Ледяное сердце

– Ты идиот, – медленно, чуть растягивая слова констатирует Чжань, поворачивая голову и вскидывая обреченный, но явно давно уже смирившийся взгляд. Цзянь в ответ на это показательно дуется. – Спасибо большое, любовь всей моей жизни, я тоже думаю, что я прекрасен, – ворчливо произносит он, засовывая руки глубже в карманы и зарываясь носом в ворот не по сезону легкой куртки. – Просто нужно было слушать меня, когда я говорил одеться потеплее. – Или ты мог бы просто посочувствовать мне, жестокий, бездушный человек… – начинает Цзянь свой длинный, пространный, полный гнева праведного монолог, но запинается на полуслове, когда Чжань подходит ближе и наматывает ему на шею свой длинный шарф. А после притягивает к себе, заключая в объятия. Возмущение на лице Цзяня тут же сменяется этим щенячьим, омерзительно влюбленным выражением прежде, чем он зарывается носом Чжаню в шею, а его довольное мурлыканье доносится даже до ушей идущего позади Тяня. Отвернувшись от этих двоих, он бросает косой взгляд в сторону. На Шане шапка. И шарф. И теплая, хоть и потрепанная жизнью куртка. И вечно недовольное всей этой чертовой вселенной выражение на лице. Блядь. На секунду взгляд непроизвольно возвращается к идущей впереди парочке: рука Чжаня все еще приобнимает Цзяня за талию, хотя тот наконец и оторвался от его шеи, и оба выглядят до отвратительного счастливыми. Нет, Тянь не завидует. Ни капли. С чего бы? Ну, отпрыгнет Шань от него на милю, стоит попытаться притронуться к нему так же – и что с того? Это нисколько не разбивает сердце Тяня. Оно у него каменное, если уж на то пошло. Стальное. Кто вообще способен разбить сталь? Кроме одного отдельно взятого рыжеволосого засранца, конечно же. В ту же секунду все еще виснущий на Чжане Цзянь оборачивается и, очевидно, замечает помрачневшее выражение лица Тяня. Его губы мгновенно растягиваются в ехидной улыбке, и Тянь, понимающий, что ни к чему хорошему это не приведет, добавляет угрозы собственному взгляду. Невпечатленный Цзянь в ответ на это только прижимается к Чжаню ближе и произносит самым своим елейным, притворно сочувствующим голосом: – Будет и на твоей улице праздник, Хэ Тянь. – Как ты вообще дожил до своих лет? – интересуется Тянь с мнимой мягкостью и спокойствием, не скрывая предостерегающих ноток в голосе, но Цзянь улыбается еще шире. – Это талант, Хэ Тянь. Чистейший талант. А еще длинные ноги и умение быстро бегать. Тянь заставляет себя не закатывать глаза в ответ, потому что это не эстетично, вообще-то, и только засовывает руки в карманы, борясь с желанием переломить надвое чью-то цыплячью шею. Больше он не произносит ни слова, опасаясь того, что оказался слишком близко к черте, за которой начнет беспорядочно и безостановочно, очень в духе Цзяня ныть и жаловаться на жестокость вселенной. Или на жестокость определенных рыжих засранцев. Не суть. На лице Цзяня опять появляется это хитрое выражение, не предвещающее ничего хорошего – хотя, справедливости ради, Тянь должен признать, что весь Цзянь не предвещает ничего хорошего. Так что… Может ли этот дерьмовый день стать еще дерьмовее? Но потом Цзянь отступает на шаг от Чжаня, с демонстративной горечью при этом вздыхая, и отбегает к Шаню, бросаясь ему на шею. Буквально бросаясь и повисая на ней, а Шань в ответ только ворчит недовольно: – Отцепись от меня, бля, – но очень быстро сдается и прекращает хоть какие-то попытки Цзяня от себя оторвать. Цзянь бросает на Тяня ликующий взгляд. Тянь бросает на Цзяня взгляд убийственный. Искра. Буря. Двенадцать переломов, которые очень скоро светят Цзяню, если он продолжит в том же духе. – Только посмотри на этот взгляд, Рыжий! Мерзкая душонка Хэ Тяня явно жаждет крови! Защити меня! – Я помогу ему спрятать твой блядский труп. – И ты, Рыжий! – пораженно вскрикивает Цзянь, театрально округляя глаза и прикладывая руку к груди. – Что ж, ты не оставляешь мне выбора. Я слишком молод и хорош собой, чтобы умирать, – и он наконец отлипает от Шаня, отступая на шаг. – Что ты… – начинает Шань, глядя на Цзяня настороженно, с прищуром, но даже не успевает закончить предложение, когда в следующую секунду Цзянь со всей силы толкает его в плечо. Не ожидавший этого Шань начинает размахивать руками, пытаясь удержать равновесие и параллельно рычит: – Что за блядский детский сад! – но Цзянь уже со смехом хватает Чжаня за руку и убегает. А потом Шань все-таки падает. Прямиком в руки Тяня. Мир переворачивается, из груди вышибает дыхание, и Тянь часто моргает, пытаясь сфокусировать зрение, а когда это получается – из груди дыхание вышибает повторно. Куда основательнее и болезненнее, чем от падения. Лицо Шаня в считанных дюймах от него, такое очаровательно растерянное, дезориентированное, и Тянь отдаленной частью сознания понимает, что в рот неприятно набился снег, что ушибленная спина ноет, хоть они и упали в сугроб, что вообще-то лежать так до жути неудобно – вот только на самом деле охренительно удобно. Потому что его руки в процессе падения обхватили Шаня за талию, и их ноги переплелись, и тяжесть тела Шаня на нем ощущается охуенно, и Шань больше не выглядит таким мрачным и угрюмым, как какие-то секунды назад. А еще у него в глазах, оказывается, тысячи оттенков карего, от светлого и переливчатого, полупрозрачного янтаря, до насыщенного темного шоколада. Тянь залипает. Его руки непроизвольно обхватывают Шаня сильнее, пока взгляд того проясняется и сосредотачивается. Тянь ждет, что вот сейчас все закончится, разрушится. Рассыпется тысячей тысяч снежинок и растает, а сердце Тяня растает следом. Оно же у него не стальное на самом деле. Оно у него все сплошь выбито изо льда, и Шань со своим ярко пылающим, неистовым огнем все быстрее и быстрее заставляет этот лед таять. Кажется, там, в груди Тяня ничего не останется, когда Шань закончит. Вот прямо сейчас ничего и не останется. Но Шань не спешит сбегать. А Тянь не спешит его отпускать. Проходит секунда. Вторая. Одна маленькая вечность обрушивается им на головы, а в выражении лица Шаня вдруг появляется что-то отчаянное. Решительное. В следующее мгновение он наклоняется ниже. Ниже. Ниже. Тянь чувствует тепло чужих губ на своих губах. А потом все заканчивается. Шань вскакивает, и Тянь, оглушенный, не до конца осознающий реальность и пытающийся понять, не сон ли это – а если сон, то как сделать так, чтобы никогда не просыпаться, – этот Тянь бессознательно разжимает руки, позволяя ему встать. По лицу Шаня начинает расползаться краска, явно ничего общего с холодом не имеющая, и Тянь ждет, что вот теперь он точно сбежит, и после будет все отрицать, будет делать вид, что этих катастрофически коротких секунд никогда не случалось, а самому Тяню останется только пялиться в удаляющуюся спину и таять, таять, таять… Но, кажется, кое-что в этом мире навсегда останется неизменным – Шань никогда не перестанет его удивлять. Потому что он не только не сбегает, он еще и протягивает руку, с очевидным смущением глядя при этом куда-то в сторону. – Пошли, – ворчит Шань приглушенно, утыкаясь носом в шарф, и Тянь хватается за него почти отчаянно, все еще не до конца уверенный, что это не сон; только тепло пальцев Шаня убеждает его в реальности происходящего. Этот до предела дерьмовый день вдруг становится лучшим в жизни Тяня. Когда они оказываются нос к носу друг с другом, Шань наконец-то смотрит ему прямо в глаза со знакомым упрямством, почти с вызовом, будто ждет, что Тянь сейчас начнет смеяться над ним. Лед в груди тает окончательно. Но сердце вместо того чтобы исчезнуть начинает колотиться истерично, такое восхитительно неконтролируемое и оглушительно живое. Все это время Тянь думал, что был монстром с куском льда вместо сердца. А оказался всего лишь проклятым Каем. Он чувствует, как губы сами собой расползаются в до одури счастливой улыбке, и знает, что теперь сам наверняка выглядит по-щенячьи влюбленным – но совершенно ничего не имея против этого. Взгляд Шаня тут же смягчается и он несколько раз моргает, будто ослепленный, прежде чем отвернуться и сделать шаг вперед. Руку Тяня из своей ладони он так и не выпускает. «Надо будет сказать Цзяню спасибо», – рассеянно успевает подумать Тянь прежде, чем все его мысли окончательно затапливает Шань-Шань-Шань и ноги делают шаг следом за ним.