принялся медленно развязывать узелки на бечевке.       Пальцы слушались неохотно, все еще не слишком согревшиеся, но Гарри был уверенный и упертый, поэтому в конце концов развязал узелок и принялся снимать бумагу – о том, что это можно сделать с помощью магии, мальчик и не подумал.       Внутри нашлась небольшая жестяная коробка от какого-то печенья (Эванс такой марки не знал, и даже не был уверен, магическое ли это лакомство или маггловское) и письмо, или, скорее, записка.       Убрав в сторонку коробку, Гарри принялся руками раскрывать свернутый вчетверо листок, от нетерпения слегка прикусывая губы.       Дорогой Гарри!       Прости, что не отвечал так долго – мне понадобилось некоторое время... В общем вот. В коробке, которую я тебе прислал, все, что у меня осталось, связанное с Лили. Думаю, оно должно принадлежать тебе. Ты имеешь право на эти вещи, пускай они и не предназначались тебе изначально.       Твоя мама была одним из самых прекрасных людей на свете, Гарри, и мне очень жаль, что ни я, ни Джим... ни Нюниус, раз на то пошло!.. не смогли ее спасти.

Прости, и, пожалуйста, прими от меня подарок, Бродяга.

      Крышка с тихим звоном упала на каменный пол, а из коробки на столик посыпались вещи: старые колдографии, письма, какие-то записочки с забавными рожицами... Гарри дрожащими руками схватил одну из колдографий: на ней заливисто смеялась девушка, примерно одного с ним возраста. Фото было черно-белое, но Гарри вполне мог представить, как она выглядела... Рыжие волосы волнистой копной падали ей на лицо, и она со смехом снова и снова убирала их назад рукой, щуря зеленые глаза от того, насколько ей было весело...       Фотографий было не очень много, и Гарри не знал никого, кто был на них: ни парней, ни девушек. Лишь на одном фото, в толпе пятерых парней и еще двух девушек, Эванс смог узнать в длинноволосом юноше, подсаживающем на свою спину коротковолосую девушку, Сириуса Блэка.       Только одна фотография была цветная: на ней уже заметно повзрослевшая Лили сидела у камина, смотря на фотографа с усталой, чуть укоризненной улыбкой. Руки у девушки лежали на выдающемся животике, который был плотно обтянут свитером...       Фото было подписано: «Лили, 22 марта 1980г. Врачи говорят, Гарри должен появиться на свет в середине лета».       Громкий всхлип пронесся по пустой кузнице: Гарри, стянув с носа очки и положив их на столик, сгорбился, и, уткнувшись в ладони, горько заплакал. Он давно не позволял себе такого – Петунья ненавидела, когда он плакал, а Вернон Дурсль вполне мог дать подзатыльник за «разведение сырости». В маггловской школе он бы не позволил обидчикам увидеть его слезы, даже если было очень больно, а в Хогвартсе лишь еще пуще начал заковывать себя в броню, не позволяя подобным жалким чувствам выбраться на волю.       Он никогда не видел маму, но увиденное больно поразило его: она была такой молодой, такой живой на каждой из этих колдографий! Веселая, улыбающаяся девочка с горящими зелеными глазами – вот такой она была. Настоящая ведьма! Красавица с лукавой улыбкой и чертятами в уголках крупных, красивых глаз.       Гарри потерял ее, даже не узнав – он совсем не помнил первый год своей жизни.       Тихо всхлипывая, мальчик закусывал губы, потому что даже в одиночестве не хотелось позволять себе слабости.       «– Плачь, змееныш, плачь, – внезапно знакомо прошипел на серпентарго чей-то голос, и волос коснулась теплая волна, будто кто-то погладил его по голове. – Не нужно сдерживаться. Дай горю выйти наружу.»       И Гарри плакал, как никогда в жизни, громко всхлипывая и заходясь практически воем, оплакивая то, что у него отобрала несправедливая случайность, чувствуя невыносимую боль и горе. Плакал до икоты и совершенно мокрых рукавов рубашки. Плакал, пока хватало слез.              Чья-то незримая, но ласковая рука гладила его по голове и мягко приговаривала: «Всё будет хорошо, малыш. Теперь всё будет хорошо».