Дотянуться до солнца

Чувство неизбежного сдавливало голову металлическими тисками, пока совсем не пробило бы кости черепа. Нагнетало, продолжало безжалостно мучить, разрывая сердце на атомы. Сковывало дрожащие руки, вмиг ставшие ледяными, словно айсберг. Тишина. Словно заперли в комнате на все замки, когда вокруг смешивались звуки внешнего мира. Словно залили мозг раскаленным металлом, полностью лишая слуха. Словно бросили в пучину морскую, привязав булыжник к шее. Из груди вырвался нечеловеческий вопль, полный отчаяния—в каждой нотке чувствовалась боль, боль от утраты. Негасимая, яркая, велевшая незамедлительно прекратить свое ненужное существование. Связки в горле совсем уже отказались выполнять свою работу, а то и, как показалось в один момент, разделились на несколько частей. Парень закашлялся, хватаясь за горло. За что? Слезы горным потоком лились на тело убитой девушки. Черные волосы раскиданы по сырой земле—от красивой прически не осталось и следа. Глаза ее навеки застыли перед всеми ужасами смерти. Но прелестные, ровные линии лица ее ничуть не изменились, и, казалось, аккуратная струйка яда, вытекающая изо рта, совсем не портила картину. Коюки! Коюки, моя милая Коюки! Очнись, открой глаза хоть на секунду! Я отдам всё, я пойду куда угодно, сделаю что угодно, только очнись!..Прошу… Как жить дальше? Ответа не было. Коюки—единственный луч света в жизни, погас. Погас, потух, а свет перестал озарять лицо наконец нашедшего счастье человека. Девушка являлась для Хакуджи верой в жизнь, надеждой. Сейчас она неожиданно выскользнула из крепкого захвата татуированной руки, навсегда утекая в бесконечность другого света. Хакуджи плохо, он страдает. Душа, кое-как вернувшаяся на место, вывернулась на изнанку. Верните, верните, верните! Боги, если вы слышите меня, то помогите же! Дайте жизнь ей, но заберите мою взамен! Хакуджи запрокидывает голову к чернеющему, мрачному небу. Пожалуйста… Он надеется на страшный сон. Всего лишь сон. Неужели, я настолько ужасен? Почему, почему Вы забрали именно невинную девушку, а не монстра с позорными татуировками вора? Небеса отвечали благоговейной тишиной, лишь изредка посылая поток летнего ветерка. Парень желает покинуть мир навечно. Уснуть покрепче, раствориться во Вселенной, стать ничем и всем одновременно. Забыть все и проснуться рядом со своей любимой как ни в чем не бывало, пусть даже и на том свете. Дрожащая рука ищет в темноте нож. Пальцы нащупывают холодную рукоять сами собой, будто оружие само зовет своего хозяина. Хакуджи пару минут разглядывает полированную гладь металла, ловя отражение своих потухших глаз. Проводит пальцем, тут же созывая капельки алой жидкости. Опускает клинок, смотрит в небо… Смотрит на Коюки. Дарит прощальное прикосновение, проведя рукой по щеке вверх, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Смотрит, слегка улыбаясь, попутно же поднося оружие к собственному горлу и…Резко столбенеет. Клинок...острый, аккуратный, созданный для убийства, никак иначе. Он отлично бы смотрелся будучи перепачканным черной кровью убийц Коюки.. Ненависть управляет телом, несет его прямо в додзё к убийцам. Она властвует, она забирает в обмен. Око за око. Смерть за смерть. Голубые глаза прошлись взглядом по горе трупов. Шестьдесят семь человек додзё Кендзюцу убиты лишь одним—нет, человеком его назвать нельзя. Они убиты монстром. Однако Хакуджи не испытывал ни угрызений совести, ни былого отчаяния. Казалось, внутри расстилалось бесконечное, выжженное поле, над которым нависал чернеющий туман. Теплая, густая кровь стекала по кимоно, словно тысячи гадюк, и чёрт, облегчение после мщения не последовало. Чёрт...Чёрт! Руки дрожали от переутомления и, казалось, подкатывающего безумия. Жить желания не было—да и смысла, собственно, не находилось. А вот тогда-то и появился Мудзан. На вид просто человек, изысканно одетый, явно городской—вышагивает ровно по мостовой, словно это улица столицы. Смотрит с гордостью и презрением, алые глаза выдают кровь аристократа, оценивающего свои владения. Но до его происхождения, одежды и жизни нет дела. Единственная цель—это последовать за Коюки, вспоров себе артерии на горле. Но слова красноглазого человека навсегда отпечатались в памяти. А он и не человек оказывается. —Ты готов принять мою кровь?-вместо тысячи слов о том, что нужно забыть и отпустить. Странное предложение, даже немного пугающее, особенно с пробитым черепом в моменте. Выбора не было—Хакуджи терял сознание, но напоследок вымолвил: —М-мне уже...не нужно. Красные глаза с тонкими вытянутыми зрачками решили чужую судьбу без спроса и разрешения, пусть Хакуджи уже не чувствовал и не дышал. А что было дальше?..Перерождение—так оклеветал про себя Хакуджи. Почему перерождение? Да потому, что после таких мучений себя прошлого особо-то и не вспомнишь сразу. Да, мучения…Уголки губ нервно дернулись. Ощущения при перерождении напоминали ему детство—кожа, казалось, просто выгорала; легкие отказывались функционировать, что до боли знакомо—не доставало родной веревки на шее, когда тебя душат на публику. Ну и для полного счастья не хватало только какой-нибудь боли в голове…Парень погорячился. Мозг в секунду оказался сдавлен будто бы когтями—человек хрипло закашлялся и упал на колени. Вены пульсировали, кровь бежала по глазам, застилая взор. Очередной приступ давления в голове—и на мостовой уже лежит, казалось бы, труп. Сколько он так провалялся?..Хакуджи лежал на спине, и перед собой видел только чернь с цветными разводами, хоть глаза были закрыты. Тело неожиданно прошибло ознобом, на лбу выступила испарина. Парень резко открыл глаза. Никакой мостовой… Где я? Взгляд сфокусировался на деревянном потолке. Знакомо, знакомо… Додзё Кендзюцу. Хакуджи честно старался собрать полную картину из отрывистых кусков воспоминаний. Коюки…Человек на мостовой…Невероятная боль…Потеря сознания…Что же он пропустил? Впрочем, уже не особо-то и важно. Сейчас парень желал разобраться со своим нынешним телом, ибо красноглазый мужчина что-то сделал…Что же? Хакуджи привстал на локтях, переводя взгляд на помещение. Что за?.. Пропущенное звено нашлось. Не гора трупов шокировала парня, сколько то, что эти люди…у них не хватало частей тела. Кто мог сделать такое? Люди себе подобных жрать не станут, а волки бы оставили следы лап. Времени на раздумья оставалось критически мало, и нужно было уходить, пока не пришел народ с главой деревни. Стоило парню подняться, как совершенно новые ощущения расплылись по телу, заставляя мышцы нервно сокращаться, от чего он чуть не упал. Чувство странное, непривычное до ужаса—будто бы кровь разогрелась до кипения, а чтобы, скажем, проломить череп кому-нибудь, потребовалось легкий толчок пальцами в лоб. Что за дела? Хакуджи не снилась даже такая сила, будто бы все живое вдруг стало слабым, уступая место существу совершенному… «Отныне твое имя—Аказа. Ты подчиняешься только мне и слушаешь только то, что говорю я»—парень чуть дернулся от громкого голоса у себя же в голове—а говорил, несомненно, тот красноглазый. «Кибутсуджи Мудзан, но ты смеешь называть меня только господином»—Хакуджи потряс головой. Читает…мысли?..Что за чертовщина? А может, черноволосый парень уже валяется мертвый в лесу, ибо хоронить его никто не будет—а это все галлюцинации после смерти? В любом случае, отсюда необходимо выбраться. Протянув руку к двери, парень ошалел. Его татуировки…Теперь и на пальцах тоже? Тряхнув головой, Хакуджи оглядел свое тело. Слишком много татуировок, слишком бледная кожа… Стараясь скрыться от ужасного сна, парень сходу дёргает дверь…—солнечный луч, едва коснувшись исполосованной руки, обжигает так, словно удар ножа. Хакуджи отпрянул ото входа, сразу забегая в дальний угол. Да что это такое? Напряжение витало в воздухе, хоть парню было и не тревожно оставаться в поместье, полном трупами, но нынешняя ситуация действительно давала поводы для раздумья. Делать было нечего, а на внутренние вопросы некий Мудзан отвечать не стал. Хакуджи провел рукой по стене, чуть задевая картины. Взгляд остановился на самой большой—яркая и красивая, таких еще Хакуджи не видел. Рисунок на полотне демонстрировал высокого мужчину с катаной, что отрубал голову странному существу—вроде бы и человек, но вроде нет—рога и странный цвет глаз выдавал. Неужели?.. Ему же рассказывал отец. Эти существа…Питаются людьми, имеют необыкновенную силу и погибают от солнечного света и катаны мечника-охотника. Демоны. Руки дернулись, парень обернулся—эти люди…Не волки их растерзали и хорошенько наелись, не люди решились на каннибализм. Парень засмеялся нервно и дергано. Сила…Теперь он силен, и ни один помощник главы деревни не посмеет накинуть веревку на шею вору. Хакуджи Аказа почувствовал, как ухмылка сама ползет на лицо.

***

Аказа не жил, а существовал. Радости в его бессмысленном скитании не было, как он сам утверждал. Демоном быть нетрудно, а став третьей Высшей Луной, надо просто больше убивать. Да, убивать... Это тоже нетрудно. Розоволосый по этому поводу не испытывал никакого сожаления, а даже иногда проявлял интерес. А вот когда дело доходило до полноценного боя, становилось весело. Аказа был рад разнообразить свою жизнь убийством сильного противника, столпа, например, или какого-нибудь мощного демона. Как же интересно, черт возьми! Тебе могут дать отпор, а не бегут, сломя голову, прочь. Новые техники боя, новые тактики, новые стили—помнится, не так давно, лет с пятьдесят назад был ему противником столп Воды. Какое же восхитительное мастерство и какая же глупость—третий Высший все еще удивляется очередному отказу стать демоном, а такой шанс выпадает далеко не всем. Хотя, что сказать, прям шокировать демона своими навыками еще особо никто не смог. Ах, да, что там еще про людишек? Странно признавать, но видя в глазах жертвы предсмертный ужас, становится... как же?.. Обидно, что-ли. Они, люди, живут спокойно. Счастливо. И только завидев в дверном проеме фигуру демона, былое счастье тлеет на глазах. Оно сгорает до тла в жутких проклятиях, ссыпающихся в его сторону, выходит вместе с криком, капля за каплей стекает вместе с кровью. Разрушить его просто, но обрести...Демон трясет головой в надежде отогнать дурные мысли куда подальше. Никаких сопливых чувств, упаси Боже.

***

—Ты проиграл, а Ренгоку-сан победил!-надоедливый мальчишка-истребитель, не отставая, бежал сзади. Черт, как же он достал. Третий Высший убегал в лес только потому, что солнце его уничтожит. Противник же вообще не пугал, а лишь развивал интерес. Надо признать, он довольно силен. Тот столп с яркими огненными волосами. Столп...Для человека, пожалуй, он слишком талантлив и упёрт. Столько умений и навыков—хоть то же огненное чистилище—Аказа признался себе, что его шея была не в лучшем положении. Мысли о почти совершённой победе полезли в голову. Вот если бы ты не промахнулся мимо его солнечного сплетения, то одолел бы—или что же? Техника Аказу обычно не подводит, а тут вот тебе что. Решил подольше повеселиться с огненным пареньком? —Танджиро, остановись!-Ренгоку встал и, пошатываясь, прошел в лес. Раны были серьезные: выколот левый глаз, проломлены несколько ребер, сдавлены внутренние органы. Кеджуро прищурился от презрения к себе и накатывающей волны боли и кашля. "Что, сам учил мальчика останавливать кровь? А если себе так?" Желтоглазый вдохнул свежего воздуха, отчетливо представляя себе, как пламя двигается по сосудам, разгоняя кровь и улучшая регенерацию, подобно о'ни. Дышать становилось трудно, затрачивая энергию для лечения своих ран, но все же это помогало. Годы тренеровок и позорная смерть рядом с лесом от убежавшего демона? Вот еще! Рыжеволосый велел остальным истребителям помочь пострадавшим, а сам направился добить врага. Не оставит. Ни за что. Пускай ценой жизни, он выполнит свой долг несмотря ни на что, и чего бы ему это не стоило. Да даже если смерть настигнет его прямо здесь, перед лесом, он не предпримет все, чтобы ее отсрочить. Шаг за шагом, лес становился все ближе. Танджиро злился. Как можно сбегать во время боя? И почему истребители должны биться с демонами во тьме ночи, когда у последних преимущество?.. Красноволосый с яростью бросил катану прямо в демона. Та, достигнув цели, прошла сквозь грудную клетку Аказы. Высшая Луна откашлялся и вытащил катану прямо на бегу, бросая ее вбок. —Аказа! Не смей сбегать!-Аказа узнал этот голос—а орал не красноволосый слабак. Неужто Ренгоку жив? Достойно уважения. Розоволосый отошел в тень дерева, злобно оскалившись и прищуриваясь в любимой манере. —Я выполню долг истребителя и убью тебя,-Ренгоку тяжело дышал, но все еще стоял на ногах. Аказа усмехнулся самонадеянности людей снова—все так говорят, мол, убью я тебя, убью! А потом оп, и сами оказываются под грудой сырой земли, в то время как третий Высший наслаждается очередной победой. Мда, все они одинаковые по натуре, хотя большая часть все же оказывается трусами. Бой длился недолго. Забравшись в самую глубь леса, противники еще раз столкнулись техниками. На этот раз Аказу тоже отбросило назад, так же как и Кёджуро. И чёрт, аура охотника заставила Аказу зажмурить глаза на секунду—она сияла, переливалась, обжигала, больно впиваясь в тело языками пламени. Ренгоку судорожно попытался сделать вдох, но получился лишь хрип. Левый глаз видел лишь темноту, а правый сильно жгло от смеси пота и крови. Столп сделал два шага назад, ищя руками опору. Рука проскочила рядом с деревом—спасительной опорой—и мимо. Нога, не слушаясь хозяина, согнулась, и человек упал. Перед глазами замельтишили цветные точки, и сознание начало покидать тело. «Если умирать, то только с выполненным долгом»—промелькнуло в голове уже в который раз. А ведь он должен жить. Никак нельзя умирать так вот просто. Добей врага, добей же! Демона необходимо уничтожить любой ценой, и помочь пострадавшим тоже нужно, и юных истребителей подтянуть было бы неплохо…и семья…Сенджуро, отец…нельзя их оставлять. Сдаться—самое последнее, самое низкое и противное, поэтому Кёджуро будет бороться до конца, чего бы ему это не стоило. Пытаясь пошевелить рукой, мечник потерпел неудачу. Почему же никак?.. Что за онемение, паралич тела? Ренгоку резко осознает. Умер?..Поток мыслей неминуемо отступал в неизвестность, уступая место тьме бессознания. Аказа, попутно отряхиваясь от ошметков крови, в два прыжка оказался рядом со столпом. Из задетой ударом шеи лилась струйка темной крови, огненные волосы рассыпались по сырой земле. Глаза были открыты—один из них пугал своей чернеющей бездной, но как бы Аказа не старался, разглядеть хоть чуточку страха ему не удалось—пламенный столп был готов умереть ради долга, не страшась мучений. Нечто знакомое складывалось из этой картины, но складывалось неохотно и смазано. Аказа дернулся. Грудь кольнуло от гнева. Люди такие...странные. Сами же идут на свою гибель! Губят навыки, на которые сами же тратят многие годы! Они не понимают, просто не понимают, что творят. Так безрассудно, глупо, смешно…Аказа осёкся. Если подумать, то добрая часть мечников ставила свои шкуры повыше чужих жизней. Какие же слабые, честное слово. Ищут лишь спасения, ведь помирать-то неохота. Демон чуть прищурился. «Да что ж за характер, тебе не угодишь! То люди слишком жертвенные, то слишком трусливые»-усмехнулся внутренний голос. Аказа рыкнул. Нет, ему можно угодить —достаточно лишь оказаться живучим и достаточно сильным, а по возможности—принять редкое предложение вступить в ряды о’ни, а это не так уж и много критериев. Так вот, вторая половина просто донельзя соответствовала навыкам столпа Пламени, но первая…Что ж ты какой, а, Ренгоку? Сделался бы демоном, стал бы его сильным напарником, оттачивал бы свою технику до самой смерти, не стращась получить увечья. Демон схватил мечника за шею и потряс из стороны в сторону, почти сразу занеся руку, секундно заглядывая в чужие глаза. «Давай же, давай! Только очнись и скажи, и я обращу тебя сию же секунду!» Будь Ренгоку демоном—они бы сражались днями и ночами, лишь совершенствуясь! Такой человек попался Аказе чуть ли не в первый раз, такой...особенный, чтоб его. Будь ты демоном, или будь ты менее упертым, Кёджуро...всё было бы по-другому!..Чёрт возьми, единственный в роде человеческом, идеальный донельзя, редчайший экземпляр, да с такой волей! Ты же особенный, Кёджуро!

***

—Коюки, ты…не такая, как все. Т-ты самая-самая…,—тянет черноволосый парень, мгновенно краснея и тут же отворачиваясь. Девушка рядом с ним тут же заливается смехом, чуть прикрывая лицо тонкими руками. Кладет голову на чужое плечо, прикрывает глаза. Парень дергается. Что-то не так же, да?.. Почему он сам, непроизвольно, что-то говорит? Что за девушка рядом? Где все его многочисленные синие полосы и одежда о’ни?.. Неужто сон? —Смотри, Хакуджи, смотри! Солнце сегодня особенно яркое, правда? Девушка показывает на небесное светило, и парень уже не может отвернуться. «Ох, солнце…давненько не видал я солнца вот так—не убегая, не вытаскивая монеты из чужого кармана, не в алом цвете из-за наплывшей на глаза крови, в конце концов» Как же это так? Солнце быть особенным не может, да хотя бы потому, что его свет испепелит демоническое тело до тла… Девушка встает. Аккуратно, едва касаясь чужого лица, проводит рукой. Чего за дела такие?… Ни на одну из всех «жертв» сия красавица похожа не была…Но до боли знакомы эти легкие движения, мягкий взгляд и похожее на ветерок прикосновение. —Милый мой Хакуджи, послушай. Аказа понимает, что особенно двигаться не может. Но главное—желания нет. Хочется сидеть тут вечно вместе с этой прекрасной…красивой…самой-самой любимой Коюки. Дрожь проходит по всему телу сразу, не заставляя себя ждать. На глаза наворачиваются слезы— искренние, настоящие. Девушка, казалось, не удивляется. Лишь подходит ближе, гладит рукой по черным волосам, аккуратно обнимает, словно боясь сломаться и сломать его самого. —Хакуджи…Живи спокойно. Я буду рядом с тобой, и все дорогие тебе люди тоже. А вдруг не сон? А вдруг уже он умер тогда—не успел сбежать от солнца?… Аказа не замечает уже, как силуэт девушки начинает таять. Как же так, как же так? Нет-нет-нет, он не потеряет счастье вновь! Да хоть что, да если отправят во все круги Ада! Картинка перед глазами бледнеет, безвозвратно расплавляется. Парень пытается пошевелиться хоть немного, дабы не дать распасться всей этой идиллии—но что же! Хакуджи—его прошлая жизнь, прошлое воплощение—сидит на месте и не двигается! Они же просто проводят время вместе, не знают, что произойдет дальше! Но Коюки, Коюки…Всегда она говорила вот так—будто время ее обходило стороной… —Не дай солнцу погаснуть,-чуть отходит в сторону, открывая возлюбленному вид на небесное светило. Оно дает тепло, ничего не беря взамен. Не сжигает кожу в пепел. И…оно красивое. Казалось бы, что такого-то? Каждый день видим яркое пятнышко в небе—уж привыкли. Но для демона… —Ты будешь счастлив, Хакуджи, я обещаю! Обрываются стальные цепи прошлого, что тянули несчастных вниз.

***

Синий кулак остановился в считанных сантимертах от израненного лица так, что огненные волосы слегка всколыхнулись. Что это было? Видение? Галлюцинация? Собственные же воспоминания напали в неподходящий момент, хоть были и исковерканы и почти забыты. Была девушка, да. Была верандочка, да. Солнце тоже было. Солнце… Хотя, чтоб их, эти видения. Демон доверял своему чутью, что спасало его не один раз, но сейчас... В голове отпечаталась именно фраза про солнце. Да, что-то там, что-то там—не дай погаснуть. Как же он, интересно, может дать солнцу погаснуть? Аха-а, резко сделается человеком, видимо, а там уже как пойдет. Демон ненароком заехал взглядом на светлое пятно, выделяющееся на земле. Ах, да. Не договорили мы с тобой, Кёджуро, не договорили… Приходить в себя мечник явно не собирается, да сию секунду с криком «хочу стать демоном!» уж точно не вскочит. Аказа хмыкает и подходит. Глядит сверху вниз на бессознательное тело; заносит руку—да что уж там ковыряться, черт возьми… Да солнце, да вот оно, это самое солнце. Демон аж закашляться попытался от такого внезапного озарения. Что за дела снова? Прямо ночь удивительная сегодня, мда… А ведь хотел когда-то встретить рассвет, понежиться в тёплых утренних лучах, не опасаясь смерти. Но…уже долгое время он живет на свете, и свыкся с мыслью, что от небесного светила непременно нужно спасаться. Ага. Ну да. Ну, эдакое шестое чувство велело Аказе немедленно свалить побыстрее—то ли от света, то ли от остатков сна. Демон рывком развернулся и пошел. Ничего, рыжего найдут его друзья и заберут. А с каких пор такое волнение? Лучше бы о себе поволновался. Лес темный, света почти нет—смерть от солнца не грозит. Правда, рана на шее плохо регенирируется... Сзади послышалось еле звучное шипение. Аказа обернулся. Четыре мелких демона подползали к столпу. Тот не шевелился и, казалось, не дышал. Честно, Аказа был поражен их наглости. Выждали, заразы, пока сильный ослабеет, и тут же повыползали с нор. Злость разливалась по телу, и о, третий любил это чувство—оно граничило со всемогуществом, скажем так. Демоны похожи на стайку шакалов—они падальщики. Аказа похож на льва—он главный хищник. Необъяснимое желание отвоевать свой трофей начало управлять мышцами. Демоны приближались медленно, но верно. Они видели Аказу и его татуировки на глазах. Но он ушел, так что можно есть. Ага, они потеряли бдительность. Аказа с размаху ударил одного демона ногой, и тот отлетел в дерево. Алая кровь потекла из расколотого черепа. Один есть...Остальные трое кинулись мстить за друга. И когда демоны стали собираться в шайки?.. Причем они все разные—есть сильнее, есть слабее и каждый по-своему уродлив. Драться с не до конца приросшей головой было максимально неудобно. Стая нападала сообща, действия ее членов были скоординированы и отточены. Краем глаза розоволосый заметил, как первый демон подполз к Кёджуро, пока остальные были заняты битвой. Аказа опомнился и бросился к столпу. —Техника дислорации! - ударной волной противников отбросило. Розоволосый в мыслях треснул себя по щекам. «Ну ты и слабак!»-внутренний голос неустанно ехидничал. «У меня голова отваливается, если что!»-спорить с самим собой, по-видимому, очень интересно. А это у всех так? Внутренние переговоры оборвались. Один демон все же выжил и направлялся к Аказе. Почему он не убегает? Вот уж странно. Не похоже на обычных падальщиков. Третий закрыл собою столпа. Рык сам вырвался из подранной когтями груди. Не то, чтобы все демоны умели рычать, но по крайней мере Аказа научился этому как-то сам и был, в принципе, своим навыком доволен. Демон же стушевался и развернулся для побега. Тяжелый камень прилетел ему точно в голову, разбивая мозг в куски кровавого месива. Аказа отошел на пару метров. Раз уж привык доводить свои дела до конца, то уж будь добр. Приятно-приятно, что уж там. Показать всем, какой я, да как меня бояться надо, вот оно. Трое истребителей всё не появлялись. Демон глянул на Ренгоку. Страшная картина. Ранее кипельно-белое хаори с небольшим рисунком огня пропитано кровью. Третий Высший часто видел такие картины, да и в большинстве случаев сам был их творцом. Противное, едкое чувство вины зещемило что-то в груди. Не хотел убивать? С чего бы ему не хотеть убивать? Почему? Да потому! Талант обязан жить. Аказа сел рядом с головой столпа. —Почему же ты не хочешь стать демоном?..-синие пальцы безучастно дотронулись до ярких волос, и Аказа и сам знал ответ, все тот же, что слышал уже тысячи раз. Мелкие охотники все никак не появлялись. Даже намека на их присутствие не было уже добрые полчаса. У-у, да истребители не больно то и преданы. Хотя, было бы с кем сравнивать—демоны кидают своих при любом удобном случае, ага. Аказа безучастно к происходящему поковырял палкой землю, а потом тыкнул столпа. Тот благополучно промолчал. Демон наклонился чуть ближе, всматриваясь в светлое лицо. И как можно было идти на верную гибель? Храбро, но безрассудно—как можно лично сгубить все двадцатилетние старания за один миг? Просто потерять, словно мелкую вещицу. Казалось, Ренгоку было плевать на все свои умения—он желал лишь одолеть врага, пусть даже ценой жизни. И Аказа честно поражался этому. "А если бы вы поменялись ролями, ты был человеком-охотником, а он—демоном, то ты бы отдал свою жизнь ради других?" Демон стиснул зубы до крови в деснах, отгоняя несуразную мысль подальше. Такие вопросы демонов должны интересовать меньше всего. Аказа устало потер глаза. И что, ты проделал такой путь для того, что бы бросить рыжего на ночь умирать? Кстати, он жив и здоров. Ну, не здоров, конечно... Но жив. Просто отключился. Аказа вздохнул и подхватил Кёджуро на руки, еще раз влепив себе пощёчину за то, что он делает. «Просто спасение таланта, вот и все. Я непременно обращу его, пусть и насильно»—отозвалась логичная мысль в голове. —Ну ты и тяжелый конечно,-розоволосый потащил раненого истребителя прямиком в темнеющую даль леса.