Каждой твари по паре

Джек хватает тебя за руку и уводит из клуба, в основном из-за охранников, которые приближаются к вашей компашке, а конкретнее к Питчу. Такого Питча ты видишь не в первый раз, и страха в твоих глазах давно уж нет, лишь боль, сковывающая сердце. Ты мягко шепчешь его имя, позволяя Джеку увести тебя на свежий, морозный воздух. Ты уверена, что Питч тебя услышал, что он скоро будет вновь с вами. Иногда тебе страшно от того, какое влияние на него оказываешь. А пока что ты стоишь на улице, ночное небо раскинулось над тобой, а темные облака загораживают собой звёзды и луну, окрашивая всё вокруг в более тёмные цвета. Джек всё ещё рядом с тобой, всё ещё держит тебя за руку. Ты замечаешь, что вы одного роста — ты может быть всё же чуточку выше, — и этот факт почему-то заставляет тебя улыбнуться. Питча он явно не испугался, но удивился точно, возможно, им даже на секунду овладела паника. А он всё продолжал стоять рядом с тобой, держа тебя за руку. Но, как только он разглядел Питча, идущего к вам, ты перестала чувствовать тепло его руки, и стоило тебе повернуться, как ты увидела скрывающуюся белую макушку за поворотом. Следующие два дня точно будут весёлыми для тебя.

***

Ты вызвала такси, запихнула туда тушку Питча и свою, кинув водителю адрес, взглянула на Питча пустым взглядом.       — Ты не долж-       — Должен. Он ответил холодно, так нагло перебивая тебя. Тебе бы впору надуться и обидеться, но ты знаешь, что на Блэке эти штуки не работают. Поэтому ты просто молчишь. С таким Питчем говорить невозможно, он не слушает, лишь доказывает свою правоту. И тебя это жутко бесит. Но обижаться на него ты всё равно не можешь. И это бесит тебя сильнее. Резко раздражать начинает тебя всё: ранка на губе Питча, и синяк на его скуле, водитель, музыка в салоне. Просто всё. Ты хочешь кричать, рвать и метать, сама не находя причину этого, просто вдруг резко тебя выбесил весь мир. Ты еле доезжаешь до дома и, выходя из машины, слишком сильно хлопаешь дверью. Питч идёт за тобой, а тебе на него просто пофиг: сам дурак, сам в драку полез, никто этого идиота не просил. Ты заходишь в двухэтажный частный дом, с силой кидаешь куртку и вещи на пол, а после со всей злости бьёшь кулаком в стену. Тебе на несколько минут стало плевать, что дом не твой, что тебя вообще-то спасли — опять, — что это вообще не твой стиль поведения. Но тебе уже глубоко насрать. Ты ничего не говоришь Питчу, просто идёшь в ванную комнату, по дороге скидывая с себя одежду. Она встречает тебя чёрной плиткой, душевой кабиной, раковиной и джакузи — чего ещё ждать от богатенького друга. Ты с силой трёшь лицо, смывая макияж, ты всё ещё злая, и ты готова уебать любого, кто к тебе сунется. С горем пополам, ты заканчиваешь свою незамысловатую процедуру, твои плечи мокрые от воды, как и джинсы. Ты лишь радуешься, что топ уже сняла, и он так же не пал смертью храбрых от войны с водой. Выходя из ванной, ты движешься на кухню, и тебя жуть как бесит эта тупая тишина. Питч находится там же, уже успевший обработать свои небольшие раны, полученные в этой тупой драке. Он молчит, не поднимает взгляд, и делает вид, что ничего не произошло. Это и становится твоей крайней точкой, пределом, после которого ты загораешься огнём.       — Может хватит делать вид, что всё в порядке?! — ты кричишь, сама не понимая почему; ты просто злая и тупая, твоё лицо выражает настоящую злобу, и тебе снова хочется что-нибудь разъебать.       — А разве всё не в порядке? — смотря на тебя, задаёт тебе вопрос Питч, выгибая бровь. В открытую смеётся над тобой. Ты почти его ударила, но видно твой инстинкт самосохранения всё ещё с тобой, и ты успеваешь остановиться.       — Я не маленькая девочка, Питч, — кричишь ты ему в лицо, — мне не нужно, чтобы ты каждый раз прибегал бить морду каждому, кто меня тронет. Я сама могу справиться! Питч лишь заливается хохотом на твои слова, и это пиздецки страшно выглядит, а ещё бьёт в самое сердце. Тебе больно, больно от того, что он не воспринимает тебя всерьёз, что считает своим долгом спасать тебя из любых передряг, и, ёпт твою мать, это его забота и опека уже в глотке сидит и душит тебя каждый божий день. Но ты и вправду ему благодарна, потому что давно бы сдохла без него, где-нибудь в канаве, перед этим изнасилованная какими-нибудь гопниками. Но ты чёрт возьми устала от этого, ты хочешь сама управлять своей жизнью, а не ждать, когда твой верный пёс прибежит и поможет с выбором. И ты кричишь ему это в лицо, тыкая пальцем в грудь, обвиняя, хотя и знаешь, что он вообще-то ни в чём не виноват. Он лишь хватает тебя за руку, резко дёргая прижимая к себе, а после и твою задницу к столешнице, не давая путей для отступления. Он смотрит в твои глаза, и его лицо находится так близко, он буквально шипит в твои губы.       — Да, именно так. Ты, Туф, маленькая девочка, которая и посрать сама не сможет, потому что ты забитая всеми, потому что ты никогда не управляла своей жизнью. Это всегда делали за тебя: как ты должна одеваться, что делать, что говорить — ты всегда жила по их указке, потому что ты не можешь по-другому. И лучше сейчас я буду рядом с тобой, я буду помогать и спасать тебя, давать советы, потому что да, как ты правильно и сказала: иначе бы ты давно сдохла где-нибудь в канаве, перед этим изнасилованная всеми подряд. Он резко отпускает тебя, буквально кидая твою руку и уходит с кухни, ты лишь впиваешься в него взглядом, полным ненависти, готовая прямо тут и сейчас устроить резню; ты готова вцепиться ему в волосы, ударить со всей силы по солнечному сплетению и разбить его милое личико об этот чёртов кухонный кафель — твоя кровожадность иногда переходила все границы, и иногда ты удивлялась, как ты ещё могла сохранять чувство самообладания, и просто терпеть. Но сейчас ты терпеть не намерена, пусть и всё, на что тебя хватает - это скинуть пару тарелок и стаканов со столешницы, которые при со прикосновении с кафелем разлетятся на сотни маленьких кусочков, создавая необычайных грохот. Довольная ты лишь переступаешь через осколки и валишь в комнату Питча. Тесниться на диване ты не намерена, и кровать сегодня твоя — потому что она такая мягкая, такая большая, — пусть Питч хоть в лепёшку расшибётся. И тебе сейчас глубоко плевать, что дом вообще-то его, как и кровать — как он сказал, что он управляет твоей жизнью? Пусть значит и кровать свою отдаст, это же для твоего блага. Проходя мимо гостиной ты слышишь звук телевизора, на что лишь фыркаешь. Спальня же встречает тебя той самой огромной и мягкой кроватью, на которую ты заваливаешься, перед этим кидая джинсы куда-то в сторону. Сейчас тебе просто на все насрать. Лишь поздно ночью сквозь сон ты почувствуешь объятия со спины, и тихий шепот у уха:       — Я просто ужасно боюсь за тебя, — говорит он, — я просто не переживу твоей потери. И ты черт возьми, пиздецки его понимаешь.

***

Просыпаешься ты не с первыми лучами солнца, а дрыхнешь ещё до обеда и часик сверху. Тебя спасает лишь факт того, что сегодня воскресенье и всю прошлую ночь ты бухала. Лениво потягиваешься на мягком матрасе, окруженная не менее мягким одеялом, а с кухни доносятся приглушённые звуки готовки и ахуенный запах. Так обычно начинается утро какой-нибудь сопливой парочки, супер-романтизированной и до блевоты милой, в какой-нибудь не менее блевотной мелодраме. Вот только ваша жизнь больше походит на ебаный артхаус, чем даже на самую реалистичную мелодраму, а вы с Питчем далеко не любовники. На самом деле вы до сих пор не знаете, как правильно вас называть, но каждый раз негласно сводитесь к простому: «семья». Ваши настоящие семьи хуйня полная, своих родаков вы оба ненавидите всей своей гнилой душой и ебаным сердцем. Но вам как-то похуй. А любовниками вы бы никогда и не стали бы, даже переспать бы не смогли, потому что, во-первых, это бы оскорбило вас обоих и ваши отношения до глубины души, а во-вторых, просто по честному, вы бы просто сдохли со смеху даже не успев раздеться и приступить к каким-нибудь основным действиям. Если бы тебя попросили представить секс с Питчем, то ты бы скорее проблевалась, потому что он слишком сильно близок к твоей душе, и воспринимать его по-другому просто невозможно. На кухне Питч смотрится странно, но прикольно, варганит он судя по всему омлет. Его стряпню ты любишь, она всегда прекрасна и изысканна, даже если это простая яичница. Твои же шедевры кулинарии скатываются в бяку. Что там говорить, однажды ты сумела сжечь макароны — Блэк, конечно, пытался научить тебя базовым умением кулинарии, но после того, как ты чуть не сожгла его плиту, держит тебя от этой же многострадальной плиты подальше, и правильно делает. Не смотря на «ночное перемирие», вы всё равно не разговариваете и пропасть между вами ещё не обросла новым слоем земли и не исчезла, потому завтрак-обед проходит в молчании. В том же самом молчании ты собираешь разбросанные по всему дому шмотки, достаёшь запасную косметичку, которая лежит в ванной комнате в доме Питча — воюешь пару десятков минут с ровными стрелками, в итоге выигрывая это войну, но с потерями в виде нервных клеток, — и идёшь нахуй. Дорога от частных домов богатых людишек до твоего залупинского района у чёрта на куличиках около двух ебаных часов, но у тебя есть музыка и наушники, а потому становится тебе не всё плевать спустя пару минут — как только приехал твой автобус, несущий Золушку с бала обратно в нищебродский дом, и в пору бы ждать той замечательной концовки, как в сказке. Вот только проблема в том, что ты нихуя не принцесса и даже близко точно не Золушка, потому что нихуя не умеешь ни готовить, ни содержать хоть какой-нибудь порядок — да и вообще руки у тебя из жопы, — а Питч не ебанный принц, который с трепетом поедет по всему городу искать ту самую владелицу туфельки. Он скорее проорёт с того, что кто-то потерял туфлю, а ты самолично попрёшься обратно в замок забирать свою нихуёвенько дорогую обувь, а после сдохните со смеху. В твоей сказке нет фей и магии, нет чуда и справедливости, и никакие злые сёстры не будут отрезать себе пальцы, чтобы втиснуть свои жирные лапы в малюсенькую туфельку, в твоей сказке есть лишь страдания, сдохший принц и пролитое противоядие. Но ты привыкла жить в кошмаре, и монстр за углом давным-давно кажется тебе уличной кошкой или собакой. Благо хоть ты живёшь не в проебанной квартирке на десятом этаже, а в проебанном и прогнившем домике, плюсы в этом лишь в том, что оттуда легче съебать через окно. Смотря на своё место обитания по прописке ты лишь кривишь губы и корчишь лицо. Как тебе осточертел этот вид. У входа стоит низенький поломанный забор, который уже не в первый раз встречает такую тебя — после пьянки и ссоры, чутка забитую и со страхом в глазах перед теми, кого предстоит встретить в этом доме. Тропинка к двери криво вытоптана, газон давно не стрижен и похоже вообще забыт нахуй всеми. Отворяешь скрипучую дверь, как можно тише пытаясь пройти в дом — вот только она предательница всё равно скрипит в купе с половицей, давно уже отжившей свой срок. Сейчас ты надеешься лишь на то, что Розалия набухалась вчера посильнее тебя раз в десять и до сих пор дрыхнет. На вешалку аккуратно приземляется куртка, обувь ты не снимаешь — никогда, Розалии как-то насрать, но для тебя это быстрая возможность если что свалить, тем более если выходить через дверь слишком опасно и приходится лезть через окно. Проходишь мимо кухни, побыстрее пытаясь добраться до своей комнаты — но даже ещё не видя её, не слыша, ты кожей чувствуешь её присутствие. Мурашки мигом пробегают по всему телу, разумом овладевает страх. ты просто маленькая запуганная девочка которую недолюбили в детстве и всё Ты стоишь, замерев, будто думая, что это поможет тебе исчезнуть. Но нифига. Она видит тебя, стоит со своей ебанутой улыбкой и безумием в глазах — ты уверена, что этой ночью она опять кололась и эффект ещё не до конца прошёл. Она монстр воплоти, и слишком умна, чтобы это понять, чтобы убивать тебя уже не физически, а морально, разъедая твой ебаный разум. Тебе больно, тебе больно уже, хоть она ничего и не сделала, но тебя начинает трясти уже сейчас, и завтрак, приготовленный Питчем просится наружу. Ты резко закрываешь рот рукой, правда боясь проблеваться, потому что знаешь, что любая оплошность, что любое движение не туда, любое не то слово, и она окунёт тебя в твою же блевотину. И твой давно уже отравленный мозг рисует эту жуткую ебаную картину перед твоим взглядом. Ты по-настоящему чувствуешь её руки в твоих волосах, сжимающие их под корень — ты уверена, что будь это реальностью, стоило бы ей отпустить тебя, то огромный клок волос всё же остался бы у неё в руке. Ты ощущаешь запах уже сейчас, лишь своей фантазией, тот запах, если бы она водила тебя лицом по полу, собирая твоими волосами и рожей, будто тряпкой, твой почти переваренный омлет, приговаривая, что ты та ещё сука, что ты опять мусоришь, что ты неблагодарная никчёмная тварь. И ты знаешь свою реакцию на её слова. Ты знаешь, что всё на что тебя хватит — лишь сиплое «да». Потому что она давным давно убила в тебе гордость и честь. Ты просто будешь поддакивать в надежде, что тебя побыстрее отпустят, надеясь, что весь этот кошмар когда-нибудь закончится. но ты знаешь, что лишь ты способна закончить это и никто больше       — Ну что же, блядина, — её голос вырывает тебя из собственно созданной иллюзии, и ты от большого количества накативших на тебя эмоций готова упасть. Ты почти это делаешь, но за плечо хватают тебя резко и слишком болезненно, сжимая в мёртвой хватке. И ты понимаешь, что сейчас будет намного хуже, чем ты могла себе представить. Грейс стоит за тобой. Уже заблокировав путь к отступлению, схватив тебя и лишь делая больнее за любое твоё движение. Он смотрит на тебя, смотрит так мерзко, что ты опять боишься блевануть, лишь силой воли сдерживая тошнотворные порывы.       — Ну и где же ты шлялась, моя дорогая феечка? — голос у Грейса мерзотный, но сказать, ты ничего ему не можешь. Слишком страшно, слишком больно, всё слишком-слишком. Он же времени не теряет и берет в захват вторую твою руку, теперь лишая тебя движения почти полностью. Он дышит тебе в ухо, и ты чувствуешь запах ебаного перегара, а ещё еле-еле, но видишь его глаза, находящиеся в таком же угаре, что и у Розалии — и сомнений теперь не остаётся, они точно кололись и в их крови сейчас плещется наркота.       — Туффи, — он зовёт тебя этим приторно-тошнотворным голоском, и тебе лишь больнее от этого, — ты же знаешь, что нужно отпрашиваться у родителей, когда куда-то идёшь? Тогда ты ещё не видишь, лишь почувствовав ужасающую острую боль замечаешь ремень в руках твоей ебаной матери. Она держит его, скрывая тяжёлую бляху в ладони — и за это ты ей благодарна. А после, чередой идут острые и резкие вспышки боли по всему телу, заставляющие тебя орать, как резанную свинью — коей ты и являешься. Грейс же времени даром не теряет, и хватает тебя за волосы, шепча на ухо:       — Так какого ебаного хера ты уходишь, не спросив у нас, а? Объяснять этим идиотам, что тебе давно не шестнадцать, и что ты уже совершеннолетняя, себе дороже, слишком опасно. Да и ты никогда не могла и слова выдавить, лишь ревела, пускала слюни и сопли, но ничего не могла возразить или попытаться дать отпор — ты просто привыкла и слишком устала от этого, тебе просто легче переждать. всё как и говорил питч, ты слабая бесхребетная дура Розалия подходит к тебе вплотную — слава богам выбросив ремень куда-то в сторону — и грубо хватает тебя за щёки, сжимая их, шепча тебе в губы как настоящая змея, ебаная гадюка, при этом так гадко ухмыляясь:       — Ты маленькая блядь, тупой мусор, нахуй никому не сдавшийся, — она говорит тебе это, втаптывает тебя в грязь, в которой ты давным давно живёшь, — всё, на что ты способна — это ебля. Сколько тебя в этот раз ебали мужиков, а? Десять? Быть может двадцать? Тебе понравилось, а, блядина? И влепливает тебе пощёчину, слишком резкую и сильную. Боли ты получаешь вдвойне, ведь её рука попадает точь по ещё не зажившему синяку, полученному во время встречи твоего лица и кулака Грейса.       — Знаешь что, дорогая, — вспомнишь говно вот и оно как говорится, — я думаю мусор должен быть лишь на мусорке.       — И то верно. Они ебанные садисты, и ты это знаешь — ты к этому привыкла. Но тебе всё равно каждый раз больно, даже не физически, морально — где-то там внутри души, которая уже давным давно прогнила, оставляя разлагаться внутри тебя, убивая постепенно твоё тело и разум. Грейс кидает тебя в мусорные мешки, и ты неудачно приземляешься, ударяясь головой о мусорный бак, уверенная в том, что завтра на этом месте будет красоваться больших размером шишка. Тащили тебя благо не так и далеко — какое счастье, что твой дом находится так близко около мусорки. Какое блять ебаное счастье. Но всего уже сделанного им мало, они хотят втоптать тебя в грязь сильнее, больше, глубже, не понимая, что ты давно уже внизу, что ты уже задыхаешься и захлёбываешься этой грязью — или же они просто хотят поскорее добить тебя, как вариант тоже неплох. Они разрывают мешки, высыпая содержимое тебе на голову, закапывая тебя в мусоре. А ты… ты уже ничего не можешь сделать, лишь обнимаешь себя, своё сломанное тело, и ревёшь. Ревёшь и рёвёшь. Ты дура, и ты это знаешь. Лежать ты там остаёшься до самого вечера, ты так устала от всего этого дерьма.

***

В понедельник в универе ты ходишь запуганным невыспавшимся кроликом, избегая встречи и разговора с Питчем. У него всегда была ебанная чуйка на твоё уёбское настроение, и вновь выяснять отношения ты не хочешь — ну и с другой стороны тебе просто стыдно за то, как ты тогда повела себя с ним. Но вот встретиться с другим человеком ты хочешь слишком сильно — вам с Джеком нужно разложить всё аккуратно по полочкам, разобраться в друг друге и обговорить множество деталей. Ты уверена, что он уже привязался к Питчу и в скором времени будет с ним всё чаще и чаще — а ещё ты знаешь, что в туалете тогда в клубе им было явно очень весело. Фроста ты находишь в кафетерии, перед этим посмотрев в его расписание, чтобы если что его можно было выловить потом. Он сидел в окружении троих парней и двух девушек, явно не очень эмоционально участвуя в разговоре — насколько тебе было известно, шатен, сидящий рядом с ним, Джейми, был его другом, с которым Джек снимает квартиру, с остальными знаком был именно благодаря Беннету. У тебя много знакомых со всех потоков, найти нужную информацию тебе не сложно, а запомнить и того легче. Стоит тебе оказаться почти рядом с их столиком, как они резко замолкают, с некой опаской и интересом разглядывая тебя. Ты от этих взглядов жмёшься, неловкость нарастает больше — то ли потому, что с Джеком быть рядом тебе и так неловко, то ли из-за случившегося у тебя дома. Но ты лишь отвечаешь милой улыбкой на их взгляды, почти скороговоркой выговаривая всё то, что ты множество раз повторяла у себя в голове, прежде, чем придти сюда:       — Джек, привет, — твой голос дрожит, и ты сама понимаешь, как это заметно, но пытаешься говорить дальше, добавляя уверенности; получается на редкость херово, — я думаю, нам стоит поговорить, особенно после того случая в клубе, да и я хотела обсудить с тобой Питча, да и вообще много-много всего, поэтому если ты не занят, то мы могли бы встретиться сегодня в часиков семь в кафешке, которая тут недалеко, на пересечении улиц. Быстро высказав всё, ты переводишь дыхание и замираешь ожидая его ответа. Ты сама не знаешь и не понимаешь, почему ты не могла просто-напросто написать ему, а именно подошла, ведь отправить сообщение, когда тебя никто не видит легче, чем в живую говорить с кем-то. Но для тебя разговор настоящий, живой, намного комфортнее, чем простые буквы на экране телефона. Быть может потому что ты боишься, что всё будет неправдой, что всё будет лишь твоей выдумкой. Джек же на твой недомонолог мягко улыбается, и кивает:       — Конечно, — говорит он, — давай встретимся, я тоже думаю, что нам есть что обсудить. И ты уходишь от них с лёгкостью и тяжестью на душе от предстоящего разговора. …Джек ни на минуту не опаздывает, приходя ровно в семь, он потрепанный, и ты уверена, что он бежал с последней пары — да, ты же смотрела его расписание. Он дарит тебе улыбку, как приветствие, а ты приглашаешь его зайти. Кафешка небольшая и уютная, ты замечаешь растения на подоконниках, больше всего тебя цепляют кактусы. В помещении тепло, а ты успела отморозить себе пальцы, поэтому, стоит только вам приземлиться за дальний столик, ты зовёшь официанта. Милая девушка подходит к вам, сразу предлагая небольшое меню, но ты мгновенно заказываешь ореховый раф, и девчушка начинает записывать заказ в свой блокнот. Джек же, похоже ради приличия пролистав меню, просит обычный капучино. Официант вновь черкает в своем блокноте и, подхватив меню, уходит. Пару минут вы смотрите друг на друга в неловком молчании, не находя в себе сил начать столь важный и трудный разговор. Но ты берёшь это на себя, ведь ты пригласила его, ты первая захотела поговорить, поэтому ты начинаешь ваш разговор. Вдыхаешь через нос, чувствуешь приятный аромат кофейных зерён, слышишь мягкую музыку, играющую тихо на фоне, выдыхаешь, собираясь с мыслями, и наконец говоришь:       — Джек, я знаю… я вижу, что происходит между тобой и Питчем, — в этот момент на ваш столик приземляется чашка капучино и касабланка с твоим рафом, который ты обхватываешь своими замёршими пальцами, грея их, — и я вижу, как ты на меня смотришь. Я не могу точно знать, что ты чувствуешь, но я понимаю, ещё как понимаю, что ты считаешь меня лишней, ты возможно даже боишься, что внимание Питча тебе не достанется, пока он со мной, но… — ты заминаешься, скрывая это за глотком горячего напитка. — Но я не смогу без него. Я не хочу мешать вам, я вижу, что вам хорошо друг с другом, и Питч улыбается не только рядом со мной. Но я не смогу отдать его тебе полностью. Я без него просто не справлюсь. Ты опускаешь глаза, коришь себя, ведь почти сразу, мгновенно ты раскрыла все карты, дала слабину. Но Джек молчит, Джек слушает и не перебивает — и за это ты ему благодарна. Ты всё ещё молчишь, какое-то время подбирая слова, думая, можешь ли вылить всё на Фроста сразу. Но с чего, почему ты должна бояться своих чувств? Ты имеешь право на это, и ты будешь стоять на своём до конца.       — Питч, единственный, кто увидел во мне что-то, кто не считал меня говном, кто по-настоящему заботился, — ты находишь в себе силы продолжить, но говоришь тихо, неуверенно, готовая в любой момент закончить монолог. — Питч заменил мне семью, стал мне братом, самым близким человеком, я же сделала для него то же самое. И мы не сможем разделиться, я не смогу уйти, — ты говоришь всё более чётче, ведь это всё правда, ведь ты никому не позволишь забрать его у тебя. — И если ты не сможешь с этим смириться, то лучше свали нахуй сразу, потому что Питч и лишнего слова в мой адрес сказать не позволит, а я не хочу заставлять его страдать. Ты поднимаешь взгляд, неотрывно смотря своими фиолетовыми глазами в синеву взгляда Джека.       — Я не смогу без Питча. Без него я снова стану никем, я этого больше не хочу, поэтому нам нужно договориться, нам нужно составить какой-то список, план, нам нужно… Тебя прерывает его рука — такая же холодная, как и твоя, но Фрост будто не чувствует этого, не обращает внимания на замёрзшие пальцы. Он кладёт свою руку на твою, сжимая её, а после приподнимает уголки губ, говоря то, что разбивает весь тот образ, построенный в твоей голове:       — Я хочу быть твоим другом. И всё, так просто. Ты дура, Туф. Он говорит это так спокойно, продолжая держать твою руку. И ты ломаешься, ты сжимаешь его руку в ответ, начиная глупо и тихо смеяться. Ты такая дура. Ты и вправду поверила, что он тебя ненавидит, что хочет отнять у тебя самое ценное. Этот образ эгоистичного хулигана, собственника, рушится у тебя на глазах, заполняя место Джеком, который сидит перед тобой, с его идиотской улыбкой, холодной рукой, добрым взглядом и фразой «я хочу быть твоим другом». Ты такая дура.       — Ты невъебенно ахуенная, Туф, — продолжает говорить он, — это я понял ещё тогда, в клубе, тогда, когда мы танцевали. Ты пиздецки крутая, я хочу быть твоим другом, хочу быть рядом с тобой. Ты позволишь?       — О боги, конечно, да. Ты отвечаешь так легко, и на душе твоей становиться так легко. И пить свой кофе становится легче, нет больше того кома в горле, нет больше той неуверенности. Джек рушит её одной своей улыбкой. И теперь ты понимаешь, что Питч нашёл в нём. Джек это не человек, Джек это диагноз. Вы болтаете долго, обговаривая различные мелочи, находя одинаковые интересы, рассказывая о чём-то новом. Джек прекрасный собеседник, в нём столько всего, его мозг выдаёт такие слова и фразы, что страшно представить как с этим всем он ещё не сошёл с ума. Вываливаете на друг друга всё, все переживания, все страхи, говорите и говорите, не умолкая, ты говоришь ему то, что боялась даже сказать Блэку неделями, в первый час. Под конец второго, вы решаете перейти на более высокий уровень. Магазин рядом с кофейней встречает вас слишком ярким светом и грязной плиткой. Но зато теперь в ваших руках две бутылки вина, и ещё много слов, которые вы хотите сказать. Ты идёшь по любимым улочкам в парке, пьёшь вино из горла и смеёшься, как ненормальная. С Джеком спокойно, с Джеком комфортно. Делает он кстати всё то же самое, также прикладывается к горлышку и говорит нелепые шутки, но вам весело, вам хорошо. По прошествии трёх часов с вашей встречи, вы сидите на лавочке в парке. Джек развалился на сидении, упав на спинку лавки, ты же на неё просто уселась задницей. Вы уже еле-еле допиваете ту самую, вторую бутылку, говоря медленнее, тише, о более глубоком.       — Расскажешь о вас с Питчем? — он говорит внезапно, вырывая тебя из твоих мыслей.       — Я вроде бы всё уже рассказала, — говоришь ты, призадумавшись. — Он поверил в меня, заменил семью. Мамка моя говно говном, отец свалил, любовник её меня ненавидит. Меня растили шлюхой, и мне так было легко. Питч же вывернул меня наизнанку одним взглядом. Но… Ты замолкаешь. Кусаешь губы, обдумывая дальнейшие слова. Видимо зависаешь ты надолго, потому что слышишь от Джека:       — Но? Ты вновь, который раз за этот вечер, утопаешь в его голубых, ледяных, но в тоже время столь тёплых, глазах.       — Но иногда мне страшно, какое я на него оказываю влияние. Он боится за меня, я понимаю, он хочет помочь, спасти, но эта гиперопека сидит у меня уже в горле, — ты говоришь так как есть, всё то, о чем думаешь. — Я не виню его, я ему благодарна даже за поддержку. По-моему я просто дура. Дальше ты не знаешь что сказать, Фрост не спрашивает, понимает всё.       — Мои родаки от меня просто отказались, — говорит он, видимо, решив, что раз ты разоткровенничалась настолько, то и он обязан; никто из вас не против. — Я всегда был в семье белой вороной, из-за этого меня не любили. В шестнадцать сбежал к Беннетам, семье было насрать, через год после этого они сдохли. В тот день я улыбался.       — Я бы наверное тоже, улыбалась бы, если бы моя мать сдохла, — говоришь ты ему честно, даже не думая осуждать.       — Вау, какие мы с тобой всё же твари, — ухмыляется он, смотря на тебя.       — А я и не против. Пьяной ты себя не чувствуешь, хоть и выпила довольно много. Ощущение это приходит, как только ты хочешь встать со скамейки, в итоге не очень элегантно сползая на сидение, при этом чуть не грохнувшись. У вас осталось ещё полбутылки вина, которое ты отнимаешь у Фроста, и допиваешь залпом, он смотрит на тебя обиженно, ты лишь показываешь ему язык. Вы сидите так еще полчаса, изредка перекидываясь фразами, но холодная погода середины октября не позволяет сидеть дальше. Ты лишь кидаешь смску Питчу с твоей геолокацией, добавляя фразу про то, что ты пьяная и что бухала ты с Джеком. Не проходит и десяти минут, как в свете уличных фонарей вы видите силуэт Блэка, с его вечно недовольной рожей. Вы над этим лишь ржёте, а Питч цокает и закатывает глаза. Через пять минут ты уже в тёплом помещении машины, ты устала, но усталость в твоём теле приятная. Ты закрываешь глаза под звуки какой-то песни по радио и голоса Джека, произносящего свой адрес дома. Тебе хорошо, тебе спокойно. Ты наконец-то счастлива. И ты веришь, что теперь всё будет хорошо, что всё будет просто прекрасно. никогда в жизни ты ещё так не ошибалась