19 Days (One Day)

Солнце светит так ярко, что это кажется ебучей насмешкой. Я щурюсь на него, приставив ладонь ко лбу козырьком, и почему-то так просто могу увидеть сейчас твой ехидный оскал. Закрываю глаза. И на какую-то долю секунды ты снова со мной. Но потом я их открываю – и тебя нет. Нет. Нет. И мне хочется на всю следующую сраную вечность застыть так, с закрытыми глазами. Но это же все равно не поможет. Нихуя уже не поможет. Я опускаюсь на колени. На землю. Боль в грудине колышется обманчиво спокойным морем, и я загоняю ее в клетку из четырех бетонных стен, запираю на тысячу замков. Знаю, что надолго это не поможет. Боль разъедает любые гребаные стены и легко срывает любые замки. У боли нет срока годности. Помнишь, да? Говорят, время лечит. Сколько времени должно пройти, чтобы исцелиться от тебя? Месяц? Год? Целая жизнь? Не думаю, что даже блядской вечности будет достаточно. Ты же упрямый, въедливый ублюдок, ты так просто свое место жительства не оставишь. Пиздец в том, что с некоторых пор твоим ебучим местом ебучего жительства стал я. Время лечит – и это самая большая срань, которую я слышал в своей жизни. Но знаешь, в чем основная проблема? Я и не хочу от тебя исцеляться. Засовываю руку в карман и нащупываю знакомую пачку сигарет. Та самая, выпавшая из куртки, которую я нес тебе. Если бы ты просто надел ебаную куртку. Если бы ты просто засунул руку в карман… У несчастных случаев есть один существенный недостаток – некого винить. И мстить тоже некому. Я не могу предъявить обвинения сраной пачке сраных сигарет. Достаю. Привычно игнорирую собственные отпечатки. Красное на белом. Открываю. Вижу, что осталось всего две. Охуенное совпадение, а? Смешно. Вытаскиваю одну из них и прикуриваю, размывая сизым дымом идеальность ясного голубого неба. Размазываю по этому небу грязь, налипшую на мои внутренности, и делаю его серым, как твои пустые глаза. Такие, какими я видел их в последний раз. И какими не хочу помнить. Но человеческая память – та еще сука, так что помнить я буду. Буду, блядь. Ты продолжаешь молчать. А я не думаю, что когда-нибудь перестану с тобой говорить – не думаю, что перестану ждать ответа. Очередная горсть пепла опадает на землю, и с каждой из них боль внутри меня разрастается и ширится, становится тяжелее на тонну. Спустя секунду – еще на одну. И еще. Знаешь, я почти скучаю по пустоте. Да. Ты прав. Я вру. Иногда я бываю пиздаболом похлеще тебя. И иногда мне не нужно тебя слышать, чтобы знать, что ты ответил бы мне. Хотя, наверное, никогда не нужно. Ты говорил, что я знаю тебя лучше, чем ты сам, и впервые я думаю, что, может быть, ты прав. Был прав. Перестану я когда-нибудь сам себя исправлять? Смогу привыкнуть к тому, что ты – прошлое, научусь относиться к тебе, как к прошлому? Не думаю. Не смогу, блядь. Не захочу. Огонь сжирает сигарету, подбираясь к фильтру – и сжирает что-то внутри меня. Боль уже подступает к глотке и скоро сорвет предохранители. Слишком быстро. Слишком медленно. С тобой всегда было так – на ебучих контрастах. А мне нравилось. Я никогда не говорил, конечно – но нравилось. С тобой мне нравилось все. С тобой мне хотелось всего. Теперь я не хочу ничего. И все-таки – я здесь. Над землей. А ты там, под ней. И как бы пиздецки я ни хотел туда, к тебе – я остаюсь здесь. Ты бы не простил меня, если бы я отправился следом, да? Я тебя точно не простил бы, поменяйся мы местами. Никогда, нахрен, не простил. Хотя есть часть меня, которая пошла бы на все, буквально, блядь, на все, чтобы поменяться. Чтобы ты, сволочь, жил. Вот только есть и другая часть, которая понимает: если ты – от меня, во мне, за меня, хотя бы на тысячную долю так же оглушительно, неебически сильно, как и я – от тебя… То нет. Нет, блядь. Я бы не заставил тебя проходить через тот же ебучий ад, через который прохожу сам. Когда – без тебя. Без тебя. Без тебя, мать твою. Последняя горсть пепла летит на землю, а я тушу окурок пальцами. Не больно. Внешняя боль легко глушится тем, что внутри. Удобно, а? Нихрена не удобно, ты прав. Часть меня надеется, что на пальцах останется шрам. Внутри ты оставил их так пиздецки много, что они наползают друг на друга, глубокие, рваные, навеки кровоточащие – один снаружи не помешал бы. Для ебучей коллекции. Я засовываю окурок в карман, и наклоняюсь ниже. Ниже. Меня тянет туда, вниз – магнитом. Но я все еще здесь. А ты – все еще там. Утыкаюсь лбом в землю и крепко зажмуриваю глаза, до жжения под веками. Шепчу сбивчиво, хрипло: – Дождись меня, придурок, – голос срывается, и я сглатываю лезвие поперек глотки, сглатываю боль, себя сглатываю, чтобы не вывернуться к хуям наизнанку. Заканчиваю. – Мне еще нужно рассказать, как сильно я тебя ненавижу. Потом я поднимаюсь и резко разворачиваюсь, чтобы уйти, а взгляд тут же выхватывает знакомый силуэт. Он стоит… Чэн. Чэн стоит, привалившись к машине, сложив руки на груди, и ждет. Терпеливый. По-псиному преданный. Не думаю, что когда-нибудь перестану видеть в нем тебя. Не думаю, что гребаное разрушенное нутро когда-нибудь перестанет нуждаться в том, чтобы видеть в нем тебя – но я пытаюсь. Я пытаюсь, блядь. Хотя бы это я ему должен. Тебе должен. Я слишком, слишком, нахрен, хорошо знаю, что не смогу научиться существовать ради себя – без тебя. Но я мог бы попробовать – ради кого-то другого. Звучит, как охуенный план, а? Заебал критиковать. Другого у меня все равно нет. Замираю на секунду и запрокидываю голову, проводя ладонью по ежику коротко стриженных волос. Засовывая руки в карманы твоей куртки. Солнце все еще ебашит прямыми лучами прямо мне по сетчатке, но ты не скалишься больше ехидно. Ты улыбаешься мягко. Ласково. Грустно. До першения в глотке понимающе. А я привычно задыхаюсь, но – чуть меньше, на одну ебаную миллионную меньше, чем раньше. За моей спиной, там, на земле, остается лежать пачка с одной-единственной сигаретой. Для тебя. На твоей могиле. Я не даю себе обернуться. Целой жизни будет недостаточно, чтобы исцелиться от тебя. Но девятнадцати дней оказывается достаточно, чтобы сделать шаг вперед. Глупо надеясь, что однажды. Однажды. Дорога, по которой я иду приведет меня к тебе.