Штуки

      Асахи прикрыл за собой дверь в гостиную. День выдался слишком утомительным. Празднование дня рождения затянулось до самой ночи, и пусть их было всего трое, но погудели они на славу. Счастье, что и Дайчи и Суга смогли вырваться из Мияги к нему в Токио. Иначе… Асахи боялся представить, как бы иначе закончился этот день.       Назавтра они запланировали поход в ближайший храм, а пока Дайчи и Суга с удобством расположились на его диване, под одним одеялом, крепко переплетясь телами. Асахи не осуждал: только у него они могли расслабиться и вести себя так, как точно не смогли бы вне Токио. Мияги — большая деревня, и позволь они себе там неподобающее поведение, это тут же бы стало достоянием гласности.       Асахи печально улыбнулся своим мыслям, подхватил со стула теплую кофту, теперь вечную его спутницу в ночных бдениях, и бесшумно вышел на балкон. В кармане лежала почти пустая пачка сигарет, которую он не доставал с самого приезда ребят на празднование дней рождения и нового года, там же зажигалка, а во втором позабытый на два дня телефон, доставать который точно не было никакого желания. На работе его не ждали раньше пятого, неслыханная роскошь по меркам вечно занятого трудоголичного Токио, с родителями он пообщался с ноутбука по видеосвязи, а отвечать остальным, несмотря на вдолбленную с детства вежливость, не было никакого желания. Ответит завтра. Все равно сообщения от того единственного, от кого он ждет, не будет совершенно точно.       Чиркнула-вспыхнула зажигалка, озаряя на секунды осунувшееся лицо и припорошенные снегом перила. Асахи затянулся, спрятал в карманы руки и, привалившись спиной к косяку, бездумным взглядом уставился на полоску едва-едва разгорающейся зари. Маленький огонек сигареты, как светлячок, то загорался, то гас, словно маякуя кому-то неизвестному, указывая направление: сюда, возвращайся сюда, сколько можно бегать от правды.       Вестей от Нишинои не было уже полтора года.       Асахи хотелось забрать назад те брошенные сгоряча в пылу празднования слова. Повернуть время вспять, вернуться на полтора года назад, когда Нишиноя был и оставался его лучшим другом, его поддержкой и опорой, безнадежно и безответно влюбленным в Шимизу. Чтобы никогда не видеть того взгляда, которым Нишиноя наградил его перед уходом с торжества. Никогда не слышать его уверенное «прости, но я так не могу».       Сигарета дотлела, светлячок-маяк для заблудших душ погас, оставив после себя только быстро выветрившийся запах табака и подтлевшего фильтра. Асахи бросил окурок в пепельницу, закутался плотнее, запахивая на груди полы кофты без пуговиц, и медленно подступил к перилам. Рассвет разгорался, новый год вступал в силу, полный все той же безвыходной тоски об ушедшем и несбывшимся, с привычными трудовыми буднями, тяжелой атмосферой никогда не спящего и вечно занятого Токио, с неясным томлением по прошлой жизни. К которой теперь не вернуться при всем желании.       Телефон в кармане настойчиво завибрировал входящим сообщением. Второе января началось с запоздалого поздравления наверняка одного из сотен контактов, забитых в телефонной книжке. Асахи вздрогнул от налетевшего студеного ветра, забравшегося за воротник, опустил руку поверх кармана, прижимая к боку разбушевавшийся телефон. Игнорировать призывную вибрацию становилось труднее. Собственное обещание не копаться в телефоне, пока у него гостят друзья, дало трещину, стоило только увидеть имя абонента, приславшего сообщение.       Молчание Нишинои длилось полтора года.       Все полтора года сообщения и звонки уходили в пустоту, оповещения о прочтении дисциплинированно возвращались обратно, но и только. Асахи сжал заскрипевший силиконом накладки телефон, экран погас, чтобы тут же загореться от нового входящего сообщения. Вибрация спустилась до локтя, и только тогда Асахи понял, что все это время не дышал, всматриваясь до боли в глазах во все еще густеющую темноту двора, куда рассветные лучи еще не добрались. В фигурку, уже приличное время подпирающую боком заглушенный автомобиль. В человека, чье лицо белело от подсветки, неотрывно следящего за ним, за Асахи, на балконе собственного дома, докурившего последнюю сигарету.       — Прости, Асахи-сан, я не успел приехать до твоего дня рождения.       Первое, что произнес Нишиноя.       Асахи переступил с ноги на ногу, не торопясь отвечать. Пятки в спешно натянутых тапках кусал январский мороз, кофта больше не грела, под ногами поскрипывал о чем-то своем свежевыпавший снег. Нишиноя стоял, выпрямившись, возле своего автомобиля, крепко сжав руки в кулаки и до боли серьезно нахмурив брови.       — Зачем ты вообще уезжал? — вырвалось у Асахи вместо приветствия.       Это не было похоже на правду. Но холод, пар от дыхания, жар от капота машины и отражение чьей-то невыключенной гирлянды в глазах напротив убеждали в обратном. Нишиноя тут, в мятой парке, в натянутой на глаза шапке, с розовыми от мороза щеками. Асахи вздрогнул, когда Нишиноя подступил ближе, когда сунул руки в карманы и уверенно запрокинул голову, открыто заглядывая в глаза. Как раньше.       — Прости. Мне нужно было время, чтоб разобраться в себе.       — Это так на тебя не похоже — убегать от проблем.       Нишиноя помотал головой.       — Ты не проблема, Асахи-сан, поэтому я решил как можно серьезнее отнестись к тому, что ты сказал. Тогда, свадьба Киоко-сан и Рю и твое признание, все это сбило меня с толку. Я просто не ожидал что ты… что ты мог…       — Что я мог быть в тебя влюблен? — от холода и прозвучавшего повторно полтора года спустя признания перехватило дыхание, Асахи закашлялся, судорожно задышал, пытаясь справиться с нахлынувшим. Со смущением, страхом ответа и проклятой тысячу раз вновь забрезжившей надеждой. Не нужно это, ни к чему. Разве не ясно было из полуторагодичного молчания, что именно Нишиноя думает о его чувствах? Разве не было понятно из того, что он уехал — никакого положительного ответа не последует.       — Прости, Асахи-сан, — в третий раз повинился Нишиноя, сокращая оставшееся расстояние и упираясь лбом в грудь Асахи.       Асахи запрокинул голову к небу, от слетевшей еще на лестнице резинки ничем не удерживаемые волосы холодом окутали шею и плечи, челка сползла с линз, позволяя без помех разглядеть не по-январски голубеющее небо.       — Пойдем в дом, — холода он больше не чувствовал, только опустошенность и оборвавшуюся в груди с легкой вибрацией нить надежды.       Нишиноя подозрительно на него посмотрел, но согласился. Оставалось неясное чувство, будто за полтора года они разучились понимать друг друга с полуслова, как это было раньше. Теперь приходилось заново выучивать мимику и жесты, чтобы заполнить разверзнувшуюся между ними пропасть. И Асахи совсем не был уверен в том, что хочет этого. Если «прости» Нишинои означает то, о чем он подумал, то им лучше больше не оставаться наедине. Это приносило слишком много боли, чтобы злоупотреблять его обществом.       — Ты не один? — Нишиноя запнулся о сваленные в прихожей ботинки, взгляд метнулся к неплотно прикрытому шкафу, из которого выглядывали рукава курток и пальто самого Асахи.       — Дайчи с Сугой приехали поздравить.       Асахи била дрожь непонятно от чего. Воспримет ли Нишиноя так же в штыки отношения их друзей, как воспринял его совсем не дружескую симпатию? Стоит ли им встречаться сейчас? Нужно ли рассказать, как счастливы их друзья друг с другом?       — Здорово, я скучал, — совершенно искренне улыбнулся Нишиноя, и эта улыбка одним махом выбила пол из-под ног Асахи. Как же чертовски долго он не видел ее. Как же он сам соскучился по этому. По перетряхивающей с ног до головы улыбке, по его прямоте и искренности. По Нишиное.       — Идем на кухню, — справившись с дрожью в голосе, позвал Асахи. И снова этот напряженный подозрительный взгляд.       Асахи отвел глаза и первым двинулся вглубь коридора, позабыв снять мокрые от снега тапочки.       — Асахи-сан, ты знаешь, зачем я приехал? — донеслось в спину.       Асахи запнулся, обернулся, давя беспомощную улыбку в зародыше.       — Давай ты ответишь мне после того, как мы попьем чаю? — он ведь не железный.       Нишиноя громко хмыкнул, но возражать не стал. Наоборот, быстро догнал, бесшумно скользнув по коридору, уцепился за рукав кофты и целенаправленно поволок вперед, заглядывая в каждую попадающуюся по пути комнату, в поисках пресловутой кухни. На дверях в гостиную он остановился, Асахи позади напряженно затаил дыхание, но ни слова комментария увиденному не последовало. Нишиноя только усмехнулся и доволок, наконец, хозяина дома до места назначения.       Асахи безропотно занялся чаем, пока Нишиноя с любопытством оглядывал убранство огромной кухни.       — Ты же не любишь готовить.       С ответом Асахи не нашелся, неопределенно качнул головой, не подтверждая и не опровергая прозвучавшие слова, нажал кнопку на чайнике и со вздохом приговоренного к расстрелу человека повернулся к столу.       — Я ездил к деду на Хоккайдо. Он переехал туда пару лет назад, ну, ты знаешь, — Нишиноя напряженно вытянувшись сидел за столом, все еще в куртке, но уже без шапки и нервно теребил в руках безвкусную дизайнерскую салфетницу. Асахи и под угрозой смерти не смог бы вспомнить, как она попала к нему в дом.       — Я говорил с твоей мамой.       — Это я попросил ее соврать, говорю же, мне нужно было время, чтобы все обдумать. Ну и посоветоваться с человеком, который уж точно перепробовал в этой жизни все.       — О, — Асахи неожиданно смутился, деда Нишинои в таком ключе он до этого не рассматривал, — ну надо же.       — И остался там на подработку, нужно было чем-то отплатить деду за то, что приютил. Это к вопросу, почему так долго, — виновато улыбнулся Нишиноя.       Асахи глубокомысленно кивнул.       — А на связь почему не выходил?       — Хотел поговорить с тобой лично.       Нишиноя встал из-за стола, под звуки закипающего чайника сократил расстояние между ними. Асахи сглотнул, наблюдая, почти не дыша, от неожиданно накатившего волнения сердце выдало двойную норму, и к рукам и к щекам прилила кровь. Не может же быть, чтобы?..       — Я извинился сегодня три раза. За то, что опоздал на твой день рождения. За то, что уехал не предупредив. И за то, — с каждым словом оказываясь на шаг ближе, говорил Нишиноя, — за то, что не заметил раньше. Прости еще раз, Асахи-сан. Но это ни в коем случае не отрицательный ответ.       Груди коснулась все еще холодная с улицы ладонь, Асахи сделал судорожный вдох, голова закружилась. А он все никак не мог понять, принять, что… что? Полуторагодовое ожидание окончилось? И окончилось оно не отказом?       — Нишиноя, — произнес он тихо, не в силах выдавить из себя ничего, кроме имени, — Нишиноя.       — Лучше попробовать и пожалеть, чем пожалеть, что не попробовал, ведь так? — Нишиноя снова улыбнулся.       — То есть? — Асахи все никак не мог поверить.       — За эти полтора года я выяснил одну вещь, и она оказалась решающей: с тобой, Асахи-сан, я чувствую себя гораздо счастливее, чем без тебя.       Под щелчок выключившегося чайника Асахи медленно положил руку на чужую ладонь и выдохнул, с трудом поверив своему вернувшемуся счастью.       — Я тоже, Нишиноя, я тоже.