Кабы не было зимы

— Так мы идём на горку? — Сого, блять, мы на патруле. Окита роняет голову и упирается лбом в руль, издав как можно более гнетущий и укалывающий виной печальный вздох — горечь предательства, тоска и несправедливость. И отвратительно радостные люди по ту сторону верещат и кружат в переливах огней. — Когда патрули останавливали нас от хуебесия? — Когда глава полиции не обещал поджечь наши задницы и прикурить от них, — Хиджиката отпивает из стаканчика кофе и ковыряет ложечкой плавающие в нём цветные зефирки. — За нами косяк, поэтому мы сегодня хорошие мальчики. — Ой смешно, ты же первый и начнёшь паясничать. — Я серьёзно, Сого, сегодня ночью ведём себя прилично. — Ты не умеешь вести себя прилично по ночам. — Я возьму себя в руки. — Да-да, — Сого отворачивается к окну позакатывать глаза на пару со своим отражением. — Ты и свод правил на самом деле для себя придумал, чтобы не распоясался. Хиджиката таинственно молчит. Ходячая катастрофа, взявшаяся за общую дисциплину и написавшая устав с запретами — одна из главных ироний их абсурдной организации. Что-то вроде невзначай посреди заседания щипнуть Сого за ляжку, ужаснуться с самого себя, мол, господи, что же это я творю? Запретить. Не говоря уже о том, как всякий раз оставшаяся без присмотра базука вдруг оказывается в руках у замкома, который на удивление не против из неё пострелять и даже разнести полквартала. Но сегодня хулиганства придётся придержать при себе, как бы отчаянно ни хотелось озорничать и пакостничать — за сожжённый в прошлый новый год сарай пришлось-таки отдуваться. Дежурство в ночь, когда все вокруг веселятся, ещё как-то можно пережить — всё-таки им двоим не впервой выбиваться из толпы и уединяться в сторонке в солидарном презрении — но сам факт того, что они отбывают наказание — ранит, обижает, злит. — Хотели ж на площадь, блин, — негодует Сого, выруливая обратно на центральную дорогу. — Выключаем все наши хотелки сегодня, — Хиджиката скучающе провожает взглядом сверкающую за окном праздничную эпилепсию. В этом переулке они заскочили в кофейню и накупили булок, так что патруль на этом участке проведён с чистой совестью. — Жестоко, — Сого раздражённо сигналит застрявшей на переходе кучке подростков. — Я понимаю, что после прошлого нового года нам и на километр запрещено подходить к фейерверкам, но можно ж хотя бы посмотреть. — Ты слышал Кондо-сана — нам запрещено покидать выданный для патрулирования район. — Мы как будто в рабстве, — Сого монотонно постукивает пальцами по рулю в ожидании сдвига в образовавшейся пробке. — Это хорошо ещё, что у нас хоть есть своя карта кафешек и прочих жральных заведений, под которые можно подстроить наш маршрут. — Это мы молодцы, но сегодня ни в одну кафешку не протиснешься, и из машины лучше не высовываться. — Да-да, чтобы не накликать беду. Только главное, чтобы беда не пролезла к нам сама. Хиджиката допивает кофе и съедает последнюю зефирку, сминает стаканчик и выбрасывает в бардачок. Не хочется задумываться, сколько там уже скопилось мусора — в последний раз они нашли там чью-то вставную челюсть и больше туда не заглядывают. Беда как будто чувствует, что её обсуждают, без стука открывает дверь и садится в машину, плюхаясь на заднее сидение с кряхтением и с шуршанием набитого бутылками кулька. — Ну и холодина там, ух! — вместе с Гинтоки в салон вваливается морозная свежесть, запах мандаринов и жареной курочки. — С наступающим вас, снеговички, подбросьте до дома, будьте лапушками. Хиджиката лапушкой быть не собирается и пытается прожечь взглядом внезапно добавившегося к ним пассажира. Сого пока не вмешивается, позволяя Хиджикате самому разобраться с непрошеным гостем. За этими двумя всегда захватывающе наблюдать — как за скандалом двух бабок в почтовом отделении или в очереди к врачу. — Это тебе что, такси? — Ну слушай, я могу пойти разбить витрину, чтобы у меня было право находиться в этой машине. — Выметайся, либо мы везём тебя в тюрьму. — Да ну к чему эта грубость, вам ведь всё равно делать нечего. — У нас смена, между прочим, — встревает Сого, переезжая в соседний ряд машин и вызвав у водителей хоровое возмущённое бибиканье. — На нас сегодня весь город держится. — Ой пизда нам, — Гинтоки обречённо вздыхает и лезет изучать пакет с накупленными Хиджикатой булками. Хиджиката встревоженно следит, чтобы булки из пакета никуда не делись, пока Окита следит за дорогой. Город влетает в лобовое потоком праздничных вывесок и каскадом подмигивающих фонариков, бешеной сменой кадров на рекламных табло и сложенной из гирлянды свечой с двумя мандаринками, которая почему-то вырисовалась в какую-то гадость. Сого пытается сморгнуть увиденное и особо не вслушивается в фоновый бубнёж — Хиджиката как раз жалуется Сакате на сорванные планы и вообще на саму вопиющую действительность, в которой смеют заставлять их работать. — И чё, сдалась вам так эта площадь, — фыркает Гинтоки, кусая вытащенный из кармана уже раскрытый шоколадный батончик. — Толпа сосущихся парочек, ловящих момент волшебства под залпы салюта — кому оно надо? — Ну дело же не в парочках, плевать как-то на них, но сами салюты же прикольные и красивые, — оправдывается зачем-то Сого. — О господи, так ты тоже хочешь целоваться под салютами и делить на двоих волшебный миг наступившего года? Ужас какой. — Чё за бред, фу, я не такой банальный. — Как-то теперь мне и самому не хочется у вас здесь сидеть. — Прекрасно, вот и вываливайся отсюда, — торопит Тоши. — Так а чё вы не забьёте хер, как обычно вы и поступаете, и не свалите с патруля по своим делам? — Глава полиции лично потребовал, чтобы наше наказание прошло без каких-либо хитростей, покинуть район патрулирования мы имеем право только при экстренной ситуации. — Какое вообще дело главе полиции до какого-то сгоревшего сарая в вашем вонючем штабе? Сого грустно переглядывается с Хиджикатой — тот устало подпирает рукой щёку и прижимается виском к холодному окну. — В сарае сгорели санки Мацудайры, — скорбно сообщает он. — Даже не спрашивайте, как они там оказались, мы сами узнали только уже после пожара, — опережает все вопросы Сого и застревает в очередной пробке. Гинтоки не находит нужных слов поддержки и беспомощно жуёт губу, затем лезет пошебуршать в свой кулёк, достаёт бутылку и тюкает ею Хиджикату в плечо. — Будешь? — Я на дежурстве. — Ну так и выпьем же за дежурку. — Не хочу. — За нашу с тобой дружбу. — Нет. — За уходящий год. — Нет. — За то, чтобы Окита-кун в наступающем году был паинькой и не действовал тебе на нервы. — М-м. — Только посмейте, Хиджиката-сан, — вмешивается в уговоры Сого, кинув угрожающий зырк. Тоширо задумчиво шмыгает носом, дарит бутылке прощальный взгляд и послушно отворачивается. Гинтоки хмурится, убирает бутылку обратно в кулёк и пододвигается поближе к Хиджикате пошушукаться. — Вы год всего женаты, а он уже из тебя сделал подкаблучника. — Да хватит уже говорить всем, что мы женаты, — Тоши, однако, не выглядит особо недовольным распусканием подобных слухов. — Ну так-то да, я уже всему Эдо рассказал, так что можно и прекратить. У Гинтоки звонит телефон — припев песни Сметаны Бороды, на концерте которой не обошлось без похожей нежелательной встречи в зрительном зале. Сого с Хиджикатой выиграли билеты в радиовикторине, Гинтоки же свой билет выиграл случайно в карты, не зная на тот момент, что это за певица и стоит ли ему вообще радоваться. Потом он обрадовался, конечно же — и концерту, и певице, и найденным в толпе знакомым рожам, которые, судя по сведённым челюстям в подобие вымученной улыбки, тоже были рады его видеть. — Да алё, — всё-таки отвечает Гинтоки, нехотя обрывая песню. — Нет, не купил. Да куда я попрусь, ты представляешь, какие сейчас в магазинах очереди? Тебе что, есть больше нечего? Сого оборачивается глянуть на притащенный в машину мешок. Непонятно, откуда тогда у Гинтоки взялись эти бутылки — как будто бы это единственное, ради чего он готов отстоять любую очередь. — Как это колбасу съела? — Гинтоки звучит разочарованным и напуганным. — Всю?! В смысле перекус на рекламе, она с тебя ростом почти была, куда ты её выжрала уже всю? Шинпачи дома? Или его ты тоже уже сожрала? — Она кстати вообще монстрила, она жрёт за пятерых мужиков, — делится Сого с Хиджикатой, спеша посплетничать. — Мы как-то в кафе ходили с ней и с принцессой, так официант после каждой заказанной ею добавки отходил помолиться. — Когда это вы в кафе ходили втроём? — Я что, должен отчитываться тебе каждый раз, когда иду куда-то с подружками? — кривляется Сого, искажая голос до интонаций оскорблённой фифы. — Вытри пасть, чудила, — Тоши пальцем вытирает с уголка его рта сахарную пудру от съеденного недавно эклера. — Да не буду я покупать твой горошек, отстань! — кричит тем временем Гинтоки, всё ещё продолжая свои телефонные разборки. — Выдумала нелепицу, поешь пирожки пока, если ты ещё не. В салоне повисает пауза, пока каждый решает, какую тему подбросить для продолжения беседы. Сого только собирается рассказать уморительную историю про то, как Хиджиката однажды смешно подавился картошкой, когда звонит теперь уже его телефон. — Алло. — Я слышала, как ты гундосил на фоне, так что побудь полезным, раз ты там рядом, и купи горошек, — звучит на том конце сердитый голос Кагуры. — Нормальные люди вообще-то заранее закупаются продуктами к застолью. — Рада за них, мы так-то сегодня ещё за ёлкой должны были идти, но пьяный Гин-чан припёр вчера откуда-то уже наряженную. — Я уверен, что она ворованная. — Вижу, у тебя полно времени, чтобы языком чесать, так что успеешь и горошек купить, всё, жду, до скорого. — Какого блять вообще, алло? — Сого безуспешно пытается дозваться сквозь короткие гудки. — Я-то с хера ли оказался в это ввязан? Сого ошалело смотрит на отключившийся телефон и ищет у присутствующих хоть какой-то поддержки. Но присутствующие неожиданно разговорились на тему болячек и тягостей жизни на рубеже тридцатилетия. — Вот и как быть в итоге, если желчный камень пошёл, его не трогать лучше или надо подогнать массажем, чтобы он поскорее вышел? — спрашивает Гинтоки задумчиво-жалобно. — Да ты сдохнешь, придурок, не лезь и дай ему уйти самому, — наставляет Хиджиката, неожиданно превратившись в мирового эксперта в области всего. — Так а разве не надо пропить желчегонное и ну прочистить всю эту гадость там? — Твою гадость всё равно не разогнать даже ядерным взрывом. Сого тихо убирает телефон и молчит, боясь прервать дедовские разговоры. — А кстати правильно называть не “желчный”, а “жёлчный” пузырь, — вбрасывает мудрость Хиджиката. — Век живи — век учись, — восхищённо кивает Саката. — А у меня вот другая проблема — не могу понять, колено болит из-за того, что я ударялся им вчера три раза за день, или из-за погоды. — Ой беда, колени — это всегда то, что играет против нас, не считая запора. Кстати про запор, — у Гинтоки в предвкушении своего же рассказа восторженно загораются глаза. — Сижу, значит, позавчера в туалете, и вдруг… Сого спешно выходит из машины, так и не узнав продолжение интригующей истории. Просто стоять снаружи и топтаться смысла нет, поэтому он идёт в супермаркет — побыть полезным, как и просили. В магазине конечно же встречает толпа — Сого уже думает развернуться и пойти обратно, ведь по сути он ничего не успел пообещать, но всё же рисковать и нарываться на гнев не хочется, как и скакать со сломанной ногой. Опять. Тем более в магазине обнаруживаются весёлые деды — они катят вдвоём набитую едой тележку, из-за явной глухоты помногу раз переспрашивают и кричат, ворчат наперебой и красочно спорят из-за какого-то соуса. Сого уже решил, что непременно умрёт молодым. Пока неизвестно, как именно, но сам концепт его привлекает — уйти достойно, в расцвете сил и при юной красоте. Но если погибать молодым, то получается, что Хиджиката останется один — страдать и скучать. Затея интересная, но за что его так? И зачем обрекать человека на пожизненную скорбь, если можно обречь его на себя? Деды заразительно хохочут, тюкая друг друга локтями и смешно обзываясь, и Сого отчего-то уже и не хочет умирать — ему теперь интереснее идея состариться вместе с Хиджикатой и наводить шороху в продуктовых и в поликлинике, по утрам жаловаться друг другу на больную спину и с годами всё громче и сердитее хрипеть и кряхтеть в унисон. Печалит лишь то, что старый Хиджиката точно помрёт раньше, но Сого и здесь старается не унывать, уже даже заранее придумав пару шуточек для поминок. Накатившее праздничное настроение наглым образом рушит все мрачные планы — Сого обещает себе дожить до старости и стать говнистым дедом, улыбается мечтательно этой мысли и с купленной банкой горошка покидает шумный магазин. До машины — осторожными пингвиньими шажками, потому что гололёд решает подкинуть ребятам без планов перспективу провести новогоднюю ночь в травмпункте. Сого открывает дверь и не сразу понимает, какого чёрта место рядом с водительским пустует, настораживается и заглядывает в салон — Хиджиката обнаруживается сидящий на заднем сидении и чокающийся с Гинтоки уже почти пустой бутылкой. — Я не понял, а ты с хера ли туда упиздовал, пёс? — Ох уж этот твой лексикон, надо всё-таки заняться твоим воспитанием, — Тоши качает головой с наигранной ранимостью. — Поздно ты спохватился, клоун, а заняться надо твоим алкоголизмом, — Сого садится на своё место и с силой хлопает дверью. — Тебе не стыдно вообще? Сого по глазам Хиджикаты видит — вот всё там есть, кроме стыда. За все совместно проведённые с Хиджикатой годы Сого научился сходу определять степень его алкогольного опьянения — просто для науки, а иногда и в личных целях. Все степени по-своему непредсказуемы и захватывающие, в каждой таится своя особая магия. Сейчас Хиджиката предстаёт в игриво-увеселительной стадии, а это предвещает вольности в виде щупаний и неуместное хрюканье, рандомное цитирование любовной стихотворной лирики, укусы в неожиданные места и без предупреждения и настойчивые попытки утянуть в танго. Только этого не хватало. — Да ну что ты такой серьёзный ей-богу, новый год, праздник, ну хватит тебе угрюмничать, Сого, всё ж прекрасно, у меня вот такое настроение, — Тоши для наглядности показывает большой палец. — Это ты мне про угрюмость ещё говорить будешь?! — Сого накидывается на Хиджикату с нервным хохотком. — Ты, который по жизни ходит либо с лицом рыбы-капли, либо с лицом сторожевого деда, к которому ночью пробрались своровать яблоки? — Это моя обманчивая маска, чтобы никто не узнал, какой я на самом деле балагур и затейник. — Да ты обещал сегодня держать себя в руках! — Я лучше подержу в руках тебя, ещё и покружу и в сугроб кину, вот увидишь. — Я вас так обожаю, — не выдерживает Гинтоки, сентиментально смахнув невидимую слезу. Сого дёргает на него глазом и закусывает губу, чтобы как-нибудь не обозвать — он его уважает, честно, но вот именно сейчас очень хочет выпнуть из машины и с разгона придать ускорения бампером — набирает поглубже воздуха и поворачивает недовольное лицо к Хиджикате, когда тот щипает его легонько за щёку. — Помнишь, мы на днях разговаривали, что нам с тобой идёт перескакивать из радости в горе и обратно, и обе штуки нам удаётся пережить только потому, что мы вместе, — Тоши икает в кулак, чтобы не растерять достойный вид. — Так вот, я твоя радость. И я твоё горе. Живи с этим. Ну, в смысле со мной. Гинтоки растроганно всхлипывает и звонко сморкается в локоть. Сого трагично молчит, принимает судьбу как она есть и с тяжёлым вздохом садится за руль. Хиджиката щекочет его затылок, и Сого упрямо дёргается, уворачиваясь от неугомонной ручонки. Сого злится не на Тоши. Злит больше всеобщее заблуждение, что будто бы Хиджиката из них двоих — самый серьёзный. Бред и ересь, Сого не таскался бы с ним как приклеенный, если бы Хиджиката был скучным занудой и помешанным на дисциплине борцом за справедливость, и невероятность Хиджикаты в том, что он ответственно может держать под контролем ораву неуправляемых мужиков и ответственно отключать свою соображалку за ненадобностью, просто потому что он так решил — пуля в задницу, мозг на дверцу, смотри и любуйся, какой я у тебя смешной. И Оките только это и остаётся — и попутно продумывать план мести за переваленные на него обязанности. — Так а чё, когда свадьба-то у вас, уже решили? — ляпает вдруг Гинтоки. — Эти шутки уже настолько затянулись, что я скоро реально поверю, что мы женимся, — тревожится Сого. — Летом самый подходящий вариант, как раз и на ресторан тратиться не надо, просто в поле тряпку под жопу кинуть и уже праздник, — предлагает Тоши набитым ртом — видимо, успел добраться уже и до булок. Сого тактично покашливает и смотрит на Хиджикату с немым вопросом — тот отвечает задорной пьяной ухмылкой, и Оките становится не по себе. Ты что вообще удумал, чудовище. Гинтоки тут же включается в организацию мероприятия: — Я считаю, что вам для церемонии надо выбрать день середины ваших дней рождений. — Кто сказал, что будет церемония? — недоумевает Сого. — А середина дней рождений — это как? — интересуется Тоши. — Ну это день, в который от его дня рождения до твоего будет одинаковое количество дней. — Так а… — Хиджиката по виду мысленно поплыл в хороводе математических формул. — У меня в мае, у него в июле, как посчитать середину? — Ты тупой как ножка табуретки, Хиджиката-кун, а ещё и замком, — Гинтоки с досадой машет на Тоши рукой. — Посчитать надо кусок от его дня рождения до твоего и найти середину. Они начинают считать на пальцах злобным шёпотом, сбиваются и шипят, считают заново и снова сбиваются, колотят друг друга кулаками и пинаются, снова считают и на очередном спотыкании очень негодующе ёрзают и по звукам кусают обивку сидения. Сого тем временем наконец-то подъезжает к дому Сакаты и радуется этому раздолбанному зданию как никогда. — Так а как может быть середина дней рождений, если дни рождения каждый год сдвигаются? — Тоши мучается от непонимания и срывается на смешные крикливые нотки. На заднем сидении очень напряжённо сопят. Сого чувствует, как от сопереживания чужим мыслительным процессам на виске холодит испарина. — Чё ты путаешь меня, чучело, день рождения у тебя каждый год в один и тот же день, — бесится Гинтоки. — Ну кстати нихера, Хиджиката-сан может начать праздновать свой день рождения рандомно в любой день мая, — подмечает Сого, выходя из машины. Его пассажиры вываливаются следом, идут до дома и поднимаются по лестнице, толкаясь и спотыкаясь, орут наперебой и с руганью листают открытый в телефоне календарь — пьяные идиоты наконец-то додумались посмотреть даты наглядно. — Вот и получается, что шестого июня как раз середина, то есть месяц от его дня рождения прошёл, и потом ещё остался ровно месяц до твоего, — торжественно заключает Гинтоки, опасно качнувшись и схватившись за перила, чтобы не свалиться. — Да кто вообще такой хернёй будет заниматься и высчитывать середину между днями рождениями, это придумали вот в этих идиотских парочках, чтобы был лишний повод обидеться за очередную забытую бесполезную “важную дату”? — Ой иди ты, сам-то небось помнишь все сопливые моменты между вами. — Хиджиката-сан кстати смотрел гороскоп нашей совместимости, — сообщает Сого между делом и жмёт в дверной звонок. — Да ладно, серьёзно? — Гинтоки смеётся и по настроению проживает лучший день. — Должен же я был хотя бы с точки зрения астрологии разобраться, что за хрень между нами происходит, — отзывается Тоши сердитым бурчанием. — И чё и как, подходите друг другу? — Голожопый купидон лично спустился перецеловать нас двоих в лбы и благословить. — Что-то не припоминаю, чтобы просила доставлять мне на дом дуэт комиков-алкашей, — дверь им открывает Кагура, услышавшая пьяные гарканья ещё с коридора. За её спиной появляется Шинпачи — сонный и замученный, потому что наверняка именно он отдраивал дом в честь праздничной уборки — стоит обмотанный гирляндой и отбрасывает в темноту цветастые отсветы. — Привет, зайчик. Шинпачи мгновенно вспыхивает щеками. — Окита-сан! — Да чш-ш, я просто вспомнил твой прошлогодний наряд, — успокаивает Сого, хотя зрелище по-глупому так веселит, что хочется подразнить ещё, но всё же он сдерживается и поворачивается к Кагуре, протягивая ей купленную банку. — Держи свой горошек, нытик. Нахера он тебе нужен вообще? Салат что ли делаете? Кагура забирает банку и отдаёт Шинпачи — тот забирает горошек с протяжным зевком и молча уходит в дом, унося с собой задорные мигающие огоньки. — Горошек в доме — гарантия, что в новогоднюю ночь не случится ссор, — с серьёзным видом объясняет Кагура. Сого пытается припомнить, слышал ли он хоть раз такую поговорку. Ничего в голову не приходит, даже среди традиционных сюрреалистических тостов Хиджикаты не вспоминается ничего подобного. — Какие-то инопланетные традиции или твоя индивидуальная ебанутость? — уточняет он. — Папа однажды забыл купить горошек на новый год, знаешь, как они с мамой поругались потом? — Так это разборки твоих родителей, я-то тут причём? Не хочу быть как-то связанным с разнополыми отношениями, а горох должен был покупать Гинтоки. — Да Гин-чан пропил все деньги! — Мне есть кому покупать горох, вон смотри, как мой мужчина пытается высморкаться так, чтобы сопля успела замёрзнуть на лету. — Я между прочим пытаюсь не пустить раздор в наш дом! — Но так ты же сейчас нелепо пыталась заставить человека купить ненужный горошек и тем самым сама начинала ссору? — Ты хочешь предъявить мне что-то за абсурдность моей жизни? — Нет ну, просто ты будто сама запуталась и накрутила себя под влиянием детской психологической травмы. — Покажи мне хоть одного из нас нетравмированного, умник. На нашу жизнь влияют мелочи, и семья может развалиться из-за не купленного вовремя горошка. — Хрен его знает, подруга, я не особо шарю в семейном очаге, мои родители умерли, когда я только родился. Становится как-то грустно. Счастливое прошлое не додали никому из них, и бередить былое особо не хочется, хотя бывают вечера, когда уткнуться бы в плечо и ныть, жалеть себя и всех их за всё потерянное и неслучившееся, говорить без умолку или наоборот молчать, потому что рядом есть люди, которые видят насквозь и понимают даже тишину. — Хочешь поговорить по душам? — неловко предлагает Кагура. — Фу, нет. Не сегодня. — Слава богу, — Кагура с облегчением отмахивается. — Ладно, спасибо за горошек и вообще за всё, надеюсь, вы уже уходите, — она умолкает, глянув Оките за плечо. — О господи, только не это. Сого оборачивается — забравшийся на перила Гинтоки пытается сделать стойку на одной руке, пока Хиджиката наблюдает за его спонтанной акробатикой под неспешный перекур. Кагура за шкирку стаскивает Гинтоки с перил, отряхивает от снега и заталкивает в дом, машет на прощание, желает счастливого нового года и закрывает дверь. Сого в последний момент успевает заметить торчащую из кармана Гинтоки баночку горошка — купил же всё-таки и отмалчивался — никак не комментирует и усмехается себе под нос. Сого прячет озябшие руки в карманы и возвращается к Хиджикате — тот в поэтичном молчании созерцает пустой подсвеченный двор, грациозно выпуская дым и привалившись к стене, потому что стоять ровно ему сейчас явно непросто. — Ну что, спланировал нам свадьбу? — Так точно, — Хиджиката докуривает и тушит сигарету в засыпавшем перила снегу. — Шестого июня в час дня жду тебя у алтаря. — Спасибо, что не с утра, хоть успею сделать ноготочки, — Сого невольно цепляется за растрёпанного Хиджикату взглядом — такой дурацкий и уютный, хочется потащить его валяться в снегу и греть щёки в рукавицах, прижаться и застегнуться в одну куртку, перевязаться одним шарфом и чихать друг другу в плечи. Очень хочется расхныкаться от накативших чувств, позвонить Кондо или Мацудайре и пожаловаться, что они не справились, что они не хотят больше быть полицейскими, они будут лучше снеговичками или снежинками, гномом и эльфом, полярным мишкой и бельком, булочкой с сахаром и пирожком с картошкой. В машине Хиджиката пытается навалиться на Окиту с поцелуем, но Сого его отталкивает и просит прекратить фамильярность, вцепляется в руль и старается не слушать ни стихов, ни серенад, ни скороговорок с баснями — у Хиджикаты много талантов, и покорить Окиту он порой пытается сразу всеми. — Четыре чёрненьких чумазеньких чертёнка, — загадочно начинает он, подмигнув. — Прекрати. — Хорошо, тогда про корабли. — Какие корабли. — Которые лавировали, лавировали. — Я запрещаю тебя. — Я запрещаю запрещать меня. Сого радуется, что можно отмазаться и смотреть только на дорогу, отчего голос развесёлого Хиджикаты над ухом воспринимается туманно и звучит как слуховая галлюцинация. На светофоре Сого всё-таки оглядывается — просто проверить состояние, просто засмотреться на очаровательный оставленный холодом румянец, на потешный хохолок на макушке, на хмельные искорки прищуренных глаз, на весёлые голубые носки с рисунками улыбающихся лам в шляпках. Так, стоп. — Я не понял, а где ботинки твои? — Сого осматривается и заглядывает под сидение — наивная надежда, что у Хиджикаты всё-таки ещё работает мозг. Надежда умирает в хрипах хохота, потому что Хиджиката не отвечает, опускает стекло и с загадочным видом снова закуривает. — Ты мне давай не отворачивайся драматично покурить в окошко, а отвечай на мой вопрос. Хиджиката со скорбным выражением лица выдыхает дым — театрально красиво и издевательски медленно, хочется стукнуть по затылку, как по барахлящему старому телевизору. — Я их снял. — Где снял? Ты буквально только что был в них. Хиджиката наконец-то смотрит на Сого — с таким причём одолжением, будто его страшно утомили столь идиотские вопросы. — Хочешь сказать, ты разулся перед тем, как сесть в машину? Как истинный японец просто оставил обувь снаружи? — Я извиняюсь, что я вот такой. — Да ладно, я слишком запустил ситуацию, чтобы только сейчас очухаться и пожалеть о том, что пиздец в виде тебя случился с моей жизнью, — Сого разворачивает машину и возвращается обратно во дворы. — А вот ты пожалеешь о своём спонтанном стриптизе, потому что башмаков твоих точно уже на месте нет. — Я верю в этот город и в доброту его граждан, — Хиджиката нелепо громко икает, дёрнувшись и ударившись коленом. В четвёртый раз. Ай. Под неистовое шипение Сого подъезжает к дому Ёрозуи, выходит из машины один — сиди на месте, блять, куда ты попёрся в носках — бродит по кругу и осматривается. Ботинки, естественно, не обнаруживаются. Поделиться мнением о сложившейся ситуации Хиджиката решает на всю улицу: — Да ебучий же криминальный район, блять, грёбанные бомжи и алконавты! — Поздравил жителей с новым годом, молодец, — Сого садится обратно на водительское и захлопывает дверь. — Может, наши дражайшие друзья забрали их пока к себе, чтобы не украл никто? Тоширо к версии прислушивается и собирается уже орать и звать, но последняя выжившая мозговая клетка советует ему просто позвонить. Он пытается поторопить длинные гудки сердитым рычанием, и Сого хочет поддеть, что злиться Тоши должен только на себя, но мудро решает не лезть под горячую руку. — Слышь, у тебя мои ботинки? — Ты чё там вытворяешь? — смех Гинтоки льётся из динамика шелестом помех. — А в полночь штаны свои искать будешь? Ты давай там угомони себя, разбойник. — Да пошёл ты, — Тоши злобно сбрасывает звонок и упирает руки в бока. — Ну и чё делать теперь? В штаб вернёмся? — Охренеть, и как мы им тебя объясним? Сиди давай, в обувной поедем. На скидки зато попадём. — Да не нужна мне новая обувь! — Ты не в том положении, чтобы выёбываться. — Для кого вообще открыты обувные в новогоднюю ночь? — Для ебантяев вроде тебя, полагаю. Хиджиката как-то даже не противится обзывательствам, скрещивает на груди руки и зевает со смешным завыванием. У него сейчас интересный личностный кризис — вроде и понимает, что натворил херню, но до конца не решил, как из-за этого к себе относиться. Сого подъезжает к ближайшему в районе обувному магазину — тот и вправду оказывается открыт, мигает истерически сапожком из гирлянды и зазывает слоганами о распродаже. Хиджиката роется в карманах, вываливает пару фантиков и протягивает деньги, но Сого с фырканьем отпихивает его руку. — Я с тобой иду, — решительно заявляет Тоши. — Да в машине сиди, позорище. — Так а как ты купишь без меня? — Я знаю твой размер. — И обуви тоже? Сого хлопает дверью, оставляя Хиджикату дохрюкивать наедине с самим собой. Ближе к ночи заметно похолодало, озноб гаденькой щекоткой скатывается за шиворот, и до магазина приходится добираться перебежкой, чтобы не успели замёрзнуть коленки. В обувном зачем-то толпа народу — сюда сбежались то ли жадные до скидок, то ли просто неприкаянные пьяницы. Сого замечает в зале ту самую парочку дедов, которые с кряхтящим хохотом меряют кеды. У одного из них смешно защемляет спину, пока он завязывает шнурки, и Оките отчего-то так тоскуется по Хиджикате, хотя он видел его буквально пару минут назад. Потом он вспоминает, ради чего припёрся, долго выбирает между ядовито-красными конверсами и шипастыми сапогами, но взгляд вдруг цепляется за смешные угги, и Сого наконец-то делает свой судьбоносный выбор и идёт на кассу расплачиваться. Сого возвращается к машине и с опаской открывает дверь, боясь застать Хиджикату в каком-то новом состоянии, к которому он не будет готов — но нет, всё в порядке, сидит вон, уткнувшись в телефон, собирает урожай на своей мобильной ферме. — Розовых не было, прости, пришлось взять голубенькие, — заранее интригует Сого, плюхая ему на колени коробку. В Хиджикате вдруг просыпается знаток моды и просто неблагодарный нахал, поэтому покупкой он открыто недоволен, на примерку соглашается только после болючего щипка в бок и бесконечно ворчит. — Ну что это за деревня? — тычет он в угги с таким видом, будто ему на ноги натянули лапти. — А ты сам откуда, скажи мне? Хиджиката дуется. Умилительно так, что хочется растрепать макушку и зацеловать щёки. А ещё бесит, что с него смешно — прям чуть ли не до слёз, и сколько раз бывало, что Сого и глаза закатывал, и смотрел с презрительным недоумением, но смех всё равно прорывался, и Сого понятия не имеет, за что ему дано такое счастье — в режиме реального времени наблюдать за Хиджикатой, который издаёт смешные звуки и вытворяет уморительные вещи. И правда ведь вот в чём — к Хиджикате нельзя быть заранее готовым никогда. — Ну как тебе пимки твои? Нравятся? — Нормально, — Хиджиката задумчиво шевелит носками уггов. — Тепло. — Как ты умудряешься одновременно быть самым надёжным мужчиной на свете и ходячей нелепицей? В ответ многозначительно молчат — нужно время переварить фразу, содержащую и восхищённый комплимент, и предъявление за маразм. Сого тишину не нарушает и позволяет своему спутнику подумать над своим поведением, ждёт зелёный сигнал светофора и отрешённо наблюдает, как мимо машины пробегает хохочущая компания, размахивая бенгальскими огнями. — Вся наша жизнь — цирк, и мы с тобой отвечаем в ней за рейтузы, — изрекает вдруг Хиджиката. — Какие ещё рейтузы, — Сого устало морщится. — Ну блин эти штуки, которые типа сценки юморные в цирке. — “Репризы”, ты имеешь в виду? — А вот я всегда говорил, что ты умненький у нас вырос, — Тоширо с умилением гладит Сого по голове. — Ты всем говоришь, что я тупой. — Это не совсем так, я лишь ввожу людей в заблуждение, чтобы они не знали, какой ты есть на самом деле. — Да ты просто оскорбляешь меня прилюдно. — Вечно вот ты во всём видишь в первую очередь негатив. — Зато ты у нас шибко весёлый, генерал Пьяная Харя. — Слушай, если случится какая-то непредвиденная ситуация, я тут же среагирую. — Уснёшь? — Хватит выделываться, всё ты понял и прекрасно ты меня знаешь. Я и слегка подпивший могу задержать преступника, если понадобится. — Чего ж тогда и я не наебенился, раз всё у тебя так здорово и ладно выходит? — Потому что ты под градусом гораздо хуже себя контролируешь, и вообще кто-то же должен вести машину, вот видишь, я ответственный и всё предусмотрел. — Это чем же я хуже себя контролирую, я тоже что ли разуваюсь в непредвиденных местах? — Нет, ты у нас пьяный раздеваешься сразу догола. — Закрыли тему, — соскакивает с разговора Сого, всем видом изображая, как ему важно и интересно следить за дорогой. Но Хиджиката ничего закрывать не хочет. У него включился тактильный режим, а значит Сого обязан теперь быть пощупанным, пощекоченным и от души так потисканным. Хиджиката вообще здорово устроился — прикидывается в их дуэте отвечающим за голос разума и дурит всех образом солидного человека, а на деле он курящее шапито на колёсиках, и Сого, поплывший со всего этого по уши, выступает у него главным клоуном. На четвёртом щипке за ляжку у Сого нервно дёргается бровь. — Я щас высажу тебя, если не угомонишься. — Так занятно видеть тебя таким серьёзным и невозмутимым. — Так занятно видеть, как у тебя мозг скукожился до размера фасоли. — Ну вафелька, ну перестань. — Фу, где ты понабрался этой пошлости? — Сого кривится от попёршей из Хиджикаты слащавости. — Ну зефирка, — Тоши упирается в плечо Сого лбом. — Карамелька, ягодка, булочка моя надутая и сладенькая. — Я не знаю, кто сейчас первее вылетит из машины — ты с пинка или я блевать. — Пирожочек мой, — Тоши поднимает голову и тычется носом в холодную щёку. — Чипсёнок, крекерок, картошонок. — Ты жрать что ли хочешь, я понять не могу? — Бельчонок, мышонок, утёнок, лягушонок, мартышонок. — Ты пойдёшь щас патрулировать пешком, я отвечаю, причём я и угги у тебя отберу, пойдёшь по снегу босиком. — Ну хороший мой, — совсем дуреет Хиджиката и мажет губами висок. — Чертёнок мой, вреднёныш, самый лучший и самый родной упырёнок. Сого не выдерживает, сворачивает резко во дворы, тормозит машину в щели между двух домов и прячет в ладонях лицо. Хиджиката не сдаёт позиции, пристраивается ближе и прикусывает порозовевший кончик уха. — Котёнок, — добивает он шёпотом, бросает взгляд на вспыхнувшие щёки и усмехается сразу подкожно. — Котё-ё-ёнок, ты покраснел. — Иди на хуй, — почти взмаливается Сого, отшатываясь и по-прежнему пряча лицо. — Пиздец, как ты это делаешь вообще? — Неспешно и бессовестно. Сого не шевелится, всё порывается открыть дверь и выкатиться наружу, закопаться в сугроб и хоть немного остудиться. Хиджиката кладёт руку ему на колено, слегка сжимает и медленно ведёт ладонью вверх, оглаживая бедро. — Слышь. — Смею смелости, — поясняет Хиджиката. Сого всё-таки убирает руки с лица — выждавший момент Тоши тут же его целует и вжимает в сидение, и Сого как-то даже забывает похохмить или отозваться хотя бы фуканьем, предпочитая ответить на заманчивое предложение послать патруль к чертям — как будто до этого они занимались вовсе не этим. — Если что, это не прозвища твои ебанутые на меня так подействовали, — пытается он объясниться на расшатанных выдохах. — Конечно-конечно, — понимающе отзывается Тоши, любезно оторвавшись от шеи, на которой уже вовсю принялся оставлять следы. — Всё дело в моём природном обаянии и в животной притягательности. — Ты ублюдище, запиши в устав самого себя как самое запрещённое и наказуемое непотребство. — Обязательно. Необузданность Хиджикаты набирает обороты, руки умудряются оказаться сразу везде и настойчиво, и Сого плывёт с него без возражений, но на очередном укусе в шею не выдерживает и прыскает. — Чё ржёшь, — угрюмо недоумевает Тоши. — Просто… — Сого запинается и прохрюкивается в его плечо. — Просто ко мне никогда ещё не приставал мужчина в уггах. — А это прям такое неведомое явление? — Так экзотично. — Балбесище. Сого в такие минуты искренне поражается — как можно было столько времени тратить на грызню, когда им так идёт ухохатываться с одинаковых вещей, слащаво тискаться или задорно снимать штаны на заднем сидении. Сого как раз уже собирается покатиться и таки отдаться бессовестным проделкам и экзотике, когда мимо их закоулка проносится вспышка — пролетает секундным отсветом по лобовому стеклу и скрывается за углом. — Это чё такое промчалось сейчас? — Мой вагончик страсти прибыл на станцию твоего сердечка. — Да отвали же ты, я серьёзно, — Сого нехотя отталкивает от себя Хиджикату и пытается подобраться к рулю. — Кто-то нехерово так превышает, ну-ка поехали догонять. Хиджиката злобно матерится себе под нос, застёгивая пуговицы, которые уже готов был лихо с себя оторвать. Сого выезжает из подворотни на дорогу, включает мигалку и сирену для зрелищности и мчит следом за красной машиной, петляющей впереди на высокой скорости. Хиджиката опускает стекло, высовывается с громкоговорителем в окно и орёт: — Внимание, это Шинсенгуми! — Не говори им, кто мы! — шлёпает его по плечу Сого. — В смысле?! — возмущается Хиджиката, повернув голову к Сого и продолжая орать в громкоговоритель. — Пусть знают и боятся! — Да мы сейчас как будто цирк рекламируем, а не нарушителя преследуем, — Сого зажимает ухо и выкручивает резко руль. — Вот блин, он свернул, нам придётся покинуть район, который нам запрещено покидать. — Всё под контролем, это погоня и чрезвычайная ситуация, — Хиджиката прокашливается в громкоговоритель. — Алё! — плюётся и снова прокашливается. — Немедленно остановитесь, или мы будем вынуждены открыть огонь! — Ура, огонь, — Сого успевает хлопнуть в ладоши. — Доставай на всякий случай мою базуку из-под сидения. — Очередной новогодний пожар за наш счёт? — Везде огнеопасно, где есть мы. Они хитро переглядываются, довольные собой и наведённым на округу шорохом. Преследуемая машина выделывает причудливые зигзаги, чудом никого не задевая и не сбивая прохожих, и выезжает вскоре на заваленный снегом двор. Сого виртуозно повторяет опасный маршрут и удивлённо ойкает, когда гонщик вдруг слегка сбавляет скорость, влетает в сугроб и глохнет возле небольшого жилого домика. Сого тормозит рядом, вырубает мигалку с сиреной, немного грустит, что упустил возможность стрельнуть из базуки, и лениво выбирается наружу. Двор выглядит необитаемым и напрочь забытым снегоуборочными службами, о духе праздника и о какой-то цивилизации напоминают только огоньки гирлянд в тёмных окнах. Хиджиката с решительным видом подходит к машине, стучит по затемнённому стеклу и ждёт, пока оно опустится и покажет водителя-лихача. — Вечер добрый, вы вообще в курсе, с какой скоростью ехали по городу? — И вас с наступающим, касатики! — отвечает ему возникшая в окне радостная бабка. Хиджиката немножко прирастает к земле и застревает рукой в кармане, откуда собирался достать удостоверение, чтобы важничать. Бабка тем временем выбирается из машины, выгружает следом пакеты, топчется на месте, стряхивая с обуви снег, таращится на Сого сквозь стёкла огромных круглых очков и встревоженно ахает. — Ой что же это ты, щёчки же растирать надо, а то отморозишь! — она тянет к Оките руку и заботливо оглаживает порозовевшую щёку, а затем лезет в один из пакетов. — Держи пирожок, деточка, и дружочка своего угости! Сого молча принимает угощение и послушно отдаёт второй пирожок Хиджикате. — Вы… — Тоши тупо смотрит на пирожок в руке и сложно хмурится. — Вы превышали… — Ага, приглашала, всех подруг своих приглашала! — восторженно отзывается бабка и подаёт Хиджикате пакет, чтобы подержал, пока она закрывает машину. — Придут как раз к полуночи, вот я докупаю еды, чтобы точно до утра хватило! Хиджиката окончательно отключается и идёт за бабкой, провожая её до дома. Сого от них не отстаёт и с вежливой улыбкой поддерживает с бабкой беседу о дивно украшенном к празднику городе и о магазинных скидках. — Не стойте долго на холоде, замёрзнете, идите лучше на площадь веселиться, пока молодые! — бабка отпирает дверь, забирает у Хиджикаты пакет и ласково треплет его за щёчку тоже. — Ой спасибо тебе, родной, с наступающим вас двоих, счастья вам в новом году! — Вас тоже с праздником, всех благ вам, — улыбается ангелочком Сого, взяв перегружающего Хиджикату под локоть. Бабка счастливо машет им на прощание и вместе со всем накупленным скрывается в доме, в окошке которого сразу зажигается свет. — Не гоняйте, бабки, вы внукам ещё нужны, — тихо говорит ей вслед Сого, шмыгает носом и безучастно рассматривает пуговицу на рукаве. Хиджиката оглядывается бессмысленно по сторонам, что-то тщательно осмысляет и кусает пирожок. — Сого, так нельзя, — строго говорит он. — Мы позволили сбежать опасной бабке. — Да ну? А я прям видел, как ты её схватил, а она так яростно вырывалась, вывернула тебе руку и кинулась прочь, пока ты приходил в себя. Тоши доедает пирожок, пока смотрит на Сого задумчиво-измученно, ловит его лицо в ладони и осторожно растирает замёрзшие щёки. Сого стоит смирно, молчаливо разглядывая на чёрной чёлке снежинки. — Пошли в машину, — вздыхает Тоши, разворачиваясь и не расцепляясь. — Пусть хоть зомби-апокалипсис этот город накроет, я никуда больше не дёрнусь сегодня. Сого позволяет увести себя в машину, позволяет даже пару раз себя прокрутить и покачать под мычащий напев, вкатывается в машину на своё сидение и суетится в сомнениях, решая, пристегнуть ли ему ремень или расстегнуть штаны. — Тоши, Сого, срочный приказ! — вопит вдруг из рации Кондо, заглушая где-то в штабе фоновый выстрел хлопушки. — Отправляйтесь немедленно на площадь и задержите нарушителя! — Эти бабки совсем взбесились походу, — Хиджиката дёргает рацию с подставки. — Скажите, Кондо-сан, что случилось, мы с Сого оценим интересность по десятибалльной шкале. — Мужик залез на главную городскую ёлку, поезжайте и снимите его! Хиджиката смотрит на рацию недоверчиво, затем оглядывается на Сого с явно читаемым предложением выкинуть эту рацию в окно, рвануть за город и пойти обречённо лежать на берегу заледеневшей реки. — Поехали, я хочу на это посмотреть, — Сого не дожидается ответа и воодушевлённо отъезжает от дома шальной бабки. Хиджиката лишь пожимает плечами — вези нас куда хочешь, я не удивлюсь уже ничему — открывает пугающий бардачок, ловит вывалившийся оттуда кусочек сыра, вертит его в руке и явно мучается от приступа дежавю, встряхивает головой и закрывает бардачок, включает от отчаяния музыку, попадает сразу на что-то клубное и хлопает себя по коленкам в ритм. — Слушай, — Сого с театральным смущением обводит пальцем руль. — Как ты себе представляешь нашу совместную старость? Хиджиката сбивается с ритма и сдавленно икает, ловит пустым взглядом отражающиеся встречные фары, призадумывается немного настороженно и снова возвращается к хлопкам. — То есть я вот настолько надолго вляпался? — Не выделывайся и отвечай на вопрос. Сого и сам в ужасе от того, что спрашивает, но ему правда интересно, просто для хохмы хоть раз попланировать старость, а не трагичную погибель на поле боя под крик пролетевшего стрелой ворона. — Да ничего не изменится, — усмехается Тоши, откидывается на спинку сидения и прикрывает глаза, будто готовится задремать. — Единственное только, что звать тебя к себе в спальню я буду не для всякого, а растереть мазью мне защемившую спину. — Ты и сейчас так часто делаешь. — Ну вот видишь, вообще ничего не поменяется, говорю же, — Тоши поворачивает голову и улыбается сонной теплотой и обожанием, за которые хочется вытолкать с машины. — Ну и ещё я скорее всего оглохну, а ты забудешь моё имя. — Я и сейчас его не помню, я поэтому тебя и зову всегда по фамилии, а ты до сих пор не въехал. — Мы реально никогда не изменимся. — Вообще ни капли. Вот они во всей красе — два неугомонных придурка, обречённые навсегда такими и остаться. Во имя спасения мира и самих себя. Они подъезжают к площади — переливы и искры, ночь высвеченная и звонкая, голоса и смех наперебой и музыка разлетается эхом. Хиджиката достаёт откуда-то два шарфа — красный для себя и синий для Сого — укутывается сам, затем заматывает Сого по самый нос, попутно причёсывая пальцами разлохмаченную чёлку. Хиджиката выходит первый, слегка поскальзывается, но успевает ухватиться за крышу машины и сохранить гордый вид, поправляет съехавший шарф и разглядывает свои угги со смесью стыда и вынужденного смирения. Сого не успокаивается: — А у алтаря что бы ты сказал такого трогательного? — Да что за вопросы у тебя понеслись, в пирожке что-то было? — Я весь вечер выслушивал твою херню, отвечай теперь и ты на мою. Хиджиката откидывает голову, морщит ночному небу нос и выдыхает пар. Сого не понимает, что в этом такого завораживающего, но не может оторваться. — Я сказал бы, что ты, херов колдун, пытался меня проклясть, но нечаянно приворожил. Сого впадает в ступор, прокручивая в голове услышанное, спохватывается, что Тоши уже отошёл от машины, и спешит за ним. — Считаешь, что наши отношения держатся на потусторонних силах и всякой чертовщине? — Без понятия, но оберегают нас точно они, — Хиджиката привычно уже лезет в карман за сигаретами, но застывает на месте, уставившись на ёлку. — Какого хера… Сого смотрит туда же, куда и он, и поддерживает поражённым молчанием. Знакомая до боли фигура — голубые узоры кимоно и белобрысая башка — цепляется за ёлку и беспомощно озирается. Вскарабкаться удалось так высоко, почти до звезды-верхушки, а обратно, видимо, уже никак. — Цените, что у вас есть такой друг, — раздаётся вдруг позади голос Кагуры, заставив обернуться. — Гин-чан специально залез на ёлку, чтобы у вас, наказанных лохов, был повод приехать на площадь. — Если вам срочно нужна экстренная ситуация, то Гин-сан её вам с удовольствием устроит, — гордо поддакивает Шинпачи, болтая помпонами шапочки. Сого смотрит на них — жующих синхронно хот-доги и вяло покачивающих бенгальскими огнями — в восхищённом неверии. — О боже, — он наигранно всхлипывает и прикрывает лицо. — Это так трогательно. — Он ебанутый? — интересуется Хиджиката, тыча пальцем в сторону ёлки. — Он благородный, — оправдывается за Гинтоки Шинпачи, встряхнув возмущённо сосиской. Толпа на площади тем временем суетится и кучкуется, полночь подбирается к краю календаря, незримый циферблат и вот-вот все стрелки вверх, и никому особо нет дела до застрявшего на праздничной ёлке мужика. — Надо же, как раз к салюту примчали, — растерянно мямлит Сого и поворачивается к Хиджикате. Зря, на самом деле. Потому что кроет совсем по-дурному, накатом волн под рёбрами и сбивчивым стуком у горла, невозможностью отвести взгляд и каким-то нелепым неосознанием, что вот они мы — ты и я, здесь и сейчас, в отблесках огней и под выжидающим небом, готовым взорваться. Тоши скептично хмыкает. — Кому оно надо — слюнявиться под залпами и делить на двоих волшебный миг наступившего года? — Мне. Тоши улыбается — дуло к виску за такое безобразие или хлопушку в рот. В небо змейкой несётся первый огонёк — свистом над задравшей головы толпой, хлопок и россыпь шипящих искр под радостные возгласы со всех сторон, салют сотрясает горизонт и расползается гулом и всполохами за изнанку. Хиджиката и Сого тянутся друг к другу одновременно, прыскают нос к носу, щипаются за плечи и наконец-то целуются — под фуканье Кагуры с Шинпачи и прилетевшие поздравительные сообщения от Кондо и Мацудайры. Небо по швам и вспышками всех цветов, и волшебный миг наступившего нового года пишется греющим единением и доносящимися воплями Гинтоки, просящего снять его с чёртовой ёлки. Под залпы фейерверков ночь врывается в новое десятилетие — дурацкое и шальное с первой же своей минуты.