Исправленному верить

I Don’t Believe in You — Talk Talk Майкрофт уже тысячу раз пожалел, что расстался с шаром, хотя это и было правильным поступком. В собственной правильности Майкрофт, мягко говоря, сомневался и не слишком волновался по этому поводу; чтобы получить свое, он готов был на многое, если не на все, за одним исключением, на котором его и подловил проницательный Рик — поступая неправильно за спиной Лестрада, можно было наткнуться на противоположный желаемому исход. У Лестрада были свои представления о том, что хорошо, а что плохо, поэтому Майкрофту, сцепив зубы, пришлось поступить тактически верно — обогнуть эту пропасть, вместо того чтобы пытаться пересечь ее напрямую по не самому надежному на вид, сотканному из его собственных натянутых нервов, канату. С другой стороны, хотя, с общепринятой (то есть, вечно ставящей его в тупик) точки зрения, его поступок казался правильным, раздосадованный Майкрофт никак не мог взять в голову, что хорошего могло быть в том, чтобы лежать, не смыкая глаз, и гадать, прочитал ли Грег его записку и что теперь думал по поводу его, без сомнения, не самого вдохновляющего признания. Стоило поступиться гордостью и признаться ему в глаза — хотя бы из эгоистичного желания тотчас же получить ответ и хоть какую-нибудь возможную ясность. Кроме того, ему хотелось бы видеть реакцию Лестрада; теперь же тот, скорее всего, промолчит и из привычного ему упрямства ни единым намеком не выдаст, что выходка Майкрофта нашла в нем хоть какое-то подобие отклика. Майкрофт нервничал и не мог не чувствовать раздражения, ощущая себя неловко в роли просящей стороны, тогда как Грег едва ли озадачивался тем, чтобы проявлять хоть какие-то чувства в ответ. И с этим ему тоже пришлось смириться: по правде говоря, состояние Грега заботило его куда больше собственных желаний. По странности, это открытие даже не кольнуло его, закрепившись в мыслях без какого-либо сопротивления. Первое правило ведения переговоров: если хочешь получить что-то от человека, для начала покажи ему, что получит он. Не так буквально, конечно, просто Майкрофт подозревал, что именно это люди называют любовью: ставить чужие нужды выше своих, не задавая себе лишних вопросов. Медленно, усталость после прошедшего дня все же навалилась на него, заставляя закрыть веки, против того что мысли все еще удерживали его на границе реальности, не давая окончательно провалиться в сон. Он так и продолжал ворочаться в постели, плавая где-то между тусклым освещением спальни и глухой темнотой небытия, пока визг затормозившего автомобиля не заставил его очнуться. Майкрофт потер глаза, прислушиваясь к происходящему в квартире, не до конца понимая, откуда донесся звук. Когда за дверью послышался топот, он накинул халат и направился в прихожую, намереваясь отчитать одного из своих людей за то, что побеспокоили его в такое время. Что было строжайше запрещено — если только за окном не разразилась Третья мировая; но он сомневался, что та действительно могла начаться без его непосредственного участия. В дверь заколотили, и он похолодел, — никто из его людей не позволил бы себе стучаться так нагло. Беспокоить его подобным образом мог разве что Шерлок, а тот ни за что не заявился бы сюда без повода. Без очков Майкрофт ничего не рассмотрел в глазок. Сетуя на собственную глупость, провернул вставленный в замок ключ, и дверь распахнулась, едва не задев его самого. Он потер сонные глаза, моргая на Лестрада, державшего в руках — так, ладно, — но тот, едва взглянув, скинул кроссовки и молча прошел в квартиру, не дожидаясь приглашения. Скривившись, Майкрофт захлопнул дверь, игнорируя бешено колотившееся сердце. Дойдя до спальни, он увидел, что Грег скинул его вторую подушку и, водрузив на ее место принесенную с собой, уже улегся на постель как был — в футболке и домашних штанах. Немного постояв в дверях, Майкрофт, все еще сверля его взглядом, подошел к кровати и, сбросив халат, настороженно лег рядом. Никто из них не заговорил первым. Лестрад, судя по всему, вовсе не собирался этого делать, и Майкрофт, снедаемый странным чувством, которое можно было описать как радостно-тревожное-недоумение, выключил свет и повернулся на бок, чтобы секунду спустя почувствовать, как Грег придвинулся и обнял его сзади. В темноте, Майкрофт покосился на обнимавшую его руку и, чувствуя, как от близости горячего тела загорается кожа на спине и бедрах, замер в какой-то прострации, совершенно растеряв мысли. Сперва напрягшись, окутанный теплом, он немного расслабился, и к нему вернулась способность думать. Лестрад, конечно же, не мог уснуть от кошмаров — судя по его виду, довольно долгое время, — и его подушка, вмятина на щеке и выбор наряда более, чем красноречиво, свидетельствовали о том, что, до того как прийти, тот некоторое время проворочался в постели, пытаясь уснуть. Нет. На диване. Пахло пивом, и Майкрофт хотел было разозлиться, что Лестрад сел за руль уставший и выпивший, если бы не знал, что тот не сделал бы этого без крайней нужды, просто потому что только она могла заставить его поступиться принципом. Нужда — вспомнил он слова, сказанные тогда в парке. Его толкала к нему нужда. Он знал, что Лестрад не спал, и они просто лежали так некоторое время, в темноте и тишине, напряжение в которой ощущалось кожей; но когда Майкрофт попытался повернуться на спину, рука с его живота скользнула вверх, за плечо, притягивая к себе. Он попытался отвернуться и выставил ладонь, отталкивая Лестрада, но тот держал его слишком крепко, наваливаясь сверху и стягивая с него пижамные брюки. Некоторое время они боролись в темноте, как боролись при свете дня, пока Майкрофт не замер, загнанно дыша и смотря в потолок. Ночь поглощала тени. Грег дернул его на себя, подтащив за бедра, и он почувствовал его руку, а потом… Он раскрыл рот в беззвучном крике, обхватывая его за шею. Грег двигался медленно и жестко, крепко держа его за плечами, уткнувшись ему в ключицу. Это было так правильно и так долго, что хотелось кричать от удовольствия. Может быть, сожаления. Майкрофт обхватил его ногами, с каждым толчком прижимая ближе к себе рукой. Слишком долго; и слишком мало после того, как слишком много времени они потратили на то, чтобы быть отдельно. Каждый раз, когда их бедра двигались навстречу, заставлял его хватать воздух и вспоминать об ошибках, а потом забывать о них, словно оба они заглаживали перед прошлым вину. Было так хорошо и так плохо одновременно. Чувствуя, что они наказывали друг друга и извинялись друг перед другом, он закрыл глаза, отдаваясь тому, как Грег двигался в нем, медленно и до конца, вжимаясь в него бедрами и каждый раз замирая на долю секунды, ровно настолько, чтобы к удовольствию примешалась боль. Он чувствовал его, чувствовал Грега, сам вжимался в него, заставляя быть жестче. Грег брал его. И это было то, чего им обоим хотелось. После Грег лежал на нем, замерев, пока они не уснули в полном бардаке из простыней, одежды и погашенных мыслей. Проснулся Майкрофт гораздо позже будильника. Так хорошо ему не спалось с тех пор как он себя помнил, и пришлось приложить усилия, чтобы заставить глаза открыться. Он моргнул. Постепенно возвращались воспоминания о прошлой ночи, но, когда он повернулся на спину, Лестрада рядом не оказалось, так что он даже начал спрашивать, не приснилось ли ему его присутствие (а такое уже бывало). Боже, подумал он и провел рукой по лицу, стирая нахлынувший стыд — щеки горели, чего с ним не случалось, пожалуй, с начальной школы. Он приложил к ним холодные пальцы — конечно же, Лестрад ему не приснился (представить его таким реалистичным у него не хватило бы фантазии), — услышал, как в душе полилась вода, и понял, что у него было буквально несколько минут, чтобы обдумать произошедшее. За окном просигналил водитель. Был ли Лестрад пьян вчера? Сложно сказать, ведь он не произнес и слова и вообще едва ли взглянул на него. С другой стороны, алкоголь никогда не заставлял его терять голову, в отличие от самого Майкрофта, которому напиваться, по крайней мере в компании, было противопоказано. И он вел машину. И не ушел, как только протрезвел. Майкрофт откинул простынь, поднимаясь на ноги, но, стоило коснуться пола, как комната качнулась. Надо же, он хотел обогнуть эту пропасть по краю. «Что я делаю», — спросил он себя, не в силах избавиться от раздиравшего грудь волнения, — что, господа бога ради, я делаю? Он посмотрел на дверь, ведущую в ванную. Он подумает об этом позже. Грег услышал, как открылась дверь за спиной и почувствовал, как Майкрофт осторожно обнял его сзади, вставая под теплую воду. Его губы на своей шее; он склонил голову, давая ему простор, пока пальцы гладили его грудь и живот, прослеживая оставленные водой следы; повернулся и нашел губы Майкрофта своими, чувствуя, как томительно колотится сердце: тот обнял его за шею, и он прислонился к стене, не разрывая поцелуя. Майкрофт целовал его нежно, но требовательно, и он запрещал себе отвечать с отчаянием — поцелуй был влажным и мокрым, и дорожки воды, стекая по их лицам, отдавали сладостью на губах и языке. Его истосковавшаяся душа, вначале не смея верить, теперь ликовала — он погладил Майкрофта по спине, прослеживая позвонки, и, огладив бедро, перенес пальцы ему на член, но оба они слишком наслаждались поцелуем, чтобы всерьез прерваться на что-то еще. Позже, все позже; он отвел руку в сторону и, выдавив на нее немного геля, обхватил их вставшие члены, чувствуя, как Майкрофт улыбается ему в губы, и ловя своими его тяжелый короткий вздох. Их поцелуй, вторя движению его руки, становился все требовательнее, и в какой-то момент Майкрофт застонал; Грег заручился этой поддержкой, намереваясь вырвать у него еще много подобных звуков, от которых мысли заволакивало туманом. Каждый раз они неизменно заставляли его потерять остатки рассудка — Майкрофт застонал снова; поменявшись местами, Грег толкнул его к стене и, медленно целуя мокрые дорожки, идущие вдоль его тела, опустился на колени. Один лишь взгляд — убедиться, что Майкрофт откинул голову, больно сжимая его плечи кончиками пальцев, — после чего, прижав его бедра к стене, он заглотил его полностью, расслабляя горло. Майкрофт отнял руку, шаря по стене в поисках переключателя, и в следующий миг струи воды по спине стали горячее, а воздух заволокло паром. Он был на гребаном седьмом небе, и подтверждения этому то и дело вырывались из его горла, превращая происходящее в самую пошлую сцену, какую только можно представить. Грег прервался и, перехватив член ладонью, занялся его яйцами, заставляя Майкрофта провести ладонями по лицу и соединить их перед глазами. Он кончил: громко и сильно, но не успел и опомниться, как был втянут в новый поцелуй поднявшимся на ноги Грегом. Он опустил руку вниз, но Грег отвел ее в сторону, не давая притронуться к себе, и Майкрофт застонал от протеста. Тогда он повернулся к стене и, изогнулся, отставив задницу и приближая Грега к себе рукой — он всегда был немного хитрее, чем требовали осмотрительность и приличия. Грег обнял его сзади, прислоняясь вставшим членом к ягодицам, и поцеловал в основание шеи, и тогда Майкрофт снова потерся об него, требовательно. Но Грег всегда был немного жестоким — больше, чем позволял здравый смысл и собственное возбуждение. Он отступил назад, впуская между ними холод, легший на кожу Майкрофта как порыв ледяного ветра — тот оглянулся через плечо и Грег, держа полотенце, поманил его к себе, отступая к двери. На выходе из ванной они столкнулись. Водитель засигналил в который раз, и на тумбочке, не прекращая, вибрировал телефон. Грег накинул на их головы полотенце, и какое-то время они стояли, целуясь под ним, и, пока он вытирал их тела, так и не смогли разорвать поцелуя. Майкрофт, делая вид, что собирается прекратить, шутливо отступал вглубь спальни, и Грег сам не понял, как оказался опрокинутым на постель. Когда он закрыл глаза, под ними вспыхивали и гасли звезды, и он вспомнил ту ночь, когда, лежа на промерзшей траве во дворе дома, смотрел на этих спутниц отчаяния, не думая и не ожидая, как все обернется в итоге. Сидя на одном колене, Грег все еще искал свой носок среди раскиданных на полу вещей, тогда как Майкрофт с тем, чтобы упаковать себя в трехслойную броню справлялся куда искуснее и быстрее. Когда он наконец отыскал последний предмет одежды и поднял голову, то увидел, что Холмс смотрит прямо на него в своем обычном облачении застегнутого на все пуговицы чиновника и даже больше — казалось, что сегодня под костюмом его затянули в джутовую смирительную рубашку — так прямо и горделиво тот возвышался посреди комнаты. — Нам нужно поговорить об этом? — поинтересовался он. — Не думаю… — ответил Грег, избегая встречаться с ним взглядом. — Не хочешь со мной разговаривать, — то ли спросил, то ли заключил Майкрофт, и, когда ответа не последовало, кивнул: — Ладно. — Я жду, что ты придешь в воскресение, — предупредил его Грег перед тем, как он ушел чистить зубы. Стоя у зеркала, с удивлением Майкрофт скорее услышал, чем понял, что Лестрад уже ушел — за окном, срываясь с места, взвизгнул автомобиль. На миг замерев, он продолжил водить щеткой по зубам, и на смену удивлению пришло томительное беспокойство, какое бывает, когда понимаешь, что, по мнению другого, сделал что-то не так. В отношениях с Лестрадом это чувство преследовало его постоянно, и он воспринимал такие моменты крайне болезненно. На практике это выливалось в последующее раздражение, которому он не отдавал отчета. Из-за того, что он не понимал людей так легко, как другие, и мог лишь полагаться на опыт наблюдения за их реакциями и соответствующие выводы, недопонимания с Лестрадом вызывали лишь еще большую досаду — каждый раз как щелчки по его неспособному отзываться на малейшие намеки и не считывающему сигналы мозгу. Стремительно сбежав со ступенек, он направился к ждущей его машине и, садясь, сразу же предупредил обескураженную помощницу: — Ни слова, — выплюнул самым угрожающим тоном, на случай, если та вздумает комментировать его завивающиеся волосы или Лестрада, который мог бы сослаться на утреннее дело к Холмсу, если бы не был в пижаме и если бы на его собственной правой щеке не красовался едва заметный, оставленный им ожог от щетины. Мысленно Антея шикнула на Лестрада, даже не зная, не оказал ли его приход медвежьей услуги — она хотела, чтобы мистер Холмс стал таким же, как прежде, но не могла не заметить, что прошло все не так уж гладко. Должно быть, она упустила, не заметила чего-то еще. Как ни крути, практически у любого плана имелся изъян, и в этом и заключалась жизнь, констатировала она и, оценив собственную мудрость, мысленно ретвитнула ее у себя в голове. Кто знает, возможно, позже, проанализировав ситуацию, она отредактирует ее и запостит в твиттер. Лестрад был такой смешной, когда хмуро прошагал мимо, даже не глядя в ее сторону сегодня утром. Честно сказать, она все еще была удивлена-не-удивлена, что между этими двоими могли быть какие-то романтические отношения. Удивлена, потому что босс казался совершенно правдоподобно далеким от этой сферы жизни. Вряд ли у кого-то в здравом уме когда-либо возникало хотя бы подобие мысли о том, что с ним возможно завести отношения, не будучи убитым еще на стадии флирта. Не удивлена, в свою очередь, потому что Лестрад был из категории тех, кто из природной отваги, граничащей с безумием, мог запросто отринуть подобные незначительные условности. Она покосилась на хмурого, обдумывающего что-то босса, на лбу которого завивалась все еще влажная прядь, что само по себе серьезно убавляло грозности его виду. Информации было в избытке и в то же время не хватало: возможно, позже стоило свериться с наблюдениями Салли Донован.