чего я хочу?

      Скрежещущий хлопок двери.       Грозный незамедлительный топот.       Грохот от удара тела о стену.       Звон бьющегося телефона.       И свинцовое громкое молчание, нарушаемое лишь твоим напряжённым дыханием.       В воздухе пахнет железом, запах которого уже давно въелся в носовые пазухи. И даже перед глазами всё словно наливается им, скрывая ненавистное разгневанное лицо за красной дымкой. Или это слёзы? Неосторожное прикосновение к щеке, болезненно давящее, направленное в сторону, даёт понять, что моя догадка — явь. Каждая секунда происходящего сейчас — явь. Следующим подтверждением становится боль в солнечном сплетении. А после плевок прямо в лицо.       Когда это прекратится?

Раз за разом. Изо дня в день. Снова и снова.

К о г д а э т о п р е к р а т и т с я ?       Мы оба не знаем, мы оба не верим, мы оба виноваты, мы оба причиняем друг другу боль. Я — своими точными фразами, а ты — огрубевшими от постоянных перепалок кулаками. Совсем как ребёнок, не в силах ответить иначе. Для чего мы цепляемся за эти сессии боли, как утопающие посреди океана? Всё это уже давно обречено на провал, с самого начала.

И сегодня всё закончится.       «Ночной бар на седьмом авеню. Сегодня, в десять часов после полудня.» Время отправления — шесть часов и двенадцать минут утра.       В шесть семнадцать ты ответил на мой сухой набор букв такое же сухое «ок». Две буквы. Всего лишь две буквы, но сколько в них безнадёжности, неминуемости и зависимости. Наверняка ты мялся слишком долго, перед тем как пальцами, заледеневшими от прошибающих внутренности волн, отправить мне ответное сообщение. И ты угнетал стены своей обшарпанной квартиры вопросами, пускай и знал на каждый из них точный и предсказуемый ответ — этот вечер для тебя будет роковым. Мне же хотелось улыбаться. Нет, я должен был. Но вместо радости я ощущал только колющую боль в горле. Я догадывался, что сегодня вечером мне предстоит ощутить её вновь, в последний раз.       Ноктюрн Шопена в исполнении Дэвида Гаррета отчаянной трелью скрипки заливал ванную. Я погрузился глубоко под воду. Она была заполнена цветами, молоком и порошковым красителем из "бомбочки". Наблюдая сквозь белёсую воду пурпурные синяки на коленях, я вспоминал, как тебе нравилось лавандовое молоко. Ты полюбил пить его перед сном только из-за меня, ведь это я оставлял его на прикроватной тумбочке, пока мы ещё мимикрировали под счастливую парочку. Говорят, люди чувствуют боль, когда их пути расходятся, но сейчас я чувствую только сожаление и ненависть к нам. Сожаление за всё свершённое с того самого момента, как я впервые вскипятил для тебя молоко с бутонами лаванды. Я слишком поздно почувствовал гниль в яблоке, а когда всё-таки почувствовал — не предпринял ни единой попытки отбросить его. Яд из яблока проник в мою брюшную полость и разлился куда дальше, а яд из моих клыков — в мякоть яблока. Ты не знал, как причинить мне настоящую боль, поэтому бил до тех пор, пока мой взгляд не становился отрешённым. Но я никогда не смотрел на тебя так. Я не давал понять тебе ни одной своей мысли, поэтому ты вечно чувствовал себя ребёнком. Правда, непонятная мне и горькая: я виню только себя, а ненавижу нас двоих, и моя ненависть к тебе преображает вину в гипертрофированный сгусток чувств.

***

      «Я буду через десять минут.» Время отправления — двадцать один час пятьдесят восемь минут.       Как только я вижу это сообщение, меня сковывает судорога. Пять коктейлей, выпитых залпом с каким-то белобрысым мальчиком, непреодолимо рвутся наружу. Чьи-то руки приобнимают меня, хватают за щёки, принуждают посмотреть в глаза. Наваждение отпускает, и передо мной предстаёт тот самый светловолосый мальчишка. Сквозь гул суетных разговоров я с трудом различаю слова мнимого беспокойства. Мы знакомы от силы десять минут, а ты уже делаешь вид, что мы купили домик во Флориде, завели собаку и ждём второго ребёнка. Но я только смеюсь в ответ, притягиваю этого невинного зайчика ближе и шепчу ему на ушко несколько словечек, каждым новом звуком вгоняя в багрянец. Я предлагаю ему отсосать. Полный смущения он вскакивает из-за барной стойки, приобнимает мою руку и тащит в сторону сортира. Клишированнее и быть не может. Попутно я набираю сообщение: «в туалете, мне хуёво» и усмехаюсь.       Дурман алкоголя отпускает меня только тогда, когда я вижу милое светлое личико на уровне своего пояса в полумраке. Прямо у раковин. Готов поспорить, я сделал это там намеренно, чтобы о н увидел это как можно быстрее, чтобы понял, насколько я дрянной, чтобы перестал цепляться. Мне не было приятно, у меня даже не стоял несмотря на все старания наивного кролика, чьи аккуратные губки сейчас против болезненных ощущений обхватывали мой член у самого основания, но моя рука по инерции поглаживала светлую макушку, где бы так уместно светился нимб. Зайчонок, не продержавшись и пяти минут, измазавшись в слезах, оторвался от минета и простонал на выдохе.       — Не могу больше.. больно... — донёсся до моих ушей лепет самого что ни на есть ребёнка. Эти слова обожгли меня. Разве я не говорил точь в точь так же, когда о н трахал меня в девственный рот, как шлюху? Не по своей воле, но мне довелось делать это впервые, а он безразлично наматывал мои волосы на кулак, стремился разорвать глотку, стереть в кровь уголки губ. Он думал только о своём удовольствии, как и я сейчас: я просто использовал ни в чём не повинного мальчика, чтобы вызвать прилив чужих эмоций. Эмоций того, кого я ненавижу.       Я погладил парнишку по щеке холодными пальцами, нежно-нежно, совсем не так, как я привык ласкать партнёров во время секса, и отвёл взгляд, с болью.       — Агнесс, ты умница, у тебя хорошо получается. Поцелуй меня, малыш, — бездумно, совсем бездумно проговариваю я в воздух. И он послушно, наказывая меня такой схожестью, приподнимается на дрожащих ногах и по-ангельски неумело касается моих губ своими. В моей голове слишком пустынно, чтобы я помышлял о своих или чужих чувствах. Захваченный странной манией, я алкогольным перегаром выдыхаю ему в рот настолько горячо, что пухлые губки подрагивают.       — Возьми мой член в руку, пока я не разложил тебя прямо здесь, — хочется смеяться от собственной грязи. Я никогда не был таким пошлым и дешёвым, я же не порномальчик, а сейчас..       Через минуту о н распахнул дверь, сжимая в руке стеклянную бутылку минеральной воды. А после... Звон стекла, испуганные всхлипы, мой нервный и уставший взгляд, его неудержимая ярость. Так очевидно.       И вот мы стоим у стены в моей квартире. Близ ног валяется вдребезги разбитый смартфон, где как знамение застыло последнее сообщение от абонента под наименованием «...». Он пытается дышать размеренно, но я буквально слышу каждый учащённый удар сердца. Его рука на моей щеке до скулежа сжимает кожу — наверняка останутся синяки, но это уже неважно. Ничего больше неважно. Это последнее, что мы сделаем вместе, и я сам предпочёл растянуть наши последние часы, наделив их присущей нам тяжестью. Я ещё никогда не плакал перед ним так, как плачу сейчас. Искренне. Я глухо надрываюсь, и это напоминает жалкий хрип ободранной кошки, совершающей последние вдохи перед смертью на обочине. Слёзы катятся сами по себе, мозг работает сам по себе, сердце — само по себе. А я, как всего лишь ничтожная деталь конструкции в этом теле, теряюсь где-то глубоко. Я не хочу ничего слышать и видеть, я хочу просто уснуть и забыть сегодняшний день, как дурной кошмар.       — Барашек, — я первый нарушаю свинцовое затишье. Звучит прозвище, которым я окрестил его в самый первый день знакомства, лишь увидев эти чёрные кудри. А звучит... Совсем не так, как в первый день. — Отвези меня домой, пожалуйста.       Безрассудный. Я как в бреду. Он сжимает мою шею, совершенно не зная, что сказать, не прерывает свой идиотский бойкот, прячет обжигающие слёзы внутри и бессильно разжимает ладонь. А я уже даже не заливаюсь кашлем. Он больше ничего не может сделать. Это конец.       — Ты ведь уже знаешь. Но всё не должно заканчиваться так. Это, понимаешь ли, просто не поэтично, — я смеюсь, глотаю слёзы, издевательски ухмыляюсь. В ответ на мою ухмылку в его глазах тихо мелькает трепет. — Давай вложим остатки наших чувств в сегодняшнюю ночь. Нежно, с фальшивой, — в горле саднит, — любовью, чтобы как в книгах, в последний раз по-особенному. Делай со мной что хочешь, только как с возлюбленным. А потом... — он не даёт мне сказать то, чего никто из нас слышать не хочет. Последнее, что я вижу, прежде чем упасть лицом в кровать, — его мокрые глаза.       В сладостной агонии раскалённых эмоций он срывает с меня футболку, не давая и слова сказать против его страсти. Сильные, но такие растерянные руки хватаются за мой торс, приятно царапают талию, с жадностью пересчитывают рёбра, где ещё виднеются бледные синяки, а после, пробираясь от краёв искусанной груди к соскам, необычайно нежно обхватывают их. С каждым чёртовым касанием мои вздохи становятся громче, и ещё громче, когда он с этой садистской нежностью пальцем обводит синяки, укусы, шрамы на лопатках. Он резко берёт меня за талию двумя широкими ладонями и притягивает таз к своему паху. В моих пальцах сбираются складки белой простыни. Я чувствую его возбуждение сквозь тонкую ткань джинс, и ему не составляет труда понять, насколько возбуждён я, по этим кошачьим изгибам. Я вскрикиваю от ощущения чего-то несносно горячего на своей коже. Но это не пепел сигареты, не воск, не кипяток, это его влажные губы. Я приподнимаюсь на локтях и поддаюсь назад, ухватываю с его уст рваный выдох, и он прикусывает тонкую кожу на пояснице, оттягивая её. Распалённый желанием в каждой клетке своего тела, я расстёгиваю пуговицы брюк и умоляю его быть быстрее. Не нужно долго упрашивать: скинув с меня остатки одежды, он освобождается от неё сам. Я переворачиваюсь на горящую огнём спину и завороженно смотрю на эти чёрные кудри. Стоит ему только приблизиться ко мне, как я с вожделением касаюсь его шеи, сперва услаждая поцелуями, а после впиваясь до пунцовых следов, жадно, пылко, безудержно.       Я хочу его.       Ощущаю его руки на своих ягодицах, остервенело сжимающие их, отчего мешкаюсь. Нагло пользуясь замешательством, он прибивает мои запястья по сторонам и ведёт дорожку из поцелуев прямо к паху. Из безвольно раскрытого рта доносится очередной хрип вперемешку со стоном. Всё моё тело дрожит и трепещет, ожидая продолжения, проявления его благосклонности и нежности, но он всего-навсего со смешком отрывается от плоти и тычет двумя пальцами в мои сомкнутые губы, приказывая раскрыть их. Я послушно открываю рот, целую кончики пальцев и беру их глубже, обволакивая жаром и влагой. Язычком провожу между них, дотрагиваюсь костяшки и слегка прикусываю, отчего он напирает ещё сильнее, принуждая давиться. Его свободная рука сжимает мой подбородок, глаза не сходят с моих губ, а пальцы самостоятельно совершают поступательные движения. И вот они долгожданно толкаются в сжатое колечко мышц, уже давно податливое для его рук. Он быстро нащупывает простату, но нарочито не касается её, нещадно разводя пальцы внутри. Я с мольбой в голосе упрашиваю его не медлить, но он с тираническим упоением ограничивается пальцами, отчего я дёргаюсь, весь вздрагиваю, изгибаюсь.       — Скажи это, — слышу дьявольский шёпот. — Чего ты хочешь?       Чего я хочу..?       — Я хочу, чтобы ты выебал меня, — закрывая от стыда лицо ладонью прошу я, утаивая куда более сокровенное, нетерпеливо стараюсь свести колени, но он не даёт сделать это, своей ногой давя между бёдер, вырывая из меня скулёж. Щёки несносно горят, как горит каждый сантиметр кожи, который он посмел опалить. Пальцы, бывшие до сих пор во мне, продвигаются чуть в сторону, пока не задевают заветную точку. Я чуть ли не задыхаюсь.       — Как?       Плевать. Мне слишком жарко, давай просто покончим с этим.       — На всех плоских поверхностях в этой комнате. Чтобы завтра я не смог сесть.       Он слишком послушный. Ожесточённо переворачивает меня обратно на живот, вдавливает в постель, хватает из тумбочки лубрикант, с хлюпаньем выливает немалую часть в ложбинку меж ягодиц, размазывает вязкую жидкость по всей длине члена. Я свожу бёдра от ощущения прохладных липких струек, стекающих по коже, тянусь пальцами к анусу, собираясь разнести смазку равномерно, но все мои попытки облегчить себе жизнь прерывает его тяжёлая рука. Я глухо всхлипываю от череды жёстких, грубых, безжалостных шлепков по ягодицам, от которых светлая кожа тут же наливается красным, сохраняя отпечатки ладони. Он не даёт и секунды расслабиться, мнёт упругий зад, царапает его короткими ногтями, а после бесцеремонно приставляет ко входу головку. От ощущения настолько крупного органа, и в сравнение не идущего с пальцами, я испуганно напрягаю плечи. Свист, шлепок.       — Ну-ну, не переживай, нам ведь предстоит ещё целая ночь впереди. Расслабься, малыш, — говорит нежно, но хочет разбить мне ебало, сдерживается. Он ведь, блять, послушный. — Как думаешь, сколько оргазмов ты сможешь вынести в сознании? — я чувствую, как он раздвигает мои ягодицы и надавливает членом на колечко, с нажимом потираясь о него. — А ты, оказывается нежный. Держишь у себя смазку с обезболивающим эффектом. Я тоже постараюсь быть нежным с такой блядью как ты.       Рывок. Невыносимое жжение внутри, охватывающее весь низ живота, безмолвный вскрик. Вот и вся твоя нежность. С первого толчка вошёл так глубоко, что даже я сквозь слёзы услышал шлепок яиц о зад. Но больше не двигаешься, даёшь привыкнуть к размеру, ласкаешь истерзанный торс. Как великодушно. Я, стараясь растянуть время, чтобы боль отступила, медленно разворачиваюсь и целую тебя в уголок губ, но ты всегда хочешь большего. Кусаешь, зализываешь, пошло посасываешь нижнюю губу. И, поражая меня, ласково собираешь языком слёзы, носом тычешься в сгиб шеи, вдыхаешь приевшийся запах. Я аккуратно двигаю бёдрами вперёд, беспомощно приоткрывая рот от захлёстывающих ощущений, и сжимаюсь внутри. Всё ещё больно, но ты впервые пытаешься это исправить. Двигаешься сперва нежно, боясь сломать, но постепенно наращиваешь темп. Внизу живота непривычно тянет. С губ бесконтрольно срываются жаркие стоны. Ты берёшь меня рукой за волосы, я сжимаюсь ещё сильнее, ты удовлетворённо рычишь и вколачиваешься в моё тело, в то же время блуждаешь по нему руками, стремясь доставить удовольствие. Я теряюсь в водовороте таких несносных жарких чувств. Хочется кричать, и я позволяю себе такую оплошность.       Звонкая пощёчина, звонкий шлепок, звонкий вскрик. Становится так тяжко и так шумно.       На столе. Всё ещё держишь меня за волосы и не можешь посмотреть в глаза. Надеюсь, ты не плачешь.       На тумбочке. Разбилась рамка с нашим совместным фото. Слишком хорошо, чтобы не кричать от удовольствия.       Прямо у окна, напротив чужих балконов. Я уже не чувствую ног.       В душе, прижав меня к зеркалу лицом. Совершаешь последние рывки, весь покрытый потом. По моему телу сплошь и рядом разбросаны укусы, засосы, свежие синяки. Стоны звучат слишком громко, и я даже не пытаюсь сдерживаться. Стыдно будет смотреть соседям в глаза. Вижу каждую эмоцию на твоём лице в отражении, пока ты выходишь практически до конца и в зверином темпе входишь на всю длину. Звуки хлюпающие, ласкают твой слух. Сфинктер всё ещё плотно сжат, несмотря на то, что это уже четвёртый раз. У меня на лбу выступает испарина.       Мы молча лежим на кровати, отвернувшись друг от друга. Внутри до сих пор тепло, мокро и неприятно. Ненавижу, когда ты кончаешь внутрь, но ты любишь делать это, словно я твоя собственность. Силы исчезли из каждой клеточки тела, не выходит даже двинуть пальцем. Правда, то и не нужно.       Уже светает. Рассветные полоски света, просачиваясь сквозь жалюзи, падают на наши нагие тела. За окном слышен еле различимый щебет птиц.       Мы не можем заснуть, ведь между нами слишком много недосказанностей. Внутри нет прежнего пожара, этой бури, тех эмоций. Они просто закончились. Сказать... совсем нечего. Но я привык говорить первым, поэтому я снова сделаю это. В последний раз.

Три слова.       Я, наконец, слышу твой плач. Хочется выкинуть эту серую мышцу из грудной клетки и растоптать.       На следующее утро ты исчезаешь. Теперь насовсем.

***

      Чего я хочу..?