Штуки

      Они никогда не произнесут этого вслух. По крайней мере, всерьез. Но шутливые признания в любви рвутся наружу с постоянством солнца, взбирающегося каждый день на небосвод.       — Люблю тебя, чувак!       После каждой удачной подколки в сторону друзей Ханамаки дает пять Матсукаве и ловит ответную спрятанную за ехидным изгибом губ нежность.       — Люблю тебя, — принимая из рук бутылку ледяной воды. Матсукава делает живительный глоток и готов вот прямо сейчас, на глазах у всей команды расцеловать своего благодетеля. Ханамаки хмыкает на привычное признание и садится рядом, дожидаясь своей очереди, чтоб попить.       Зверские тренировки Мизогучи в самом разгаре.       — Я тоже, — отвечает Ханамаки запоздало, прикладываясь к горлышку, чтоб спрятать выползшее вдруг невесть откуда смущение.       — Матсун, моя единственная любовь и отрада! — возмущенно вскидывается Ханамаки на очередные сентенции Ойкавы по поводу отсутствия у них девушек. — И вообще, следи лучше за своим Ива-чаном. Посмотрю я, как ты запоешь, когда у него действительно появится подружка.       Ойкава давится воздухом и теряется с ответом. А Матсукава, спасенный от нападок капитана, успевает бросить благодарный взгляд на Ханамаки.       — Единственная любовь, — повторяет против воли вовлеченный в спор Ивайзуми и весомо смотрит на обоих.       Ханамаки прячется за улыбкой и уверенно кивает.       — Переспать, жениться, убить? — задумчиво протягивает Матсукава. Взгляд сам собой скользит по команде, хотя ответ давно готов и так и рвется на язык. — Переспать с Яхабой, жениться на Маки, убить, естественно, Ойкаву.       В Матсукаву тут же впиваются взглядом бледный Яхаба и прищурившийся Ханамаки.       — Поясни, — требует возмущенный Ойкава.       — Кто хоть раз хотел убить Ойкаву, — задает риторический вопрос Матсукава и кивает довольный, даже не считая взметнувшийся вверх лес рук, — так я и думал. Переспать с Яхабой, ну, он хорошенький, — Яхаба ловит несколько заинтересованных взглядов и прячет за челкой смущение, — а Маки, да мы и так практически женаты, — он бросает полученной на день Святого Валентина шоколадкой в Ханамаки и тянет губы в улыбке.       Ханамаки ловит подношение и полностью солидарный показывает другу большой палец.       — Ладно, следующий.       — Друг, я так чертовски тебя люблю, — заплетающимся языком произносит Ханамаки.       Простуда свалила его прямо посреди тренировочного лагеря, и в спальне, в которую тренеры сунули его на карантин, строжайший запрет на посещение. Матсукава пробирается туда ночью, прижимая к груди пару яблок с обеда и теплый зеленый чай из автомата. Больше, увы, он для Ханамаки сделать ничего не может.       — Держи, — шепчет он, протягивая контрабанду.       Ханамаки шипит банкой, открывая, присасывается к чаю и блаженно стонет, заставляя Матсукаву смутиться. Темнота спасает его от серьезных взглядов и неуместного откровения. Жар прижавшегося сбоку тела совсем не настраивает Матсукаву на мирный лад. Хочется, как мать в детстве, отвесить безалаберному другу подзатыльник, потому что — ну кто в мокрой от пота футболке по вечерней росе бегает босиком?       — Спасибо, — трется лбом о плечо Ханамаки. Лоб у него такой же горячий, как и все остальное тело.       — Ложись, — Матсукава несильно пихает его, помогает улечься, Ханамаки бьет лихорадка, голова гудит и ноет, хотя тренеры накормили его и жаропонижающим, и обезболивающим.       — Посиди со мной, пожалуйста.       Матсукава ничего не отвечает. Откатывает к таблеткам яблоки и осторожно усаживается на футон, подоткнув жаркое одеяло со всех сторон.       — Поправляйся, бестолочь, без тебя скучно.       — Как скажешь.       Матсукава молчит, но признание даже не в любви, в обожании, читается на его лице метровыми буквами. Ханамаки подмигивает ему из-за спины настырной девчонки и, заговаривая ей зубы, медленно уводит ее от укрытия друга.       — Я построю тебе памятник и буду на него молиться, — совершенно серьезно выпаливает Ханамаки, возвращая хозяину его шпаргалки.       Почему-то у Матсукавы с подготовкой к экзаменам дела всегда обстоят куда лучше, чем у самого Ханамаки. Это обескураживает и восхищает в равной степени. Хотя бы потому, что готовятся они обычно вместе.       — Достаточно будет угостить меня раменом. Со свининой.       — Только если ты назовешь меня Ирука-сенсей, — хмыкает Ханамаки и уворачивается от тычка в бок.       — Кажется из нас двоих бестолковый ученик ты, а не я, — не оставляет попытку пихнуть побольнее друга Матсукава.       Ханамаки ржет в голос.       — Угощу я тебя, угощу!       — Я не люблю тебя.       — Неубедительно, — Ханамаки, задрав голову, пытается удержать на носу ручку, то и дело теряя равновесие на раскачивающемся стуле.       Матсукава следит за этими потугами, пряча умильную улыбку за ехидными смешками, и пытается еще раз:       — Я не люблю тебя, Зурако.       Настырная девчонка нагнала-таки его пару дней назад и ультимативным тоном потребовала ответа на свое признание. Матсукаве кажется, что запасть на него могли только такие пугающие люди, и это, несомненно, расстраивает.       — Все еще не верю, — ручка слетает на пол, Ханамаки чудом удерживается на стуле и с грохотом возвращает его на все четыре ножки. — Больше убедительности, Матсун. Иначе она будет бегать за тобой до самого выпуска.       Перспектива ужасает.       Но тренироваться на Ханамаки все равно почему-то толком не выходит.       Матсукава сокращает расстояние, подходит почти в упор и, сцепив руки на плечах Ханамаки, выдыхает в лицо серьезное:       — Я не люблю тебя.       Глаза Ханамаки на миг расширяются от ужаса, а краска стекает с лица. В классе замирает, затихает любая жизнь. Матсукава все еще держит мину, хотя руки начинают подрагивать от напряжения.       — Это, — хрипит Ханамаки, когда понимает, что не дождется продолжения, прочищает горло и повторяет, — это уже куда убедительнее.       Матсукава давит вздох, отступает, чувствуя, как в груди ворочается что-то тугое и холодное, и с испугом наблюдает, как идет к выходу Ханамаки.       — Эй! — останавливает он друга у самого выхода. — Спасибо.       Ханамаки поднимает ладонь, не оборачиваясь, и выходит из класса.       — Я люблю тебя, — доедая чужую картошку фри.       — Я люблю тебя, — переписывая домашнее задание.       — Я люблю тебя, — забирая одну рукавицу из пары.       — Я тебя ненавижу! — дико хохоча от щекотки.       Ханамаки лягает Матсукаву по коленке и, подвывая, отползает на другую сторону котацу. Летят по дороге шкурки мандаринов, завинченные, к счастью, бутылки с газировкой, попавший под горячую руку Ойкава.       Ивайзуми добродушно посмеивается, глядя на всю эту вакханалию.       Матсукаве тоже хорошо. Под котацу тепло, сытость отупляет и благодушие запускает свои коварные когти глубоко под сердце. Ноги под столом осторожно касается чужая ступня. Матсукава ловит взгляд искрящихся весельем глаз Ханамаки и тянет-растягивает губы в широкой улыбке. Потому что просто невозможно остаться равнодушным.       На заднем фоне Ойкава жалуется Ивайзуми на заработанный после стратегического бегства Ханамаки синяк, играет рождественская музыка. И, кажется, что лучше и быть не может. Но Ханамаки перекатывает по столу очищенную мандаринку, и с губ срывается такое привычное:       — Люблю тебя.       От нежности, прозвучавшей в собственном голосе, у Матсукавы и самого перехватывает дух, что уж говорить о Ханамаки, кончики ушей которого заметно заалели. Он лягает Матсукаву под столом, да так и оставляет ногу на чужой голени, проказливо улыбаясь.       В клубной комнате после выпускной церемонии неожиданно тихо. Перешептываются расстроено вчерашние первогодки и второгодки. Собирают молча вещи вчерашние третьегодки. Ханамаки сжимает губы, чтоб не выпалить жалящие язык злые слова, сметает нервными, неровными движениями мелочевку из шкафчика и старается не коситься вбок, туда, где вразрез с ним, лениво-медленно, спокойно собирается Матсукава.       Ойкава с Ивайзуми стоят в дверях, тихо прощаются с кохаями, бросают настороженные взгляды на друзей. Но в кои-то веки Ханамаки плевать на чужое беспокойство, его больше волнует молчание сбоку, чем прищуренный пытливый взгляд вчерашнего капитана.       — Хватит, — весомо произносит Матсукава на пике напряженных сборов и всем корпусом поворачивается к Ханамаки.       Кохаев словно ветром сдувает из комнаты. Ивайзуми тянет сопротивляющегося Ойкаву к выходу и что-то шепотом выговаривает ему на ухо, гася возмущение мягким прикосновением к спине. Ханамаки демонстративно игнорирует реплику Матсукавы, провожает взглядом сокомандников и только после этого поворачивается к другу. С губ срывается ядовитое:       — Что-то не так?       — Прекрати, Маки, мы же договаривались.       — Мы не договаривались! — Ханамаки швыряет в сторону полупустую сумку, содержимое разлетается по полу. — Это ты решил, что так будет лучше. Только что-то твоего лучше я не ощущаю.       Матсукава срывается, весомо напирает, как когда-то в классе во время «не-признания», хватает Ханамаки за плечи и жмет его спиной к захлопнувшимся шкафчикам.       — Ты сам видел результаты экзаменов, мы не пройдем в один универ, тебе повезло, а мне нет. Я не хочу, чтоб из-за меня ты выбрал менее перспективный вариант.       — Черт, — Ханамаки жмурится, болезненно кривит губы и сплевывает злое: — Черт! Мне ведь и в самом деле плевать, где учиться, как ты не понимаешь?       — Как ты не понимаешь, что мне — нет? — отвечает Матсукава, пальцы на плечах больно сводит, но он не расцепляет их, продолжая с диким напряжением сжимать. Всматривается в перекошенное лицо, чувствует, как то холодное, тугое возвращается, шевелится в груди, намекая, что кое-кто совершает очередную ошибку, уже по упрямости, а не по непониманию.       — Матсун, — зовет Ханамаки тихо. Он уже некоторое время наблюдает за застывшим-задумавшимся другом. Плечи немеют от хватки, в груди недостает воздуха, и кажется жизненно важным прикоснуться к напряженному локтю, провести выше, по плечу, до шеи, зарыться пальцами в чуть влажные волосы и позвать снова, привлекая внимание тем самым «одним на двоих» тоном: — Матсун.       Матсукава отмирает, ослабляет хватку и сам расслабляется как-то разом весь, всем телом. Он делает последний шаг, вжимая Ханамаки всем собой в шкафчики, и мычит, подставляясь под ласку.       В волосы зарывается вторая ладонь, Ханамаки поверженный, сметенный чужим напором тянет за собой в пропасть Матсукаву, тянет его за голову к себе, упирается лбом в лоб, горячо дыша на приоткрытые губы, и шепчет еле слышно:       — Я хочу быть с тобой.       — Я тоже, — шепчет в ответ Матсукава. Он чувствует, что проиграл эту битву, против такого Ханамаки у него ничего нет, ему нечего противопоставить этому искреннему желанию. Только поддержать, нырнуть в это безумие с головой, как когда-то в волейбол, в Сейджо, в самого Ханамаки.       Матсукава скользит руками по бокам, притягивает его за талию к себе, продолжая вжимать грудью в шкафчики, и касается губ первым осторожным, тысячу раз закономерным поцелуем. Ханамаки отвечает тут же, приоткрывает губы, стонет, сжимая в кулаке пряди, жмурит глаза теперь уже от удовольствия, и все пытается что-то еще вышептать в губы.       — Я люблю тебя, — успевает первым Матсукава, продолжая исступленно сцеловывать чужое дыхание, слова, признания, которых и так между ними было уже бесчисленное множество. Искренних и не очень, прямых и переносных, громких и тихих, в полупьяном простудном бреду.       Ханамаки отстраняется, судорожно хватая ртом воздух, прижимает такого же поплывшего, дезориентированного Матсукаву к себе и тянет, задыхаясь, настырное:       — Я все равно поступлю с тобой в один универ. Так просто ты от меня не отделаешься.       И Матсукава сдается. Его ладони все еще на талии Ханамаки, и весь Ханамаки все еще в его руках. Так неужели же они с этим не справятся?