Ещё бы чуточку пожить

Я с самого начала понял, что моя жизнь мне не принадлежит. Хотя нет, в детстве всё было ещё более-менее. Ну, это смотря с чем сравнивать. Но ты-то, чел, моё детство не видел, только слышал мои рассказы и видел ту фотку в домике на дереве, где мы вместе. Я не сомневаюсь, что ты всё запоминал — и помнил ещё тщательнее, чем алгебру. Ты так внимательно меня слушал, что глаза блестели — оба! Я тебе за это охуеть как благодарен, чувак. Такого собеседника, как ты, ещё поискать. И знаешь, по-моему, это ты украл мою жизнь. Ворвался в неё, отговорившись: «Твоя мама сказала зайти…», и нагло воспользовался. А потом ушёл — и прихватил с собой всё, что у меня было. Потому что всё, что было — это ты. *** Впрочем, если брать что-то за точку отсчёта, то точно не твой ко мне первый визит. Всё началось гора-а-аздо раньше. Не говоря уже о том, что голоса я слышал с рождения. Сначала я раздолбал свой велик. Это не удивительно: тогда мы с Эш любили погонять наперегонки по загородной трассе. Ну я и не рассчитал. Влетел в столб по касательной, к счастью, успел спрыгнуть, чуть горлом на руль не напоролся, дебил. Естественно, машина моя — в хлам, я — на домашнем аресте и ве-е-есь в зелёнке. Ну, это ещё можно вытерпеть, хотя голос мне говорил, что это пиздец полный, и нового велика не купят. Ну да, не купили. Но хоть отец не отшлёпал, как обычно, уф… Но знаешь… Лучше бы отшлёпал. Потому что дурь из меня выходить не желала категорически. Я стащил петарды. Такие яркие, гладкие и пахнущие порохом. Ну, не удержался! Не дождался взрослых и, вот же придурок, запустил на заднем дворе. Первая полетела вверх, взорвалась там красиво. Я уверовал в свои силы, а тут ещё и в башке тихо — притаились, черти. Ну я и… пульнул в окно Гиббсон. Нечаянно! Ор такой поднялся, что я сразу же струсил и упрыгал в домик. Оказалось, миссис жива. Да, прикинь, она тогда не старуха была, а ещё миссис. Хотя с её внешностью… Ладно, не это важно. Пришиб я её кролика. Не помню, чтобы она так пылала любовью к этому куску меха с глазами, но верещала Гиббсон так, что у меня чуть уши из ушей не вылетели. Пришлось потом в полиции посидеть за мелкое хулиганство. Дурнопахнущая история. А потом… Потом случилось самое гадкое. И всё сразу. Не за одну неделю, как истории с великом и петардами. А буквально за пару дней. Я уж думал, что пронесло. Вернулся домой радостный, как чёрт, но долго не мог поднять глаза. А когда это сделал, то увидел, что родаки на меня не злятся. Мама со спокойной улыбкой поглаживала живот — уже довольно заметный, а отец — усы. Дома стоял запах герани, яблочного пирога и масляной краски — это внушало спокойствие. Сразу камень с плеч рухнул. Тогда я ещё не понимал, что он — надгробный. На следующий день отец пропал. Совсем. Ни в больницах, ни в моргах, ни у друзей-знакомых его не нашлось. Всё на месте, словно отец испарился. Это стало последним ударом для всех. Мама, потеряв ребёнка — это могла бы быть моя сестрёнка — потеряла и дар речи. Буквально. Она несколько месяцев вообще не разговаривала ни с кем. Поэтому мне пришлось переживать это всё в немой тишине. Конечно, мама плакала. Много. Осунулась в считанные дни, заболела. Я её старался поддержать, конечно, но она была словно потерянная. Лишь вернувшись на работу, мама смогла исправить что-то в себе. А через год впервые улыбнулась, я помню. И потихоньку начала светиться, наполняться теплом и отдавать его мне. Словно нашла силы откинуть свои проблемы и заняться проблемами других. Но это было потом. А пока я проводил лето в домике. Не один, правда, — со мной была Эш. *** Мы познакомились, когда ко мне приехала бабушка и затаскала со своими фотографиями. Она жесть как любит фоткаться, а ещё обниматься и печь булочки-устрицы с маком. Я не то что бы в восторге от мака, но мне нравится, хотя он между брекетами застревал, просто фе! И вот она таскала меня по паркам, по саду, по дому — и просила кого-нибудь нас сфотать. Классно, у меня потом много фоток осталось, я как-то даже тебе показывал. Ну, ту самую, где я в кепке, такой мрачный. Ты, вроде, так сказал. Да, именно так. Мрачный. На самом деле меня совсем мелким пугали, что бабушка приедет и в наказание заставит меня съесть гору булочек — просто я тогда плохо ел. Но я ничего страшного именно в бабушке не видел. Лицо даже доброе, а сама она толстая, а толстые люди обычно добрые, потому что сытые. Это папа так сказал. А я это пересказал бабушке. Она рассмеялась. Да, действительно добрая. Что-то я слишком углубился в воспоминания. В общем, в парке бегала маленькая Эшли с новым фотиком. И бабушка по приколу попросила её нас сфоткать. И вышло классно, она сама так сказала, хотя не любит такие выражения. И ещё она позвала Эш на чай с маковыми устрицами. Ну, вот так мы и подружились. Типа того. Я любил рисовать. Когда отец садился за мольберт, я крутился рядом, и тогда он начал мне показывать основы. Рисовал он круто. Я когда вырос — понял. Да и мелким тоже любил его картины. Ну и сам что-то вазюкал, учителя восхищались, просили меня рисовать плакаты в столовку. Кэмпбелл не так круто рисует, если быть честным, но она тоже неплоха в этом деле. Плакаты мы рисовали вдвоём. Тогда мы сидели в домике, вдыхали запах цветов, собранных маме по дороге и, положив блокнот на колени, смотрели вокруг, думая, что бы зарисовать. Вернее, это она думала о рисунках, а я о ней. Я был достаточно маленьким, чтобы только-только врубаться в тему любви. Типа, мама постоянно крутила по телеку какие-то мелодрамы, иногда тихонько плакала над ними, а я прост поглядывал. И задумался: а не испытываю ли я что-то похожее к Эш? Но как потом оказалось, влюбляться в каждую и каждого встречных это не круто. Поэтому наша с ней любовь кончилась уже в моей голове. Зато Эшли была мне прекрасным другом. Не похожая на звёздочек класса с огромными ногтями и толпой фанатов, она любила ту же жесть, что и я: лазать по крышам, ловить крыс и проделывать всякие классические штуки. На моей памяти она плакала ну очень редко, даже реже, чем я. А я это проделывал раз… Ладно, не важно. Короче, Кэмпбелл — прекрасный друг. Даже дружбан. А ещё она постоянно всё фоткала, чтобы потом зарисовать, но зарисовать забывала. От неё всегда пахло травяным шампунем (волосы у неё длиннющие!), закатами и фотиком. В тот день мы вдвоём сидели в домике. Казалось, с уходом отца опустел весь мир, и воцарилась тишина. Солнце погасло, чтобы добавить нам депрессивной атмосферы в этот и так мрачный день. Да, снова это слово — «мрачный». Тогда голоса в моей голове совсем вызверились и почти без перебоя рекомендовали всякую хрень. Ну, я думаю, ты меня понимаешь, чувак. Я тебе рассказывал. Незадолго до. Было тоскливо. Так сильно, что выть хотелось. В домике темнело, как и на улице, пахло чем-то солёным и горьким. А, да, это я разревелся. Как хорошо, что ты не смеялся надо мной за это. Никогда. Чёрт, я тебе очень признателен, чел. Эш обняла меня, и мы немного посидели в этой горько-солёной тишине. А потом потихоньку разговорились, хотя мне говорить не хотелось. Если б я мог купить транслятор, который передаёт мысли прямо в голову, я бы всё отдал за него. А так и говорить, и двигаться — ничего не хотелось. Кажется, я даже ночевать хотел в домике, но вообще заметил, что уже утро. Эшли всю ночь провела со мной. И знаешь, если б её не было тогда, я б точно свихнулся. Кэмпбелл нас всегда спасает, хах, правда же? Жаль, что на суде не помогло, но винить её в этом точно не стоит. Она и так ходила сама не своя. Особенно когда сожгла домик. Что-то совсем мрачное пошло… Давай перескочим этот момент. Как и все другие, не такие важные, такие скучные… И вернёмся к тому, где ты только к нам заселился.