Звёзды нам светят в ночи

Встань, страх преодолей, Встань в полный рост, Встань на земле своей И достань рукой до звёзд. Ария, «Встань, страх преодолей»

Эй, жители неба, Кто на дне ещё не был, Не пройдя преисподней, Вам не выстроить рай. Ария, «Путь на верх»

29 декабря

      Ушибленное колено Агнии болело. Соня Титова, девочка, с которой её поставили в пару, сделала ей подножку, уронив на пол и так «удачно», что Агния ударила колено и теперь оно болело. Не то, чтобы нестерпимо, но всё довольно чувствительно. — Твою ж… — прошипела она через зубы, поднимаясь. — Ты не сильно ушиблась? — спросила её Соня, на всякий случай протянув ей руку. — Ерунда, — ответила Агния и встала сама, однако боль стала чуточку сильней. — Можно продолжать.       Однако продолжить не получилось, потому что боль стала сильнее и Соня, видя, что её соперница стала очевидно хромать, стала отказываться от продолжения тренировки, но Агния отмахнулась, но в скором времени сама поняла, что продолжать действительно очень больно. Это не ушло от взора Фрэнсиса Анновича, который подошёл к девочкам и после краткого разговора с обеими, в ходе которого выяснилось, что Титова не специально травмировала Пожарову, удалился в кабинет с последней, которая пошла за ним, припадая немного на левую ногу. — Агния Игнатьевна Пожарова, — сказал он, когда они пришли в кабинет. — Ваше упорство в данный момент не уместно.       Она хотела возразить в ответ, но за то время, которое она провела под одной крышей с этим человеком, она взяла на заметку, что когда он к кому-то из детей обращается на «вы» по полному имени, отчеству и фамилии — значит, разговор серьёзный, поэтому просто промолчала. — Я знаю, что вы довольно выносливая, — сказал он, не меняясь в лице. — Но травма, полученная во время тренировки, может стать больше, если не прекратить нагрузку, а я вижу, что ты стала прихрамывать. Ладно, скажи сейчас — болит? — Ну, сначала было слабее, а теперь чуть сильнее, — кивнула Агния и потрепала свой хвостик. — Дай свою ногу, я осмотрю.       Услышав это, девочка выпрямила левую ногу, закатив левую штанину, после чего Фрэнсис Аннович осмотрел колено. Агния в какой-то момент вздрогнула — руки Винтера были холодными практически всегда. — А так сильнее болит? — спросил он, надавив на небольшую шишку на коленке. — Больновато, — ответила Агния, поморщившись от боли. — Так вот, а если противник ударит вас по ушибленному колену, то вы будете плакать от боли и звать маму. Хотя бы мою, — последние слова он произнёс несколько тише, чем предыдущие. — Когда врагу очевидны уязвимые места противника — это его радость. — Но ведь дерутся порой и все в синяках и порой с ранами, — возразила Агния. — А что выходит, поранил пальчик и в лазарет? — Что в твоей голове происходит, Агния Игнатьевна, — покачал головой Фрэнсис Аннович, сделав одну ладонь лодочкой и в скором времени там появился кусок льда, который он приложил к коленке девочки. — Нужно учитывать условия. То, что ты говорила, это необходимость, а сейчас твой поступок — нарушение техники безопасности. А во-вторых, на такие случаи есть и отдельная тренировка, до который ты пока не доросла. — Понятно, — вздохнула Агния. — Приложи-ка это к колену, — сказал Фрэнсис Аннович, протянув льдинку, которую он завернул в платок. — Я осмотрел его, вроде просто ушиб. Но советую тебе посидеть пока здесь. И не скакать в моё отсутствие по моему кабинету, я проверю. И держи льдышку, это важно для тебя в первую очередь. Потом договорим. — Хорошо, — выдохнула Агния.       Когда она осталась одна в кабинете, то первым делом скорчила мордочку, когда подумала о том, что Фрэнсис Аннович может не разрешить ей пойти на праздник, а ведь она так сильно хотела! Причём как и на праздник для детей, что относятся к НИИПЯ, так и для своего класса, она даже успела смириться с тем, что увидит там противную рожу Гречихина, потому что и там, и там у неё друзья. Может, тётя Анна разрешит ей? Хотя, если будет болеть нога, то вряд ли, но ведь у Юдит с ногами куда хуже — она вообще не ходит и всё же она будет на празднике. — Вот уж не везёт, — сказала она, шумно выдохнув, а затем посмотрела в окно. Со второго этажа, на котором находился кабинет, было хорошо видно людей, проходящих мимо, чем Агния и занялась — всё равно делать нечего, так лучше смотреть на людей, чем сидеть и слушать, как за стеной звучат звуки борьбы и как тренер что-то говорит другим детям, при этом осознавая, что ты вышел из строя и не можешь участвовать в таком деле, как урок борьбы, так хоть какое-то развлечение. Людей, правда, было немного: какая-то парочка, которая прошла мимо, держась за ручки, компания из трёх человек, которые шли, положив руки на плечи друг друга, видимо, друзья, девушка, которая выгуливала небольшую рыжую собачку на поводке. Но это зрелище всё равно казалось Агние довольно занимательным, что она даже перестала замечать время. Вдруг в обзоре окна появилась девочка, примерно младше Пожаровой, которая с разбегу прыгнула в сугроб, а потом вслед за ней появился какой-то мужчина в тёмной куртке, который стал подходить к сугробу, от которого малышка в свою очередь побежала к мужчине. «Наверное, это её папа» — подумала Агния, когда увидела, что мужчина взял девочку на руки и ушёл, а юная наблюдательница вдруг загрустила, вспомнив, что у неё родителей нет. Вообще-то она не одна такая: Юдит тоже сирота, да и Лера Комарова оказалась приёмной дочерью своих родителей, да и жизнь у неё была хорошей, у неё были опекуны, была семья, её многие любили, не попрекая ни сиротством, ни внешностью, а если кто и попрекал, тому доставалось от тех, кто ценил Агнию. Но даже её порой посещали мысли о том, что было неплохо, чтобы у неё были родные родители: например, как у Лили или даже Лолы, чьи уже немолодые родители приходили иногда к ним в гости, потому что тётя Лайма — мама Лолы — дружила с тётей Анной, или хотя бы один родитель — например, как у Фрэнсиса Анновича, который не помнил папу, но был с мамой, Ресы Уткиной, которая живёт с одной мамой, а папа в далёком Питере, или как Герман, с одним папой. Да даже Юдит, хоть сирота, но помнила лицо мамы и иногда её рисовала, а вот сама Агния не помнила даже лиц своих родителей и они даже не посещали её во сне — ни в тот год, когда она, сирота без роду и племени, жила в детдоме, где её назвали Пожаровой, потому что нашли на горящем заброшенном заводе и она не помнила своего имени, ни когда её забрали в НИИПЯ и потом отдали в это общежитие и от этого ей было очень грустно порой. Обычно у неё эти мысли проходили быстро, потому что рядом часто оказывались друзья и в своих разговорах и играх она забывала о своей тоске, но сейчас, находясь одна в этом кабинете, ей было нечем прогнать своё одиночество, поэтому она обняла свою здоровую ногу, грустно вздыхая. Прикрыв свои глаза, она пыталась представить своих родителей, как она делала раньше, но у неё не получилось. Зато в неё памяти вдруг всплыл образ Хоакина, точнее его головы, которая находилась в палате, переживая своё одиночество и тоскуя по упавшей звезде. «А ведь он потерял больше, чем я, я-то хоть целая» — мелькнула у неё мысль. А что если он сейчас тоже сидит у окна и грустит? Может, его не навещают друзья, может он совсем один. Мысль о чужой тоске заглушила в голове девочки её собственную тоску и она решила, что вернувшись домой, она обязательно поищет его звезду, придёт к нему и всё расскажет. А потом, если ему разрешат, они выйдут на небо и она укажет ему на неё. Она не знала, какая именно его звезда, но она будет яркой. А может, это будет не его прежняя звезда, но та, что найдёт для него Агния, будет красивей и он перестанет так грустить. — Я найду для тебя самую яркую звезду, дядя Хоакин! — сказала она, подёргав себя сначала за хвостик, затем косичку. — Вот увидишь. — У тебя всё получится, — послышался внезапный мужской голос, однако это был вовсе не Фрэнсис Аннович, — Надо только собраться всем нам. — Красный Халат? — воскликнула Агния, оглянувшись по сторонам, но в кабинете никого не было. — Ты где?       Но ответа не последовало, из-за чего Агния задумчиво нахмурилась. Надо поговорить об этом с Юдит.

***

— Ты брошен вниз силой судьбы, Ты унижен и раздавлен, Время забыть то, кем ты был, Но помнить, кем ты стал. — голос из магнитофона в очередной раз звучал в стенах, где ему внимал Хоакин. Слова для него переводил особый переводчик, который ему выделили. Занятная штука — когда кто-то произносит слово на каком-либо языке, эта штука подсказывает носителю его перевод на его родной язык — чаще всего либо негромким голосом в голове или как бы текстом перед мысленным взором. Также оно могло переводить речь и самого носителя — например, давать подсказки или же «заставлять» произносить фразу на чужом языке, но у переводчика Хоакина не было такой функции — говорить по-русски он предпочитал сам, но охотно пользовался возможностью слушать, что говорят другие. Вот и сейчас он слушал песню, а переводчик помогал ему понять, о чём идёт речь. И, надо сказать, что эти строчки сейчас теребили душу Хоакина, заставляя его кусать губу — ему казалось, что поётся прямо про него сейчас. — Брошен на дно, где всё равно, За что тебя любила слава, Подлость огнём ставит клеймо, Душа твоя пуста — звуки из прибора словно кололи Хоакина напоминанием о его собственной судьбе, также бросившей его на дно, морально раздавив обстоятельствами воскрешения. Правда, здесь его не обижали, что он научился ценить, да и по крайней мере, один друг точно есть, но… перед его глазами вновь предстали яркие картины прошлого, когда он был счастливым парнем, полным сил и мечтаний о прекрасном крае, друзья, живые и здоровые, которые поплыли с ним в эту чёртову Калифорнию, которая казалась обетованной землёй, Тересу, которая, может, не выделялась красотой, но именно ему она казалась прекраснее всех женщин на свете и с которой они танцевали, смотрели на звёзды, обнимались, целовались и мечтали о счастье… Из его глаз даже потекли слёзы при этих воспоминаниях. — Люди на дне Рыщут во тьме, Они готовы жрать друг друга Лишь бы продлить дикую жизнь, Урвать себе кусок. Свой среди них, Жалких и злых, Ты в той же стае мчишь по кругу С ними ползёшь закону под нож, Как раб, а не пророк…       Хоакин вспомнил, кем он стал в Калифорнии. Грозный разбойник, возглавляющий отряды мстящих за боль и унижения бедняков, тот, чьё имя заставляло трястись от ужаса богатых гринго и забыть про сон тем, кто их жирные задницы и толстые кошельки охраняет. Сколько он пролил чужой крови, сколько пролил своей — кто помнит? А сколько за его голову готовы заплатить этого треклятого золота, из-за которого это всё и началось, чтобы нашёлся тот, кто решится убить Хоакина Чёрного Шака? Впрочем, ему самому уже было всё равно — потому что эта самая голова проскочила через века и находится в стенах больницы. В голове мелькнула шальная мысль, что он даже по тем временам скучает — по крайней мере, он был целым человеком, с руками, ногами и туловищем, а ещё с ним были друзья. Но это не отменяло того, что эти годы он ненавидел, как полные болью и гнева. Чтобы прогнать эти мысли, он даже укусил свою нижнюю губу, но это помогло мало. И зачем он только поплыл в эту Калифорнию, ведь его же предупреждали? А ведь, не поплыви он на чужбину, он бы прожил дольше, может, никогда бы не заработал много денег, но крайней мере, он бы не участвовал в этих войнах. Работал бы объездчиком коней, кем он был на родине, жил бы в хижине, утром вставал, вечером ложился спать, жил бы на скромные доходы от своего ремесла — хотя, справедливости ради, порой платили неплохо, но видимо, тогда ему казалось этого мало — и от продажи сестрой изделий из шерсти лам, кои она умела делать замечательно. Ходил бы в церковь, играл бы с другими мужчинами в кости и выпивал бы порой — не, пить по-чёрному он бы не стал, а иногда глотнуть в честь праздника какого-то, в честь чей-то свадьбы или крестин — это можно было бы, а пришёл бы час — умер бы от старости или болезни. Прожил бы намного дольше и спокойнее, это он сейчас осознавал точно — во всяком случае, Паула, которую он сегодня вспоминал и которая говорила ему о том аду, что ждёт его в Калифорнии, говорила, что если он останется в Чили, то его ждёт именно такая жизнь — долгая и спокойная. — Карамба! — ругнулся Хоакин. — И чего я не послушал её тогда и не остался в Калифорнии? — Ты умер бы от злой тоски, — эти строчки, которые пропел голос из магнитофона, послышались сразу после восклицания живой головы, которая словно ощутила удар: настолько уместным оказался этот нежданный ответ. — Боже, — шепнул Хоакин, что-то вспоминая. — Эй, жители неба, Кто на дне ещё не был? Не пройдя Преисподней, Вам не выстроить Рай — тем временем продолжало доноситься из аппарата, пронзая память Хоакина, словно ножами или пулями, а после срывая какой-то слой с его души, как корку с пирога — до того эти слова показались ему такими знакомыми и близкими, как будто нечто подобное ему говорили…       Хэй, жители дна, Гром смеётся над вами, Чтобы быть с ним на равных Есть один путь на верх, Есть один путь на верх… — после этих слов начался проигрыш, а Хоакин задумался над строками из припева, которые что-то разбудили в нём. «Если ты вспомнил, что я тебе говорила, то будь добр вспомнить всё» — всплыло в его голове сегодняшнее видение и к нему окончательно пришло осознание, где именно он слышал подобные слова — тогда ему на прощание сказала всё та же Паула, о том, что на родине его ждёт смертная тоска, какие страшные испытания выпадут на его душу на чужой стороне и даже о возможной награде, которую он получить после них. «Только хватило бы сил пройти ту преисподнюю, чтобы достичь счастья, но я верю в тебя » — так она сказала перед его отбытием, а в уголках глаз блестели крошечные слезинки. Тогда он не сильно обратил внимания на её тревоги, будучи окрылённый своими надеждами и мечтами, а когда его крылья сломались, душа опустошилась, а сердце оказалось разбито, он вспоминал об этой тревоге и корил себя за свой выбор, но не помнил о её вере в то, что он сможет стать счастливым, если пройдёт испытания, выпавшие на его долю. Он и не сейчас не знал, что сможет её оправдать, что он заслуживает счастья, но… Может Лола права, когда сказала, что он ожил не зря и это значит, что его путь не окончен? И о нём в этом мире заботились, может и правда не всё потеряно, да и то зыбкое ощущение, что Тереса жива — это тоже подбодряло. И всё же в его душе клубились сомнения по поводу того, что стоит начать новую жизнь и это отравляло его, вгоняя в тот липкий холод и мглу, которые давно царили в его душе. Хоакин ощутил, что он запутался между жизнью и смертью и его это совсем не радовало. Плюс ко всему он вновь услышал тот мерзкий шелестящий звук, который его мучил всё это время. Ему даже показалось, что он что-то шептал, но на этот раз слов Хоакин, как ни странно, не расслышал, хотя ранее всегда слышал про то, как он жалок, одинок и надеяться не на что. Но что-то внутри Хоакина не позволяло ему подчиниться этому шипению, какая-то сила словно пронзила его мозг солнечным лучом… — Но яркий луч вспыхнет в мозгу И покорность выбьет клином, Прошлые дни в душе оживут, Свершится новый грех — слова песни были словно в такт мыслям Хоакина, вот только грехов он совершать не собирался, во всяком случае не сейчас. Но внутри него всё равно закипела злость, злость на своё положение и злость на самого себя, на свою нерешительность, что он не может сделать выбор. Он словно раздвоился — одна половина на что-то надеялась и тянулась к свету, а вторая вспоминала о прошлой боли, о том, что в Калифорнию он тоже плыл, окрылённым надеждами и мечтами и чем это обернулось — кровью и смертями, в том числе и его собственной. Певец тем временем продолжал петь о тех, кто готов подохнуть в рабах и о том, что вновь рвётся на верх и в этих словах он услышал укор его второй части и подбодрение первой. — Нельзя так дальше, Хоакин, — сказал он себе на своём родном языке. — Хватит на одном месте стоять, надо что-то решить уже, но что? Идиот.       Он говорил с собой, пока дальше шла песня о жителях неба, о рае, который нельзя выстроить, не пройдя преисподней, о жителях дна, над которыми смеётся гром и чтобы быть с ним на равных, нужно идти на верх. Хоакин же вспоминал Паулу, которая ему говорила нечто подобное и подумал, что она была бы рада, если бы он выкарабкался, вспомнил и слова Лолы о том, что они могут вернуть ему тело. А что если она не врёт и стоит хотя бы попробовать?       Тем временем песня подходила к концу и Хоакину внезапно вспомнилась Тереса в тот день, когда они познакомилась. Такая простая, с выцветшей лентой в волосах и простом платье из льна, но такая сияющая от улыбки. И на этот раз она не покрылась кровью, как часто бывало, когда Хоакин её вспоминал, только её улыбка изменилась, из открытой и весёлой став какой-то печальной и протянула ему руки. В какой-то момент ему хотелось протянуть к ней руку, ему даже показалось, что он вновь взял её ладонь в свою, как раньше, но вдруг он вспомнил, что у него нет рук, как и плеч, и видение исчезло. Зато открылась дверь.

***

      Лола, закончив то, зачем её звали, задумалась над тем, что она услышала и увидела в палате Хоакина и в её голове клубилась тревога, а сердце готово было плакать от сочувствия к бедняге. Бедный Хоакин Мурьета, столько всего нехорошего он прошёл: потерял близких людей, а теперь ещё и тело, находясь в крайне жалком состоянии. Она не раз видела такую тоску пациента, который перенёс тяжёлую операцию и потерял возможность жить прежней жизнью, а порой становились калеками и её готовили к их тоске и разным её проявлениям, но случай с Хоакином, когда он вообще практически не человек — обычные люди не живут с одной головой — это впервые она видела, хотя её, как медсестру НИИПЯ, и к этому готовили, хотя и не говорили прямо про живые головы. А ведь его друзей, бросивших его из-за ужаса, не готовил никто, вот и ещё дополнительная боль молодому мужчине. А теперь он вообще поразил её, сказав ей о том, что мстил не только за жену, но и за ребёнка, который погиб, так и не родившись. Очень ужасный момент, девушку трясло от самого осознания, что кто-то может убить женщину, ждущую ребёнка и сочувствия к Хоакину, к чьим бедам прибавляется ещё и боль отца, который потерял своё дитя. Да, она сама детей не имела и не торопилась с этим, но всё хотела стать матерью, плюс это несчастье Хоакина, видимо, стало причиной его странного состояния…       Вообще такие странные ситуации, когда она внезапно выпадала из реальности и ей являлись видения, были и не раз, но это быстро проходило и никак не сказывалось на её работе и прочей деятельности и были довольно редки и происходили обычно тогда, когда она была одна. Она только три раза было так, что это видели другие: в шестнадцать лет, когда её в таком виде увидела какая-то старушка, которая собралась Лоле вызывать «скорую», в двадцать, когда она училась и её в такой состоянии видел Эдик — об этом случае ей было неприятно вспоминать, потому что Эдик был тогдашним её парнем и они вместе хотели даже вступить в брак, а Лоле явилось видение, что она уходит от него. Она тогда старалась не вспоминать, но через три месяца эта сцена воплотилась в жизни, когда она ушла от него и после этого она стала настороженно относиться к таким видениям, подозревая в себе наличие дара ясновидения. Третий раз произошёл сегодня и на этот раз её увидел Хоакин и это видение перекликалось с его откровением: он спросил, приняла бы она того, кто убил того, кто посягнул на неё и её ребёнка и она увидела крайне смутное видение, в котором она не видела лиц, только туман и безликие силуэты, но там был мужчина, который протягивал ей ребёнка, чей пол она не могла узнать и сказал, что убил какого-то негодяя, который на него покушался. Это видение оставило в её душе тревожный след, потому что для всякой матери, даже если материнство у неё только в планах, осознание будущей опасности для её ребёнка является кошмаром и пожалуй, только видение того, что он или она, в общем это дитя будет спасено, её немного утешало. И всё же ей очень сильно не хотелось, чтобы её ребёнку, когда бы он не появился, угрожала такая опасность. Надо всё же рассказать о своих видениях и посоветоваться со знающими людьми, давно уже пора, а она всё откладывала, хотя сама же сетует, когда люди попадают в беду, потому что вовремя не обратились с консультацией по поводу того, что в их присутствии летают тарелки, горят скатерти и веники бегут по стене на потолок или по крайней мере, так кажется другим. Всё равно, что вешать стенд с описанием вреда от курения, а потом втихую курить, обещая раз и навсегда бросить эту привычку уже девяносто шестой или девяносто седьмой раз подряд. А тут речь идёт не про собственные лёгкие, а за целый чужой организм. Вообще она читала, что подобные видения не всегда точно передают события будущего и это видение может говорить про иное, просто приняло такой вид из-за откровения Хоакина? Так или иначе, лучше не рисковать и сообщить тем, кто заведует обнаружением дара у людей.       Но сначала нужно поговорить насчёт Хоакина, можно ли его навестить сейчас Электроде или Сергею. Или Агнии. Или всем им, потому что она чувствовала — ему сейчас нужны эти люди. Ещё ей хотелось, чтобы он согласился на психотерапию — он пока что просто говорит с ней и другими людьми, но этого мало, нужна помощь специалиста, а ведь он раньше отказывался говорить о своей боли, а решение взломать чужую голову принять не просто, тут много нюансов. Конечно, она не могла повлиять на решение тех, кто этим занимается, она ведь просто медсестра, но ей очень хотелось помочь каждому пациенту по мере возможности или просто знать, что можно помочь. Да и Хоакин вызывал в ней странные чувства, может быть, потому что он такой слабый и уязвимый. «Успокойся, Лола, возьми себя в руки» — мысленно сказала она себе и обнаружила, что она возле палаты Хоакина, за которой слышалась музыка. Вздохнув, она открыла дверь, войдя в палату, где она ещё не до конца развешала гирлянды. — Ты не уснул, Хоакин? — спросила она и пациент в ответ посмотрел на неё. — Нет, — ответил он, — я просто думать… заду… задумалься. — Понимаю, я тоже регулярно задумываюсь, — улыбнулась Лола, а потом подошла к нему. — Самочувствие как? Не ухудшилось? — Нет, не хуже, — ответил Хоакин, а потом как-то странно посмотрел на Лолу. — Me recuerdas a alguien. — Жену? — спросила Лола сочувствующим голосом. — No, — цокнул языком Хоакин и опустил глаза. — Паулу. Я не рассказывать о ней и мне есть… стидно. — А это кто? — спросила Лола, проверяя приборы. — Это твоя сестра? — Я думаль, что ты скажешь, что это моя, кхм, женщина, но я никого не любить так, как Тересу, — сухо усмехнулся он. — Да, это мой сестра. Старший сестра. Наша мать умереть, когда мне два год бить, а ей пять, Паула мне её заменять. — Я и не думала, что ты мог с кем-то быть, кроме своей жены, — успокоила его девушка. — А насчёт того, что я догадалась — просто чувство у меня такое.       Насчёт своих мыслей она не соврала — она не сомневалась в том, что Хоакин, тяжело переживая смерть жены, не завёл себе другую — много людей хранят верность тем, кого любят, даже спустя годы после смерти оного, да и те, кто заводит вторую половинку потом, приходят к этому не сразу. А тем более что Хоакин такой молодой совсем, мог просто не успеть оправиться от этого горя. Что касается её догадки о сестре — она видела, как Хоакин на неё смотрит, с какой-то тоской и теплотой, но не влюблённостью, потому что она знала, как смотрят в таких случаях — сама ведь проходила через это, да и некоторые пациенты нередко заигрывали с симпатичными представительницами медперсонала, а Хоакин смотрит без этих искр. Кроме того, она давно поймала себя на мысли, что он ей стал больше, чем необычный пациент. Нет, она ни разу не была влюблена в него, это были иные чувства, словно он был её младшим братом, который пропал на долгое время, а потом вернулся совершенно разбитый, хотя она была единственным ребёнком своих родителей, но это чувство было чётким. Странное ощущение, однако, но оно было у неё уже даже с этого месяца. — Ти назвать меня сегодня Кинито, — продолжил Мурьета, вырвав её из раздумий. — Да, а что такое? — Меня Паула так называть обично. Многие звали меня просто Хоакин, отец тоже, но иногда Кинито, а Паула звала меня Кинито всегда и редко Хоакин, — говоря это, Хоакин куда-то отвёл глаза. — Она не хотеть, чтобы я плыл, не пускать меня в этот проклятий Калифорния, а я её не слюшать. — Ты чувствуешь вину и перед ней? — спросила Лола, в ответ Хоакин лишь моргнул. — Ты не мог знать, что тебя там ждёт. — Она могла видеть, что будет дальше, — сказал Хоакин и его голос предательски дрогнул. — Она говорить, что меня ждать время потерь, что я всё, что найти, то потерять. А я ей не верить, я биль… Дурак!       Слушая его, Лола чувствовала, что ей эта картина знакома. Словно она уже слышала эти слова, в этих стенах и с этим человеком, который сейчас прервал рассказ, хотя с ней ни наяву, ни в видениях такого не было. — Значит, я тебе напоминаю родную сестру? — Да, так есть. Ми били очень дружни, она меня очень любить, она бить доброй, хорошей, бить намного умнее, чем есть я. — Она ведь старшая, так и должно быть. — Это есть верно. Когда придти вести о золото, все так радоваться, думать, что это есть счастье, есть еда, есть всё, а на деле это есть дерьмо, кровь и боль! — Она умела видеть будущее и хотела тебя защитить, а ты её обманул и сбежал и тебе стыдно? — спросила Лола, когда он сделал паузу. — No, no, я не врать, — ответил Хоакин. — Все радоваться и я тоже, а Паула плакать. Я не понимал, в чём дело, а потом она придти ко мне и сказать, что если моё сердце рваться туда, то я должен плыть, а если нет — остаться дома. — Значит, она дала тебе выбор, — сказала Лола, чувствуя, как в ней поднимается какая-то волна. — Если она правда видела будущее, то ей было это уже тяжело. Но ты, наверное, уже был взрослый, а взрослый мужчина должен уметь принимать свой выбор, не держась за чью-то юбку, но и не плевав в других. — Я думать, что она тогда оступиться, ведь у меня бить счастье, когда я уплить, — продолжил Хоакин. — Я встретить Тереса на корабле, нам бить счастье, потом ми жили в Калифорния не очень хорошо, но у нас бить радость и надежда, — на этом моменте Хоакин опять взял паузу и промолчал где-то полминуты. — А она больше ничего не говорила, кстати? — спросила Лола и тут же получила ответ: — Она говорить, что будет мне счастье, — на этом моменте Хоакин нахмурился, сжал челюсти и выдохнул. — Если мне хватить сил пройти ад. — Вот! — вскочила Лола. — Вот именно, пройти ад! Слушай, если твоя сестра говорила тебе это, не самое ли время прислушаться к её словам сейчас? — Я знать, что ты это сказать, — неожиданно твёрдо сказал Хоакин. — Не пройдя преисподняя, не выстроить рай. — Думаю, она была бы счастлива, если бы ты справился. — Да, я тоже так думать. Просто… Я могу просить помощь? Те люди, ну, та тёмная женщина и тот юноша, они могут придти? — Электрода и Сергей? — подняла брови Лола. — Я поговорю, может, им разрешат придти. — И та девочка… — И эта егоза, думаю, не откажется, — улыбнулась Лола. — Так, погоди.       Преврав разговор, она продолжила заниматься гирляндами, воткнув в конце вилку в розезку, после чего белая палата оказалась освещена яркими огоньками разных цветов. — Красиво, да? — спросила она и Хоакин ответил ей морганием. — Я рада, что тебе нравится, Хоакин. — Можно тебе звать меня Кинито, — ответил он. — Меня давно так никто не называть. И спасибо тебе. — Не за что, — ответила Лола, смахнув слезу украдкой. — Помни, Кинито, ты очень сильный и смелый человек, хотя тебе кажется, что ты жалкий. Ты решился на такой риск, как отплыть в чужую страну, потеряв Тересу и дитя, ты мог убить себя или сойти с ума, но ты стал лидером. Электрода нашла информацию про тебя, ты совершал и добрые дела, хотя и злые тоже, но это в прошлом. А сейчас тебе, как никогда, нужно собраться с духом. Ты силён, просто сейчас тебе туго, а помощь порой нужна даже самым сильным людям. — Voy a intentar, — ответил Хоакин. — Можно оставить музика? — Если хочешь, — сказала Лола, обратив внимание на то, что на этот раз играет песня группы Ария «Встань, страх преодолей», а минуту назад играла песня «Доктор твоего тела». «До чего же подходящая музыка к моменту» — подумала она. — Ладно, мне пора идти. И знай — я теперь верю, что твоя жена может переродиться заново. Она вряд ли тебя помнит и я не знаю, кто она и встретит ли тебя, но она жива. Я и это чувствую, — эти слова она сказала уже у двери. — Если это есть правда, то пусть будет так, — твёрдо ответил Хоакин, ощущая прилив сил.       Из палаты Лола вышла с чувством выполненного долга. Ей показалось, что она словно сбросила с плеч груз и ощутила бодрость. Он справится, как и многие другие, пускай даже так тяжело. — Напрасно ты за него борешься, сестричка, — внезапно она услышала рядом с собой какое-то шелестение и по её спине пробежался холод. Обернувшись, она никого не увидела. — Если ты пристал к Хоакину, значит, я скажу, куда надо и с тобой будут заниматься экзорцисты и шаманы, — тихо, но грозно сказала она. — Бөгс рүүгээ ор.       Нужно сказать, что Хоакин, когда она ушла, тоже услышал этот голос и ответил ему. Только по-испански.

***

Два часа спустя

      Чёрный пёс вновь появился на улицах Екатеринбурга, топча огромными лапами белый снег и серый асфальт. Сейчас он был занят привычным делом — поиском дорогого ему человека, но на этот раз в его глазах не было такой боли, как раньше, а если и была, то гораздо меньше, чем раньше, зато он порой даже вилял хвостом, словно предвкушая что-то очень хорошее, чего с ним не было давно. Очень давно.