В поисках космоса

      Ночью он был капитаном Джеймсом Тиберием Кирком. Он видел тысячи звёзд на расстоянии вытянутой руки, спасал галактики, заключал торговые договоры, защищал обездоленных и делал удивительные открытия, и десятки самых прекрасных женщин и мужчин разных видов восхищались им и громко целовали прямо в губы.              Днём он был, как выражалась директриса, трудным подростком Джимом из выпускного класса. Он бил одноклассников, оскорблял их, не выполнял заданий, хамил учителям… А потом приходил домой и лез на стену от безысходности.              И вот сейчас герой вселенной в школьной форме какого-то богом забытого учебного заведения в, кажется, проклятом богом скуки городке на севере штата Невада сидел на лавочке перед кабинетом психолога и ждал, исследуя линии на ладонях от нечего делать. И мог бы сбежать… Но все та же директриса стояла совсем рядом, скрестив руки на груди и нахмурив черные брови.              Кто-то из друзей, из тех немногих, что были у Джима (в основном — девушки), говорил, что Спок был больше похож на ледяное изваяние с идиотской прической, похожей на парик конца прошлого века. Джеймс не встречал его в школе, но слухов было достаточно, чтобы начать испытывать сильнейшее раздражение. Он представлял, как зайдет, рухнет на вытянутый диван, как в фильмах, и, задержав дыхание, выскажет психологу все, что думает о нем. Наверно, после этого, он откажется после этого от всякой терапии или чем он там хотел бы с ним заниматься.              Но вышло, как водится, совершенно не так. Когда дверь кабинета распахнулась, а Джим, преисполненный решимости вскочил, он обнаружил себя лицом к лицу с человеком с самыми-черт-побери-странными бровями. И это было первое и единственное, что ему удалось заметить, потому что потом он попятился и отчего-то закашлялся. Спок посмотрел на него, кажется, с какой-то насмешкой, хотя не исключено, что Джиму показалось, а потом повернулся к директрисе, все еще не произнося ни слова.              — Он снова подрался, — женщина донельзя комично всплеснула руками. — Я устала это терпеть. Он молодой человек умный, но поведение никакое. Просто не умеет решать конфликты.       — Он назвал мою маму шлюхой. Я должен был промолчать, по-вашему?       — Ты не должен был бить его в нос! — голос женщины сорвался до фальцета, и Джим подумал, что будет целее, если больше не будет высказываться. Еще один такой крик, и он просто оглохнет.       — Я понял суть проблемы, — голос у Спока был такой же, как и вся его внешность: непоколебимое спокойствие с хриплыми оттенками рано наступившей старости. Хотя каким-то чудом, несмотря на странно уложенные волосы, простой костюм-тройку, этот голос, Джим понял, что человек перед ним едва ли старше него самого.       — Вы сможете что-то с этим сделать? Мальчик большие надежды…       — Посмотрим, — Спок перебил ее так неожиданно, что Джим невольно почувствовал определенную толику уважения. И тут же приказал себе прекратить об этом думать: рано еще делать такие положительные выводы. — Если проблема во вспыльчивом характере, то я смогу лишь показать, как его лучше выплескивать, а если ситуация глубже, то да, тогда я приложу все свои силы, чтобы исправить положение дел.              «Исправить положение дел» — мысленно проговорил Джим. Что ж, такие выражения, равно как и таких мужчин, он встречал только в книгах. Только там они всегда в итоге оказывались страстными итальянцами с разбитым сердцем, которые падали в объятия серой-мышки студентки, а это явно не тот случай.              Раздумывая об этом, Джим и не заметил, когда директриса развернулась на своих чудовищно длинных и острых шпильках и зашагала прочь.              — Проходите, мистер Кирк.       Мистер… что? Джим едва ли не застыл в открытым ртом, глядя на психолога более, чем с подозрением.              — Видимо, я должен сразу уточнить свою политику, — Спок завел руки за спину. — Моя политика в смене привычных ролей. Вы можете обращаться ко мне по имени. А я…       — Замётано, — Джим махнул рукой. Он отчаянно делал вид, что происходящее его ни капли не удивляет и не выводит из привычного состояния покоя, но на самом деле… Ему было как-то не по себе.              В кабинете свет горел как-то тускло: одной жёлтой лампы на столе едва хватало. За окнами лил дождь, тучи наползали друг на друга, пожирая последний свет.              А Джиму отчаянно хотелось выбежать на улицу, подставить холодным каплям лицо и по лужам побежать за новым комиксом и газировкой. К черту историю и литературу, по которым уже неделю как надо сдать рефераты…              К черту психолога.              — Можете садиться, где вам угодно.              Джим бросил взгляд на место за столом, но… почему-то не смог позволить себе такую наглость. Он сел в кресло у окна, предварительно убрав с него подушки. Потом, чуть подумав, вытянул ноги, устроился поудобнее, но никак не мог избавиться от ощущения чего-то давящего на сердце.              — Вы будете чай? Я считаю, что пациенты должны чувствовать себя максимально комфортно, насколько это вообще возможно, — Спок прикрыл дверь (отрезал путь к отступлению) и подошёл к столу.              Джим смотрел на него исподлобья, будто загнанная жертва. Он был спокоен. И он врал самому себе.              — Я не твой пациент, — это «твой» он постарался выплюнуть как можно более зло. — Все это жалкое шоу нашей директрисы. Так что… разойдемся мирно, а?              Спок обернулся на него через плечо. Чуть покачал головой.              — Я спросил не это. Я спросил, будете ли вы чай.              Джим от такой наглости поперхнулся. Он, конечно, разной реакции ожидал, но такого спокойствия. Что ж, войны с учителями он вёл, с директрисой периодически сражался, так что психолог будет лишь маленькой галочкой в его послужном списке. Джим был готов принять и этот вызов.              — Нет. Я не буду чай.       — Хорошо. Тогда перейдем сразу к делу.              Тихо скрипнул стол. Со стуком длинные пальцы упали на поверхность стола. Играя непринужденность, Джим замечал каждую деталь.              Наверное, отец мог бы гордиться, что вырастил умелого охотника.              — Вы видите какие-то проблемы, окружающие вашу жизнь? — спросил Спок, глядя то ли прямо в лицо Джима, то ли куда-то за его спину. Возникало жгучее желание обернуться.              — Своей проблемой я вижу это здание. А ещё тебя и с десяток других людей, возомнивших себя крутыми распорядителями судеб.              Джим подался вперёд (лучшая защита — это нападение) и сжал пальцами колени. Главное, чтобы ногу не свело, что в последнее время происходило довольно часто.              Меньше всего хотелось позориться. Особенно перед школьным психологом.              Перед школьным психологом, который смотрел в никуда горящими черными глазами на непроницаемом мраморном лице.              — Вы не любите школу?       — Я люблю учиться. А не подчиняться стаду баранов, выполняя какие-то глупые распоряжения, — Джим непроизвольно повел плечом, хотел добавить что-то ещё, что-нибудь более едкое, но осекся: взгляд Спока сфокусировался на нем. Бесстрастный взгляд, проникающий намного глубже, чем хотелось бы. Его словно раздели, а теперь хотели ещё и препарировать.              — Понимаю, — только и произнёс психолог.              Джим подумал, что было бы проще, если бы Спок начал спорить. Это показало бы эмоции. Хоть какие-то. Пожалуйста. А Джиму было слишком неудобно сидеть в комнате, затянутой ничем не нарушаемой паутиной его собственной тревоги. Тревоги, которую он совсем не испытывает. Нет.              — Мне кажется, мы говорим не о том. Я ударил одноклассника. Разве не из-за этого нас собрали?       Спок чуть кивнул.       — Почему вы его ударили?       Джим откинулся на спинку кресла и потёр ладонью лоб. На самом деле, вспоминать все это ему бы не хотелось. Но все же… Что ж, этот психолог должен знать, кто есть настоящий преступник и кому стоит вправить мозги в первую очередь.              — Майкл Карвент назвал мою маму шлюхой. И не один раз. Поплатился он именно за это, — Джим вытянул вперёд руку с краснеющими костяшками. — Я врезал ему кулаком в нос, но промахнулся и попал в скулу. Второй удар был удачным.              И он вдруг вспомнил растерянное лицо Майкла, его округлившиеся от боли и непонимания глаза… О да, это приносило удовольствие. Боль этого напыщенного идиота. Джим не сдержал искренней улыбки.              — Скажите, — Спок и бровью не повел, наверное, если бы ему сейчас признавались в убийстве, он бы испытывал не больше эмоций, — чего вы хотели, нанося этот удар.       — Чтобы он заткнулся и впредь ко мне больше не лез.       — Но вы ведь понимали, что за этим последует?              Весь этот диалог мало походил на те диалоги с психологами, которые Джим встречал в фильмах и книгах. Видимо, школа то ли не нашла достаточно компетентного сотрудника, согласного работать в этой дыре, либо… Спок был не так плох и понимал, что лечить тут некого. Сложно сказать, какой вариант было приятнее признать.              — Я знал, что прибегут учителя и начнут верещать, если ты об этом.       — Вы планируете так же решать проблемы с хулиганами вне школы?              Джим удивлённо посмотрел на психолога. И вдруг рассмеялся. Конечно, вместо мозгоправа ему подсунули заботливую мамашу, читающую нотации. Одно лучше другого.              — Не учи меня жить, — Джим поднялся с кресла. — Я сам справлялся со своими проблемами и своим воспитанием раньше — сам справлюсь и теперь.              — Но меня наняли практически ради этого, — в голосе Спока проскользнули нотки какого-то недоумения. И тут же исчезли. — И мисс Пэнни снова приведёт вас ко мне, если что-то случится. Хорошо, если ко мне.       — Не приведёт. Уж лучше в полицию, чем как…психа, — Джим обвел жестом кабинет и тут же сунул руки в карманы, словно даже местный воздух мог обжечь его или заразить.              Спок молчал. Молчал Джим.              Можно было бы сказать, что они смотрели друг на друга гневно или изучающе, но это было не так. Один изучал дверь с потертой ручкой, взгляд другого был направлен в никуда, куда-то внутрь.              Наверное, это был подходящий момент, чтобы уйти.              Джим пересёк кабинет в два широких шага.              — Постарайтесь не попадать больше в такие неприятности, — подал голос Спок, вскинув голову и, кажется, с трудом фокусируя взгляд.       — Не твое дело.       — Еще несколько случаев, и школа перестанет быть столь милосердна к вам, мистер Кирк.              Вежливое обращение, прозвучавшее как оскорбление, Джим проглотил. Он мог бы съязвить в ответ, мог бы огрызнуться или пошутить так изысканно и грубо, что даже этот каменный человек покраснел бы до кончиков ушей, но тогда перепалка затянулась бы еще на долгие минуты, а в кабинете это не хотелось оставаться и мига зазря. Так что Джим только одарил психолога натянутой демонстративной улыбкой и вышел вон, захлопнув за собой дверь.              Почти у всех уроки уже кончились, так что в школе было тихо, и пахло дождем, будто он чудесным образом просочился сквозь закрытые окна и двери, впитался в светло-зеленые стены и мебель классов. Все вокруг источало свежесть и влагу. Словно была весна, живая и теплая, нежная даже в самую темную грозовую ночь, а не осень, хищный зверь, сдирающий с неба приятный голубой покров. Её когтями драли деревья и скреблись в душу. Да, порви ее в клочья, чтобы больше не болела так сильно.              Джим только сейчас понял, насколько сильно он устал. Что-то темное давило на плечи, скручивало сердце и живот не болью, но каким-то странным тянущим ощущением. Словно его использовали вместо резинки в большой-большой рогатке чьей-то игры. Он лучше был бы тем крошечным камешком, рассекающим воздух и вонзающимся в землю, отдал бы за две секунды полета все на свете. Целых две секунды свободы! А дальше… хоть смерть, хоть вечное страдание в Аду — это не имеет никакого значения.              Как и эта глупая бесполезная мечта.              Мало опасаясь за сохранность учебников и тетрадей в тканевой сумке, Джим вышел на крыльцо школы и нашарил в кармане толстовки зажигалку и полупустую пачку сигарет. Достал одну. Зажал в зубах, не поджигая, и задумался. Он вспоминал события прошедшего дня, думал о планах на вечер и отчаянно не хотел возвращаться домой. Затеряться бы в дожде… И не быть найденным.              Джим выкинул сигарету в ближайшую урну, вжал голову в плечи и направился, хлюпая по лужам, домой.              Спок был, конечно, прав. И через неделю все тот же юноша стоял у его дверей, небрежно сунув руки в карманы. А директриса грозила ему полицией — Джим только смотрел на (сквозь) нее и думал о чем-то своем, теребя в руках провод от наушников. Она могла бы обозлиться даже на это, но сил уже не оставалось, и женщина, в последний раз всплеснув руками, удалилась.              Как дежавю.              — Может, сразу разойдемся? Мы ведь друг друга в прошлый раз, кажется, замечательно поняли, — Джим устало посмотрел на психолога, заранее понимая, что так просто не отделается. Слишком решительным было выражение его лица.       — Проходите, мистер Кирк.       — Я могу отказаться?       — Не в этот раз, — Спок жестом пригласил его за собой и утонул в теплом полумраке кабинета. — Я уже заварил чай.              Возмутительно. Джим ведь даже ни на что не соглашался! Впрочем, не сказать, что он не привык к тому, чтобы с его мнением не считались. Подавив вздох усталости, он покорился. По крайней мере, в этот раз его привели в середине учебного дня, так что тут за чашкой чая с ожившей скульптурой можно было по официальной причине прогулять несколько уроков. Хотя бы литературу.              — Что случилось в этот раз? — спросил Спок, протягивая юноше большую белую кружку.              Джим устроился с ней в кресле, грея ладони. И поймал себя на мысли, что в голосе психолог нет ни усталости, ни осуждения… Будто ему действительно можно что-то рассказать и не получить по шее. Главное, чтобы не объявил сумасшедшим…              — Они сказали, что я нахамил учителю. На физике.              Спок сел за свой стол, сделал глоток чая (из абсолютно такой же кружки) и вопросительно приподнял одну бровь. Выглядело это забавно. Джим хмыкнул.              — Он допустил несколько ошибок в объяснении концепции движения тел в пространстве с разной скоростью перемещения во времени.              На самом деле, Джим ожидал, что бровь Спока поднимется ещё выше. Обычно так реагировали все. Не каждая «гордость школы» поймёт хотя бы в общих чертах, о чем речь, а он, хулиган и маленький преступник (с недавнего времени ещё псих), говорил слишком непринужденно. Как о погоде. Обычно никто не верил или сильно удивлялся, пытаясь сбить вопросами. Спок же…только кивнул?              — Учителя часто не способны говорить о темах, которые не входят в общий курс. Это не удивительная ситуация.              Джим кивнул, сосредоточенно вглядываясь в лицо психолога. Он пытался увидеть там насмешку или иронию, но все тщетно. Что ж, если ему поверили… Впрочем, нет, Джим все ещё не был готов проникаться никаким уважением.              — Я поправил его. Даже начал объяснять, почему все работает так, а не иначе. Он же закричал, что я лишь мальчишка и не могу ничего из этого знать. Я возразил… Ну и вот.              Кажется, в коротком пересказе эта история звучала даже смешно. Спок не улыбнулся. И становилось почему-то почти жутко. Джим сел поглубже в кресло, крепче обхватил чашку руками и принялся, глядя на часы, считать минуты.              — Вы уверены, что не грубили, мистер Кирк?              Конечно! А он уже понадеялся на понимание и принятие! Джим поймал себя на мысли, что хочет запустить этой кружкой в психолога и уйти, хлопнув дверью. И не возвращаться. Этого притворства ему и так вполне хватало в череде однообразных дней.              — Будь уверен, Спок. Я был сама политкорректность, — Джим готов был встать. И, если честно, не понимал, почему все ещё сидит.       Словно ледяной взгляд приковал его к этому креслу. Приморозил, как язык к холодному железу качелей.              — Я верю вам. Я просто хотел узнать ваше мнение.       — С чего тебе им интересоваться? Разве директриса не докладывает в подробностях все мои грехи? — Джим зло усмехнулся.              Все зло, кипящее в нем, почему-то забурлило теперь сильнее. Он билось через край, и сдержаться было почти невозможно. Может, в этом учителя и правы… Он несдержан. Он обозлен. И, что совсем страшно, знает свою правоту и цену. Что ж, это должно было злить.              Но Спок оставался спокойным. И ни одна черта его лица не изменилась. Словно он ничего не расслышал… Может, оно и к лучшему.              Джим сделал глоток чая, почти не почувствовал вкуса, но остался сидеть, удобнее устраиваясь в кресле. Сидел ли здесь кто-нибудь, кроме него? Или он был единственным трудным подростком этой школы и всего гнилого города, пахнущего сточными водами и пылью?              — Расскажите мне о себе, — вдруг попросил Спок.       Он, наверное, рассчитывал собрать анамнез. И Джим это чуял. И тем сильнее было его желание солгать или отказаться.              — Это не твое дело, слушай, — пробурчал он. Намного тише, чем хотелось.       — К сожалению, — Спок постучал кончиками пальцев по поверхности стола, выстланной зелёным бархатом, — это моя, в данный момент, обязанность профессии. Вам придется…       — Откажись от трудного пациента. Тебе же проще, да и мне, признаться, тоже.       — Это непрофессионально.       — Так поступают все, — Джим пожал плечами.              И снова он, привыкший в ответ на резкость получать такое же зло и раздражение, ожидал хоть какой-то реакции, но Спок и не дернулся. Он смотрел спокойно, почти безразлично. Ждал. А Джим чувствовал, что ситуация все больше обескураживает его: он мог ругаться, он мог оскорблять, он мог, наверное, лезть в драку, но всегда будет получать в ответ только тишину и этот невыносимый взгляд.              — Вам придется ответить на мой вопрос, мистер Кирк, — Спок покачал головой. — Пожалуйста.              И это невинное «пожалуйста» будто ударило под дых. Джим закашлялся, чуть не уронил чашку, но несколько капель все-таки попало на его рубашку, и без того мятую, со следами чернил на манжетах. Противостоять дальше он не мог. И сам едва ли понимал, почему. Он отряхнул рубашку, будто это могло бы помочь избавиться от пятен.              — Я скучный человек, Спок. Обычный подросток. Не учусь, играю на гитаре, много знаю и мечтаю о звёздах, — он фыркнул, потянулся, ставя полупустую чашку на подоконник. — Что-то ещё?              Психолог потянулся что-то записать, но остановился. Его темные глаза сконцентрировались на лице Джима. Тяжёлый взгляд. Глубокий взгляд.              — Почему у вас нет друзей в школе?              Джим мысленно вздрогнул. Он ждал чего-то такого, но услышать это оказалось больнее, чем он думал. Что ж, на самом деле, ответ прост: они просто говорят на разных языках. Он нелепый мечтатель, который хотел бы привезти маме в подарок на сорокалетие звезду, а они — скучные прагматики, обсуждающие музыку и театр тогда, когда уже не хочется говорить о том, кто и сколько заработал, выгуливая соседских собак или играя в онлайн-казино. Но, в конце концов, у него ведь были друзья! Вот только и с ними было не всегда уютно, будто бы…чего-то недоставало.       — С ними не интересно, — только и ответил он, потратив время на то, чтобы унять эмоции и сжать их до чего-то лживо-лаконичного.       — Почему?       — Мы просто не сходимся характерами. Ну, и кроме того, после некоторых моих выходок, меня стараются обходить стороной.       — Это, должно быть, ранит?              Джим открыл рот, чтобы ответить, но отчего-то замер. Он понял, что не совсем осознал, был ли это вопрос или утверждение, в котором слишком много знания.              Знания, которое Джим не пообещает никому, потому что да, это чертовски больно.              — У меня почти с детства так. Не модно мечтать о небе, — Джим посмотрел в сторону окна, улыбнулся чему-то и почти повеселел: он говорит о своем вечном одиночестве со школьным психологом! Точно псих. Безумнее и придумать нельзя.              — Вы никогда не пытались никому это объяснить?       — А смысл? — Джим с удивлением взглянул на Спока. — Это же глупо! Вот если я прямо сейчас начну рассказывать тебе о том, как преодолеть скорость света… Ты же скажешь, что я зануда? Это как минимум.       Психолог покачал головой, и Джим вдруг замер. Он с изумлением и почти шоком осознал то, что его уже давно пугало, только крутилось где-то в подсознании и клевало виски: его слушают и ждут от него не глупых душещипательных историй, а того, что будет интересно… Того, что будет космосом.              Но в тот же миг это исчезло. Любопытство и азарт вспыхнули в темных глазах и тут же угасло, как последняя искорка среди тлеющих углей. И Джиму стало холодно и очень страшно. Минуту назад он был не один, а теперь… Опять. Ничего не изменилось.              — А родители? — спросил Спок.       Джим пожал плечами.       — Отец умер, когда мне и пяти лет не было, а мама работает много. Если бы я еще и этим забивал ей голову…              Она бы выслушала. Она бы смотрела на сына с трогательной любовью, подперев подбородок ладонью, и только вздыхала. Он мог бы сказать, что Солнце крутится вокруг Земли, и она бы поверила без всяких сомнений! Джим, конечно, любил её, но иногда даже от этого хотел сбежать куда-нибудь подальше.              — Мне говорили, что вас как-то объявляли пропавшим.       — Глупая история, — Джим потер краснеющую от стыда щеку. — Я тогда впервые решил не ночевать дома, а вышло… то, что вышло. На меня спустили всех собак. В буквальном смысле. Пока я мирно пил безалкогольный коктейль в каком-то баре.       — Впервые?       — Я до сих пор так иногда делаю. Мама уже привыкла, — он махнул рукой.              И почему он все это рассказывает? Почему вот так бесстрашно скальпелем слой за слоем снимает душу? Вот только, странно, это жгущее чувство обнаженности вслед за страхом приносило умиротворение и почти легкость, какая бывает после долгого сна в конце зачетной недели.              — А зачем?       — А вот это уже не твое дело. Прости.              Потому что дома душно. Он смотрел на свою мать, женщину, чья жизнь давно превратилась в жалкое существование человека, утонувшего в работе и слепой любви, и начинал задыхаться от ужаса. Некогда у нее было все: красота и ум, семья, счастье… Она могла взмахом руки уронить к своим ногам любого мужчину, в самом сложном споре обойти каждого профессора, а потом прилететь домой и долго петь с мужем под гитару, наблюдая, как он перебирает струны, и самозабвенно целуя его седеющие волосы. Ничего не осталось. И блеск задора и жизни в глазах сменился влажным блеском слез.              Джим боялся смотреть на нее, потому что каждый раз ему неумолимо становилось страшно.              Спок покачал головой.       — Но вы должны делиться со мной самым важным, если хотите, чтобы я вам помог.       — Чтобы ты что?! — Джим захлебнулся возмущением, а потом горько рассмеялся. Ложь! Все это снова ложь! Ему показалось, что его слушают, а ему шили дело, как в самых глупых полицейских фильмах. — Ты не угадал. Мне не нужна помощь, особенно твоя. Я здоров и в полном порядке!       — Мистер Кирк!       — Извини! У меня урок, а училка — зверь. Не воспримет такой прогул в качестве уважительной причины!              Он не помнил, как вылетел в коридор, как захлопнулась дверь и когда сердце в груди начало биться так быстро, будто в последний раз. Каждый новый удар отдавался под горлом, все тело дрожало. А Джим стоял, спрятав лицо в ладонях, и не мог избавиться от полыхающей обиды, ядом пущенной по венам.              Накануне их третьей встречи в школе не происходило ничего экстраординарного. Можно было бы подумать, что Джим успокоился и прислушался, наконец, к зову разума, но, на самом деле, он вовсе не появлялся на уроках почти неделю. Сначала заболела его мама, и ему пришлось ухаживать за ней и делать все необходимое по дому, а потом он просто понял, что не хочет никуда идти.Он вышел поутру из дома, застегивая сумку с тетрадями и учебниками, посмотрел на проезжающие машины, на людей, бегущих по делам, и… вернулся. Включил ноутбук. Достал из ящика стола блокнот. Поставил фильм об истории изучения космоса, вышедший на днях…              Психолога Джим встретил, когда вышел в магазин за овощами к ужину. Спок стоял в отделе молочной продукции и сосредоточенно искал срок годности на каком-то йогурте. Он хмурился, крутил упаковку в руках и, кажется, не замечал ничего вокруг. А начинать разговор совершенно не хотелось… Джим, чуть не врезавшийся в него, попятился, прижимая к груди гроздь бананов и упаковку огурцов, потом развернулся и приготовился быстро ретироваться, когда услышал до боли знакомый голос, ввинтившийся в подсознание уже после знакомства:       — Мистер Кирк!       Он обернулся. Сцепив зубы и проклиная белый свет, свою любовь к ванильному мороженому, магазин и маленькие города, он обернулся. Спок стоял и смотрел прямо на него, а йогурт исчез в неизвестном направлении, словно его никогда и не было.              — Привет, Спок, — Джим натянуто улыбнулся и неуклюже помахал рукой.       — Я слышал, что вас не было в школе. Что-то случилось? — что ж, если в этих словах и было искреннее беспокойство, то Джим предпочел его не замечать.              Просто, на самом деле, куда проще жить с привычкой к одиночеству. Есть ли смысл что-то менять, когда, в конце концов, у смертного одра ты снова один? И снова только Она улыбается, гладит по затылку и шепчет утешения, дожидаясь последнего вздоха.              — Да, ты ужасно проницателен, — Джим криво улыбнулся, чувствуя, что спесь утекает, все дерзости исчезают от одного только чертового взгляда, будто вырывающего все живое из глубин души. — У меня были более важные дела дома.       Спок обернулся в сторону холодильника с мороженым и, кажется, едва заметно улыбнулся. Впрочем, нет, наверно, это лишь свет так необычно заиграл на гладкой белеющей коже. По крайней мере, Джиму не хотелось бы думать, что его так легко раскрыли.              — А когда вы снова появитесь в школе? Нам надо продолжать встречи. Хотя бы ради спокойствия директрисы.       — Рад, что ты понимаешь, что это единственная причина заниматься всем этим, — голос Джима сорвался от раздражения и усталости, и он почти с усилием вернул его в норму. Не то, чтобы он боялся накричать на своего психолога, но не посреди же людного места… А городок небольшой, так что уже послезавтра новость о подобной ссоре разнесут от края до края.              Спок поджал нижнюю губу, но ничего не сказал, хотя Джим, если честно, из чистого любопытства этих контраргументов ждал.              — А появлюсь я, думаю, со следующей недели.       — Зайдите тогда сразу ко мне. Как только будет свободный урок или тот, что хочется прогулять.       Джим кивнул. Наверно, так и выглядело смирение. Ему просто стало как-то неважно все, на что его хотят обречь. Школа скоро кончится! Этот Ад, длинною в жизнь… Потом будет легче, надо только потерпеть. Оплатить заранее потом и кровью то самое «долго и счастливо».              К счастью, больше никаких вопросов, просьб и советов не последовало, и Джим мог махнуть Споку рукой и с максимальной возможной скоростью удалиться.       Они, конечно, не знали, что именно в тот день к капитану Кирку, сражающего всех своей отвагой и широтой души, пристало сразу два новых прозвища       Местные хулиганы уже пробовали горькие слова на вкус и тихо смеялись, облизывали маслянистые губы.              Они проводили Джима взглядом до дверей, Спока — до кассы, а потом, наконец, отправились покупать пропитание для себя, на шестьдесят процентов состоящее из алкоголя.       Они смеялись, отсчитывали деньги, почти не глядя, сонно переводили взгляд… Но все это время они следили за Споком, и игра у них была темная и жестокая, какая встречается только у детей.              Вернувшись домой с пакетом продуктов, Джим застыл в коридоре, стягивая кеды, и вдруг протяжно выдохнул.              Как же все глупо вышло… То есть…он просто встретил школьного (своего) психолога в магазине, собираясь купить фруктовый лёд на вечер? И тот назначил ему очередной сеанс, который продлится пятнадцать минут, потому что делать и обсуждать им нечего.              Нелепость. Не-ле-пость.              Джим фыркнул. Все это было так бессмысленно! А он так устал… Он устал от этих лиц, коридоров и голосов. Больнее всего было осознавать, что ничего не изменится. Он никуда и никогда не уедет. И здесь же умрет, может, в этом же коридоре. Осядет однажды на пол, содрогнется, глотая воздух, и просто умрет. Без красивых декораций, без музыки, как в фильмах, а так скучно и даже пошло… Как пошло все обыденное.              Из кухни показалась мама. Вытирала руки о фартук, щебетала что-то, хотя в голосе ещё чувствовались усталость и хрипота, улыбалась бледными губами… А Джим будто ее и не видел. Он смотрел сквозь и понимал, что ничего не изменится. Все будет именно так до скончания дней.              Вот только…чьих?              — Милый, ты в порядке? Ты плохо выглядишь. Я не заразила тебя, милый?              Джим покачал головой, опустил взгляд и через силу улыбнулся. В стабильности ведь нет ничего плохого, правда?              Он прошел с пакетом на кухню, водрузил его на стол и почему-то особенно сильно расстроился, что так и не взял мороженого. Но возвращаться, наверное, было бы совсем не кстати. Он же взрослый человек…              Распихав продукты по полкам и ящикам, Джим взбежал по лестнице на второй этаж и повалился на кровать в своей комнате. Как-то почти жутко тикали оставленные на столе наручные часы. По потолку скользили тени машин, проезжающих по узкой дороге перед домом.              Так монотонно. Так скучно. По одному этому кривому черному рисунку Джим уже мог отличать марки и модели. И этим точно не стоило гордиться… Он даже узнавал некоторые машины по гудку. Например, около восьми часов вечера этой дорогой с работы возвращался мужчина на черном джипе с неправдоподобно визгливым оглушающим гудком, на который он жал каждый раз, когда вставал в пробку. Когда-то, в далеком детстве, пахнущем сладкой газировкой, шипучими конфетами и влагой осеннего парка, Джим мог часами стоять у окна и, высунувшись, наблюдать за вереницей автомобилей. Он даже рисовал какие-то из них, а потом, широко улыбаясь, показывал маме, которая только гладила сынишку по голове и возвращалась к работе.              Это сейчас Джим с ужасом осознавал, что у его мамы никогда не было ни единой свободной минуты. Она сутками пропадала местной больнице, где работала в регистратуре, потом бежала домой и готовила ужин, мыла посуду и стирала вещи и ложилась спать или, что тоже случалось, уходила на ночную смену. А маленький мальчик, остававшийся один во всем доме, мог долго сидеть на краю кровати и думать, что он просто никому не нужен, раз собственная мать бежит от него при любой возможности.              Даже спустя много лет Джим проклинал себя за все эти мысли. Он иногда сидел за кухонным столом и смотрел за тем, как ловко худая слабая женщина делает отбивные или переворачивает на сковороде блины, а потом вдруг вздыхал и шумно, будто все еще смущаясь, говорил, как любит ее. Мама тихо смеялась.              Но иногда Джим готовил сам. Как и сейчас. Он с усилием оторвался от кровати, сбежал вниз по лестнице и, убедившись, что мама, как ей и положено, сидит в кресле и пьет чай, пошел на кухню, на ходу доставая из кармана телефона и открывая поисковик с целью приготовить что-нибудь действительно вкусное.              После ужина они, как всегда, обсудили планы на предстоящий день и разошлись по комнатам. На улице уже начинало темнеть, и небо казалось какой-то странного грязно-розового оттенка. Джим задернул шторы. Все погрузилось в чистый полумрак, казавшийся почему-то прозрачным, с каким-то странным стеклянным отблеском.              Джим включил настольную лампу, вытащил с полки первую попавшуюся книгу и устроился читать какой-то научно-фантастический роман, сюжетом которого знал уже почти наизусть.              Этот же роман он читал, когда в понедельник, сидя на подоконнике в коридоре, вдруг впервые услышал в свой адрес совершенно новое оскорбление. Ботаник, фрик, зануда — все это было давно известно и не вызывало никаких эмоций. Пожалуй, можно сказать, что Джим откликался на эти позорные клички как на родное имя. Будто сросся с ними. Но «пидор» — это уже что-то новенькое. Равно как и «псих».              Заложив книгу пальцем, Джим перевел взгляд на стоявших перед ним одноклассников.       — Можно поинтересоваться, за что имею такие…регалии?       — Какие? — усмехнулся тот, что выглядел постарше, пострашнее, понаглее и, очевидно, по этим причинам мог выступать за главного.       — Вышеперечисленные. Боюсь, что неправильно расслышал, а потому не хочу повторять.       Одноклассник (Джим начал вспоминать, что его, кажется, зовут Хан) широко усмехнулся.       — Ты про то, что я тебя назвал пидором?       Джим кивнул.       — И психом, — он произносил это, а тяжелый ком осознания возникал где-то в районе затылок и вдруг начинал накатывать всей своей холодной массой.              Конечно! Конечно, он псих, если общается с психологом. Конечно, он пидор, если… Он едва удержался от того, чтобы тяжело сглотнуть. Но это было бы слышно и видно, и они бы поняли, что выигрывают. И хотя обычно ему не было дел до всех ссор, оскорблений и унижений, но сейчас перепалка уже началась, и Джим не хотел, чтобы эти люди потом могли говорить, что «уделали шизанутого пидораса». Ну уж нет…              — А как тебя еще изволишь называть, если ты якшаешься с этим полоумным идиотом? — рассмеялся Хан, и кто-то из его дружков приложив к надбровным дугам пальцы, явно пародируя школьного психолога. — Слушай, а он тебе вообще много платит? А то, наверно, к нему ни в кресло, ни в постель никто не лезет…              Джим очень сильно хотел его ударить, размазать по лицу эту глупую улыбку и об его же рубашку вытереть кровь, которая наверняка запачкает костяшки. Его остановило, пожалуй, лишь чудо.              — Ты ведь понимаешь, что несешь абсолютный бред? — как можно медленнее, чтобы не сорваться на крик.       — Ты считаешь, что я не прав?       — Я считаю, что такие бездари как вы все никогда не бывают правы.       — Что ты сказал?! — Хан отшатнулся, словно уже это слово ударило его в грудь. — Повторил сюда!       — Я сказал… — Джим медленно выдохнул, потому что сердце начинало стучать все быстрей и быстрей. Слова застревали в горле. — Сказал, что ты придурок и что ты несешь полный бред.       — Бред тут нести можешь только ты, ебанутый обдолбаный шиз!              Он протянул руку, хватая Джима за галстук, и вся банда ринулась за ним. Их жесткие холодные руки ощущались буквально везде. Кто-то держал за плечи, кто-то за шею. Он бил в ответ наугад, но почти не попадал. В какой-то момент удалось только на мгновение вырваться, чтобы податься вперед и свалиться на колени с подоконника.              И тогда удары начал сопровождать смех. Оглушающий.Заливистый. Джим слышал только его да стук крови в ушах. Он сжался, обхватывая руками живот, зная, что уже не поднимется. Не убьют же они его… А когда все кончится, можно будет хотя бы быть уверенным, что не повреждены важные органы.              Хан ногой наступил на вздымающийся бок. Джим уже почти не чувствовал боли, но только очень боялся открывать глаза. Несколько ударов пришлось по лицу, и было бы вовсе не странно обнаружить кроваво-красные круги вместо картинки реального мира.              — Хватит реветь! На меня посмотрел, мудила!              Кто-то дернула Джима за волосы. Он тихо позорно пискнул он боли и тут же распахнул глаза. Хан возвышался над ним ледяной скалой. Скалой, которая довольно щурила глаза и улыбалась широко, как Чеширский кот. И если бы не боль, пульсирующая в каждой клеточке тела, если бы не слабость и опустошающая ненависть, сейчас Джим бы наверняка ответил на эти слова. Он даже подумал, что мог бы с силой дернуться, вырывая себе клок волос, но спихнув Хана с себя, но… ни на что сил уже не оставалось.              — А теперь слушай сюда, — он наклонился, сквозь мутную пелену боли Джим мог различить налитые злобой глаза, дрожащую жилку на виске…и все это казалось глупым, все это казалось смешным, — ты постоянно выставляешь меня дураком перед учителями и телками, и меня это так, блять, бесит. Лучший мальчик в школе! Умный! Красивый!       Хан надавил сильнее. Джим всхлипнул, уже не думая ни о репутации, ни о чести, только об острой боли, пронизывающей плоть.       — Теперь все будут говорить о том, какой ты урод, Тиберий Кирк! И, надеюсь, мы вышибли тебе еще и мозги.       Он сплюнул, и не было даже силы приподнять руку и оттереть чужую слюну со лба.              — Господа!              Джим вздрогнул (тут же пожалев об этом) и с трудом еще приподнял голову. Он думал, что это директриса, школьный тренер, физик или кто-нибудь еще. Он молился, чтобы это был кто-нибудь еще! Но по закону жанра…              — О, а вот и твой дружок пожаловал, — Хан повернулся к Джиму, убрал с него ногу и, что-то прошипев напоследок кинулся вместе с друзьями прочь.       Джиму хотелось побежать за ними. Ситуация, казалось, становилась глупее с каждой минутой, и последний человек, которого Джим хотел бы сейчас видеть, неумолимо приближался. От такого быстрого темпа даже в глазах зарябило. Джим зажмурился, с усилением подтянул руку к лицу и вытер его от крови, слюны и непрошеных слез. Позорнее и представить нельзя.              Разбитая бровь от неосторожного прикосновения начала болеть ещё сильнее.              — Мистер Кирк!              Джим с трудом приподнялся. Кружилась голова, в темноте мелькали разноцветные тени.              Плеча коснулась холодная ладонь.              И как же хотелось потянуться навстречу спасительной прохладе.              — Со мной все в порядке, Спок, — выдавил Джим и сел, все ещё не находя ни сил, ни желания открывать глаза.       — Нет никакого смысла лгать, поверьте, — голос звучал совсем рядом, и, если бы Джим чуть подался вперёд, уткнулся бы лбом куда-то в район болезненно поджатых губ и широко раздувающегося носа.              — Я сейчас дойду до дома, и со мной все будет в порядке.       Слова начинали царапать горло. Джим закашлялся, и этот нервный звук, сильнейшая судорога, вдруг перешли в болезненный стон.       — Вы сейчас пойдёте ко мне в кабинет. Это нелогично совершенно, но если уж вы хотите, я могу не звать медсестру.              Джим неверяще раскрыл глаза. И кивнул. Медленно. Все ещё обдумывая предложение и с трудом решаясь ему верить.              — Тогда вставайте. Держитесь за меня, — Спок поднялся, и Джиму оставалось только цепляться за его удивительно крепкую руку.              Потом он помнил только боль, головокружение и страшную сухость в горле. Каждый шаг давался с трудом, и он бы, наверное, упал бы, не пройдя и метра, если бы не помощь Спока. А ещё от него веяло чем-то спокойным и пахло молоком. Джим предполагал, что это из-за кофе латте, который практически бесплатно наливают учителям в столовой.              Скрипнула дверь. Джим помнит, что раньше такого не было, а теперь, вот, скрипнула. Ещё несколько шагов… Всего два или три… И можно будет упасть и выпрямить ноги, откинуть голову и снова закрыть глаза. Джим сделал два шага, потом рванулся из рук Спока и, действительно падая, опустился в кресло, которое впервые показалось таким мягким и удобным, и…              Ещё Джим помнил, что от спирта или какого-то другого средства очень щипало раны. Он дёргался, стонал, пытался оттолкнуть руку Спока и с ужасом смирялся с мыслью о своем падении. Хуже быть уже не могло.              Прийти в себя удалось уже после звонка. Началась перемена, и за стеной кто-то ходил и бегал, кричали дети, и виски словно пронзали иглами все эти громкие неосторожные звуки.              — Вам легче? — спросил Спок, будто заметив, что глаза Джима приобрели большую ясность.       — Немного, — он сглотнул. — Мне надо умыться. И воды, если можно.              Спок налил стакан, и Джим, протягивая за ним руку, испугался. Под ногтями была кровь, пальцы нетрезво дрожали, а через всю ладонь краснело какое-то пятно.              — Умыться, боюсь, пока не получится. Вам нужно набраться ещё немного сил, так что сидите и отдыхайте.              Предложение это звучало более, чем прекрасно. Джим сделал несколько глотков, вернул стакан обратно и снова отвернулся: от Спока, от стены, отсекавший его от шумного мира юности.              За окном было так тихо. Лился приятный прозрачный свет, бродили прохожие, почти не было машин. Какой-то ребенок наперегонки с папой ехал на велосипеде и сосредоточенно крутил педали, краснея от натуги.              Джиму хотелось Туда. В это тепло и в эту нежную свободу.              — Я могу вам помочь чем-то ещё? — спросил Спок.       Джим отрицательно кивнул. Ничем ему не помочь. Он ненавидел себя за слабость, трусость и слезы, которые опять выступали на глазах, и ненавидел даже за то, что позволял себе об этом думать.              Акты саможалости отвратительны.              — Я скоро пойду домой, — сообщил Джим и, словно в доказательство, попробовал приподняться в кресле, что получилось, впрочем, намного лучше, чем он даже рассчитывал. Организм приходил в себя.       — Я понимаю, я мог бы вас проводить.       — Пожалуй, откажусь, — усмехнулся Джим.       — Я не могу вас заставить, но нужно будет все равно быть аккуратнее.       — Сам знаю.              Он фыркнул, упёрся руками в подлокотники и поднялся, оттолкнувшись. Ноги даже почти не подгибались. Определённая общая слабость не исчезла, но, пожалуй, все могло бы быть намного хуже. Утешая себя так, Джим дошел до двери, когда Спок вдруг окликнул его.              — Вы будете жаловаться на них директрисе?       — Нет. Это все равно ничего не изменит, — Джим пожал плечами.       — Зря вы так. Я не слышал, чтобы в этой школе были настолько серьезные инциденты, — Спок нахмурился, а Джим даже забыл удивиться тому, насколько ярко выражало это лицо эмоцию столь глубокого сосредоточения. Ему было слишком смешно.              — Вы здесь не так давно, поэтому, конечно, вы не видели и не слышали. Этот… Хан — сын какой-то городской шишки. Бороться с ним — все равно, что с ветряной мельницей. Все случаи хулиганства, драк просто забывают, — дрожащими губами Джим улыбнулся.       — Но это же…       — Ужасно? — он даже рассмеялся. — Скажите, вы…из столицы, или из Лос-Анджелеса, или из Нью-Йорка? Почему вы считаете, что законы должны работать? — Джим покачал головой. Несколько капель крови сорвалось на грудь порванной рубашки. — Законы нужны там, где есть власть, деньги и где есть люди. А в таких дырах, как наш город, где только жуки возятся в грязи, провожая одинаковые дни стеклянными глазами, ни законы, ни уставы не нужны. Можно сказать, их некому читать.              Спок хотел бы его проводить, чтобы убедиться в безопасности подопечного ученика, но что-то (лёд в голосе, его слова или усталая уверенность) его остановило.              Он проводил мальчишку, сильно хромающего и вздрагивающего от боли на каждом шагу, взглядом и сам осел в кресло.              В висках гудело.              Когда Джим вернулся домой, мамы не было, так что ему удалось незаметным подняться на второй этаж и закрыться в ванной. Страшнее всего было смотреть в зеркало, но он решился.              Как ни странно, лицо было почти в порядке, если бы не разбитый нос и бровь. Оставалось только смыть размазанную по всему лицу кровь. Опухшим губами поможет холодная вода, она же избавит от следов подошв на одежде. А ничего другого и не надо. Его мама ничего не увидит: ни синяков под хлопком рубашки, ни слез обиды, пролитых на подушку, ни искусанных изнутри щек.              Джим залез под холодный душ, взял мочалку и принялся с силой оттирать свое тело, будто пытаясь смыть все воспоминания о минувшем дне или даже самого себя. Потом с такой же силой он тер об себя жесткое полотенце, даже кожа покраснела, казалось, что кровь вот-вот выступит на тонкой коже. Только нет, ничего не менялось, все так же, закрывая глаза, Джим видел ухмылку Хана, его согнутых хохотом пополам детей и сочувственный взгляд Спока. Сложно было представить сочетание хуже. Хотя, наверно, еще можно было добавить директрису. Для полного комплекта.              Джим, шлепая по полу босыми ступнями, прошел в свою комнату и, укутавшись в плед, с ногами забрался на кровать. На душе было чертовски паршиво. Какое-то время он сидел, смотрел перед собой и просто надеялся найти выход из окружившей его пустоты. Он не знал, как идти завтра в школу, если всюду ему будут мерещиться то насмешливые, то сочувствующие взгляды… Хотелось остаться дома и навсегда прирасти к этому матрасу, вытянуться окоченевшим трупом, не чувствуя ничего и никогда.              И так хотелось бы запретить себе думать об этом, но не было никакой возможности. Только удушающее бессилие будто тяжелым одеялом лежало на ссутуленных плечах.              Почти машинально Джим нашарил ноутбук, оставленный рядом с подушкой, открыл его и замер. Его будто выдернуло резким ударом (очередным) из болота тяжелых мыслей в реальность, гудящую таким же вязким мраком и непониманием.              «Добрый день. Вы как?»              Джиму хотелось то ли засмеяться оглушительно, то ли удариться головой о стену и, желательно, потерять сознание. И все же… наверно, стоило ответить? По крайней мере, казалось странным игнорировать того, кто искренне пытался помочь. И, если честно, Джим бы, наверно, до сих пор лежал бы в коридоре и хныкал, как ребенок, если бы не Спок.              «Все хорошо, — отправил он и, задумавшись на секунду, добавил: — Спасибо»              Он хотел дополнить это каким-нибудь дружелюбным смайликом, но невольно вспомнил перекошенные лица дружков Хана, пародирующих психолога, и передумал. Да и неофициально это будет, а переходить к неформальному общению Джим не хотел. Не сейчас уж точно. Он вообще рассчитывал, что на этих двух-трех коротких фразах все кончится, но…              «Ваша мама уже в курсе произошедшего?»       «Нет. И я не собираюсь ей рассказывать. Мне казалось, что мы это обсудили»              Джим нахмурился. Если только Спок начнет разносить эту новость… Что ж, тогда у Джима хватит отчаяния и бравады, чтобы поставить его на место.              «Ладно, вы правы. Прошу прощения»              В ответ Джим все же послал невинный смайлик, просто не находя другого ответа, надеясь хотя бы этим закончить диалог. На самом деле, он не чувствовал ни отвращения, ни хоть какой-то злости… Ему просто было все равно. Очень-очень все равно. Джим даже предположил, что если Спок сейчас позвонит ему и начнет вдруг проводить какую-то консультацию по телефону, он не найдет ни подходящих слов, ни желания ему возразить. Наверно, подумалось ему, это и называется «выгореть». Вот только Джиму думалось, что феникс — это не о нем. Он так и останется кучкой истлевшего от усталости пепла. Навечно.              «Останьтесь завтра дома. Вам нужно отдохнуть», — добавил Спок.       «Я сам решу. Мне нужно в школу»              Просто мама заподозрит, что что-то не так…если он захочет прогуливать снова. Даже если есть уважительная причина. Причина, которую она не должна узнать.              «Вы уверены?»       «Более чем»       «Хорошо. Я лишь должен был посоветовать, выбор все равно за вами»              Джим усмехнулся. Если бы все педагоги так говорили… Если бы ему дали выбор, он, наверное, не ходил бы в школу. Он бы вообще нигде не учился, зарабатывал какими-нибудь перебивками.              Говорят, из любой мечты можно сделать прибыльный бизнес. Что ж, похоже, из любой, кроме его. Какие деньги может принести мечта о космосе, когда у тебя нездоровое сердце и подозрение на астму? Плевать, что в нее не верил ни он, ни мама, ни большая часть врачей. Риск есть риск.              «Я надеюсь, что ваше состояние не ухудшится, но если что-то произойдет, то дайте мне знать, ладно?»              Джим не понимал, почему должен отчитываться об этом перед Споком. Он бы даже разозлился, пошутил бы язвительно, но…при любых других обстоятельствах. Вместо всего этого он снова послал пустой смайлик. И на него психолог уже никак не отреагировал. Может, обиделся за то, что какой-то школьник слал ему такие детские глупые значки? Хорошо, если так. Оно и к лучшему.              Джим открыл первую попавшуюся вкладку с когда-то сохраненной и отложенной на потом научной статьей и приготовился читать, погружаясь в цифры и теории. Он представлял себя порой тем гением, который просыпается посреди ночи и, широко раскрывая глаза, кидается записывать идею давно необходимого открытия. Гением, которые откроет путь на Марс или Венеру. Гением, которые сделает доступным колонизацию Луны.              Вот только мечта за мечтой, звеня, разбивались, стоило Джиму отвлечься от компьютера на что-то другое.              Пришла мама: хлопнула дверь внизу. Голос звучал ее монотонно, но громко — значит, говорила по телефону со своей сестрой, глуховатой седовласой женщиной, живущей в соседнем штате с мужем и тремя дочерьми. Джим быстро оделся и, не обращая внимания на боль, побежал ей навстречу.              У мамы были уставшие голубые газа и нежная трепещущая улыбка, и Джим, кажется, впервые понял, насколько сильно любит её. Он крепко поцеловал ее в щеку, взъерошил широкой ладонью собранные в хвост волосы и рванул на кухню — готовить.              Когда он вернулся в комнату, динамик ноутбука пиликал, сообщая о новых и новых сообщениях. И было вовсе не трудно догадаться, от кого все они приходили.              «Если что, у вас отменили литературу завтра утром, так что можешь отдохнуть»       «Зайдите ко мне, когда будете в школе»       «Вы ведь все-таки идете? Мне не удалось вас переубедить?»              Джим видел эти сообщения и почти хотел снова расплакаться. Он ведь почти забыл… забыл все это! Он отвлекся, провел время с лучшей женщиной в мире, и снова… А ведь мама даже не спросила, почему он так выглядит. Или просто считает, что для мальчишек такая внешность более, чем привычная или даже почти необходимая? Джим усмехнулся в ответ на эту мысль и сел за стол.              На Спока хотелось злиться, но…по какой-то странной причине это сейчас было даже представить сложно. Джим ответил, что обязательно зайдет. На этот раз без всяких смайликов или даже желаний поставить их. А потом он вдруг начал получать уведомления о лайках разных постов на странице. Там были записи об искусстве и науке, о кино и литературе… И все, конечно, от одного человека. И вот теперь он не смог удержаться от язвительного комментария:       «Решили добавить мне популярности?»              Прочитал это Спок почти сразу, но вот от ответа воздержался еще на несколько долгих минут. И Джим уже даже подумал, что умудрился обидеть школьного психолога, когда появилось короткое: «Да нет». Затем он что-то долго печатал, но, видимо, снова и снова стирал в поисках лучшей формулировки своих мыслей. Джим все это время наблюдал за вкладкой диалога, подперев голову рукой.              «Просто все это действительно очень интересно. Я едва ли не впервые за годы своей практики встречаю столь молодого человека, который равно интересуется таким множеством сфер человеческой мировой культуры. Вы действительно интересуетесь всем этим?»              Джим усмехнулся.              «Да. Я, кажется, уже говорил, что хорошо разбираюсь в физике и брежу космосом, но искусство — это тоже обожаемая мною вещь»              Джиму думалось, что Спок ему не поверит. Как не верят почти все взрослые, когда подростком говорит им, что интересуется мировой историей и мечтает о лучшем будущем для всех стран и знает, как к нему приблизиться. Но свершилось что-то иное. Спок снова писал долго, так что Джим даже успел заварить себе чай и удобнее устроиться за столом, положив между его краем и клавиатурой листок бумаги и несколько карандашей.              Ноутбук слабо пикнул, Спок, наконец, ответил, и, кажется, Джим в жизни не видел таких длинных сообщений. Психолог рассказывал ему о своем детстве, о том, как порой с трудом доставал интересующие его книги, как прятал их от родителей… И, если честно, не было ни одной объективной причины признаваться во всех пройденных испытаниях и пролитых слезах, но он почему-то это делал. И Джим читал, периодически отхлебывая из кружки остывающий чай. И ему даже было на самом деле интересно.              И ему даже было несложно ответить. Вспомнить, как сам прятался ночью, читал книги под одеялом с фонариком и засыпал с ними в обнимку за полчаса до того, как приходила мама и будила перед школой. Он ведь и прогуливать начал, зачитавшись Азимовым, просто закрылся в кабинке школьного туалеты и читал, читал, читал, потеряв все границы времени и пространства.       Потом он терялся так только с интернетом и фильмами, которые совершенно потрясали воображение. Джим мог смотреть их днем и ночью, в школе и дома, изучая картинки звезд и планет, мечтая о нарисованных кораблях, думая, как станет капитаном одного из таких…              Станет, ну, разве что во сне.              И вот теперь Джим потерялся за простой перепиской не с другом, не с девушкой или парнем, а с, черт побери, своим психологом. Только мысль об этом в голову не приходила. Он обсуждал книги просто с человеком, мысленный образ которого никак не удавалось связать с безразличным лицом, изученным за последние дни почти досконально. Это же был кто-то другой… Кто-то, способный чувствовать, думать, слушать и понимать. И с ним было совсем не трудно найти общий язык. В отличие от всего, что казалось раньше.              За окном была черная плотная ночь, натянутая руном на деревянную раму неба. Наверно, и мама давно спала, а Джим, зевая, полусидел в кровати и только бил по клавишам. Словно действительно какой-то зануда, интроверт и гик. И, кажется, Джим так и уснул, закинув на клавиатуру одну руку, а вторую просунув под голову. Минут через десять погас экран, через пятнадцать — затихло гудение, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую только шумом дыхания и редким шорохом машин за окном.              На утро он едва смог поднять руку и выключить будильник. Желание спать было невыносимым, так что Джим, будто пытаясь нагнать ушедший сон, закрыл глаза, машинально захлопнул ноутбук и пошел в ванную, не особо задумываясь, что совершенно не помнит, как ложился спать и чем кончился минувший вечер.              В голове, кажется, вообще осталась только боль. Она была и сейчас, в каждой клеточке тела, но, к счастью, не такая острая. Только от попыток умыться щипало все лицо. Джим тер его ладонями, наивно надеясь, что тогда мучение дойдет до своего пика и, наконец, исчезнет совершенно. Ничего подобного. Тогда он попробовал ледяным душем остудить изнывающее тело, и это, на самом деле, спасло лучше. По крайней мере, Джим смог нормально одеться, привести в порядок волосы, собрать сумку и… неожиданно вспомнить, что спешить ему некогда.              Кто-то сообщил ему, что литературы не будет. Спок. Они общались о книгах, а потом… Должно быть, психолог сказал, что самое время идти спать? Но Джим не помнил этого. Он вообще не помнил, на чем закончился диалог, как они попрощались… Только тогда Джим осознал, что просто уснул, а значит, игнорировал сообщения Спока. Якобы читал, но оставлял все без ответа.              Джим кинулся к ноутбуку, но он за ночь разрядился и теперь не реагировал ни на какие манипуляции.              Было, если честно, ужасно стыдно. Джим был готов поклясться, что уже очень давно не испытывал подробного чувства. Просто кинуть собеседника…              А ещё, наверное, проще было бы добежать до школы, чем ждать, пока ноутбук, гремя и шипя, включится.              Но каждую минуту казалось, что вот-вот, сейчас, и все заработает… Джим нахмурился, забарабанил пальцами по столу. Сейчас, ещё минуту… Пожалуйста.              Экран моргнул темнотой, а потом загорелся. На экране бело-голубым мерцал не доведенный до своего логического завершения диалог.              Джим промотал настоящие простыни размышлений и завис на лаконичном и тем пугающим «Похоже, вы уже уснули. Доброй ночи, мистер Кирк». Что-то странное вспыхнуло внутри, обжигая желудок. Это было почти больно, но…не больнее того, что ему довелось испытать накануне. И Джим не знал, как охарактеризовать этот уничтожающий огонь, не приносящий ничего, кроме опустошения и непонимания.              Он ничего не ответил. Захлопнул крышку ноутбука и спустился на первый этаж. Мама уже ушла, оставив на столе просьбу купить кое-какие продукты. В чайнике ещё была чуть теплая вода, так что Джим мог бы заварить себе чай, но не стал он делать и этого. Схватил из холодильника кусочек колбасы, запихнул его в рот и, схватив ключи с тумбочки в коридоре, вышел на улицу.              Солнце едва-едва пробивалось через плотные сереющие облака. Осень в этом году выдалась довольно сухая, но на редкость мрачная… во всех смыслах. Джим почти физически ощущал, как давит на него темное небо с вкраплениями слез-звезд. А потом сам себе мысленно давал пощечину за эти совершенно абсурдные мысли. Может, ему действительно стоило бы обратиться к психологу? Только и за это Джим бил себя.              Ну, уж нет. В нем достаточно собственных сил, чтобы бороться с этим треклятым миром.              И с этой…школой. На пороге которой Джим стоял минут на двадцать раньше, чем полагалось. Сразу идти к Споку не хотелось, да и вообще запал к общению, открывшийся ночью, вдруг потух, уступая место страху и волнению. Конечно… Они обсуждали ночью литературу, смеялись над чем-то, дружно вздыхали, о чем-то несбыточном, но вряд ли это что-то изменило. Они все еще психолог и проблемный мальчишка, ввязывающийся в драке и хамящий учителям.              Джим прошел по пустому коридору, осматривая изученные до трещинки и пятнышка стены, свернул к кабинету, где должен был быть урок и вздохнул. Никого и ничего. Ему действительно придется провести около четверти часа в глухой пустоте.              Осев на пол у стены, Джим достал телефон, открыл какую-то простенькую игрушку и принялся бездумно скользить пальцами по экрану. А, может, всё-таки пойти сейчас? Джим испытывал лишённый всякого смысла страх, поджимал губы и посматривал на часы на экране телефона. Вот только время отчего-то не начинало идти быстрее. Оно тянулось просто издевательски медленно, так что хотелось застонать в голос от невыносимого ощущения. Будто каждая секунда тонкой леской протягивалась через внутренности.              Джим встал. Размялся. Почистил галерею телефона. Прошло две минуты.              В конце коридора слышались шаги: кто-то из учителей шел, разговаривая по телефону о плане проведения урока истории. И, даже подслушивая этот разговор, Джим не мог скоротать время: слишком уж скучно все это было. Он накинул сумку, проверил, все ли необходимое он взял. Абсолютно все и даже больше.              Джим изнывал от скуки и того, чему он ещё не подобрал названия. И, наверное, он знал с самого начала, что так будет, но… Звонок раздался, когда Джим ушел стучал в кабинет психолога, жалея об этом как никогда прежде.              Открыли ему мгновенно. Спок стоял на пороге, держал в руках чашку чая и слабо улыбался уголками губ.              Хоть у кого-то в этот тяжёлый час хорошее настроение.              Джим поздоровался и прошел внутрь. Удивительно, как многое смогло поменяться за считанные визиты… И кресло уже казалось удобным и чуть ли не родным. И нелепый узор на занавесках, знакомый до каждого завитка. Запах черного чая и старых книг. И вечная духота, словно окно никогда не открылось.              — Ты просил меня зайти, — Джим сел на подлокотник кресла и обнял руками сумку.       — Я хотел убедиться, что вы в порядке, — Спок закрыл дверь, но так и остался стоять у стены. Словно в любой момент у него могло появиться внезапное желание сбежать       — То есть теперь я могу уходить? — Джим нервно усмехнулся.       — Не совсем.              Спок буквально вильнул в сторону и оказался у своего рабочего места. Он принялся сосредоточено рыться в кожаной сумке, так что Джиму оставалось только наблюдать за ним с нескрываемым удивлением и изредка поглядывать на часы. Время до звонка, конечно, оставалось, но ему все равно не хотелось лишний раз опаздывать (и тем самым привлекать внимание к себе и своему подбитому лицу).              — Вы вчера сказали, что искали «Лорда с планеты Земля», а я подумал, что натыкался на что-то подобное, когда переезжал сюда. Я был уверен, что не взял ее с собой, но… — бормотал Спок, не поднимая головы, и Джим едва мог его расслышать. Но сказанное заставило его ощутить прилив неожиданного трепета и азарта. Неужели…?              Спок обернулся к нему. В руках у него была небольшого формата книга в черной бумажной обложке.       — Это вам, мистер Кирк.       Джим шумно сглотнул, поднялся навстречу и протянул руки.       — Но…за что?       Спок небрежно и потому будто бы наигранно пожал плечами.       — Просто так. Мне, если честно, не очень понравилось, насколько я помню, а вы искали.       Все еще не вполне доверяя глазам и ушам, Джим принял подарок, пролистал его, втянул носом запах старых страниц и только тогда широко улыбнулся. Зажившая ссадина заколола.       — Спасибо, Спок. Огромное тебе спасибо.       — Расскажешь потом, как впечатления, — отозвался психолог. И прозвенел звонок.              …Потерянный для всего остального мира на двое суток, Джим расправился с книгой, когда сидел в гостиной, пил какао и искоса наблюдал за тем, как мама вяжет себе новый шарф. Какое-то время он еще смотрел на последнюю страницу, кусая щеки изнутри и не видя ничего, кроме мерцающих звезд, горящих панелей и капель крови, сбегающих по рукам Сергея. Потом он вдруг подскочил, пожелал маме спокойной ночи и взлетел в свою комнату, захлопывая дверь.              «Ты знаешь, а мне даже понравилось»       «Правда? — Спок откликнулся тут же. Словно не был взрослым человеком из тех, которые всегда завалены делами и работой. — Я рад. У меня есть еще пара книжек со схожими по стилистике и сути рассказами. Приходи»              А потом он отправил смайлик, заставив Джима замереть над экраном ноутбука с приоткрытым от удивления ртом. Осмысление увиденного заняло некоторое время. Потом нервный смех сорвался с губ, и Джим просто захохотал. У него уже болел живот, а он все продолжал смеяться без всякой на то причины и упираясь руками в стол, чтобы просто не упасть из-за всех судорог, проходящих по телу. В таком же состоянии он писал ответ и утирал невольные слезы.              Все это было абсолютным бредом. И Джиму почему-то просто не верилось, что все это реальность, а не абсурд из разряда той же научной фантастики. Но все это было…              А на следующий день Спок действительно принес ему новые книги.