Я здесь ради вас

25 декабря 1825 года —Трубецкой! Я бесконечно счастлив, что вы пришли, что будете со мной — улыбаясь, проговорил поэт. — Вот она — революция! —Я здесь не ради революции, а ради вас. Уходите с площади, пока у вас на шее петля не завязалась, точно как у французов. — Трубецкой медленно перешел на злой шепот, подходя к поэту. —Нет, — Рылеев произносит это неожиданно серьезно. Радость того, что князь разделит с ним его победу, пропала. Мужчина смотрит в глаза и продолжает — Да, вы считаете меня безумным, но безумцы меняют мир! Другого такого шанса у нас не будет и плевать мне на смерть, я ее не боюсь. Мое сердце было и останется с народом! — Рылеев хорохорился, пытался доказать что-то. Но видимо и сам не понимал, что именно. Доказать, что сможет и без поддержки Трубецкого? Доказать, что он больше чем просто поэт и журналист? Но для князя он всегда был великим, без его идей, без революции. — Бога ради, народ даже не думает о конституции! Вас не будут благодарить, все вы будете вынуждены погибнуть как преступники! Кондратий Федорович, не заставляйте меня, я не смогу видеть вас в числе висельников и знать, что не спас. Моя душа сгинет в ту же секунду, как затянут петлю на вашей шее.       Поэт смотрит в такие родные черты лица, словно стараясь запомнить, а Трубецкому, заметившему блуждающий взгляд Рылеева, становится невыносимо больно, он поднимает глаза вверх, видит пасмурное небо Петербурга и думает лишь о том, что его оставляют одного, что его так легко променяли на безумную идею.       Есть ли у Кондратия хоть одна причина не верить князю? Даже если и есть, то желание бросить все гораздо сильнее. Нет, он не струсил. Он остался без своей поддержки, без человека, с которым чувствовал себя поистине великим. И пошел на площадь писатель лишь чтобы почувствовать себя живым, значимым.       Не это ли главное для поэта — оставить след в истории? После слов князя он и не думал продолжать. Кому нужна память и слава, если твоя родная душа возненавидит тебя? Да и как он мог остаться, обрекая семью на верную гибель и преследования. Как он мог заставить мучиться своего друга, своего человека — Сергея Петровича Трубецкого.       Они не виделись и не говорили с 18 числа. Полковник знал о планах декабристов и знал, что ни черта у них не получится. Рылеев с каждым днем все больше сомневался в планах на захват власти, понял, что перегорел к перевороту с того момента, как они с Трубецким сошлись. Пусть и тайно, но были друг у друга и их чувства гораздо важнее, чем народ.       —Кондратий, оглядись вокруг, вы почти проиграли. Поверь мне, я хочу лучшего. Поэт срывается и быстрым шагом направляется к дому Трубецких.       Спустя время за ними приходят. Восстание потерпело поражение, приказ императора — всех доставить к нему на допрос. 1826 год —Что же вы, полковник, бросили своих друзей? Струсили или одумались? — император спокойным голосом расспрашивал каждого. Трубецкого позвали последним, после Кондратия Федоровича. — Да и господина Рылеева за собой повели. Решили спасти? —Я лишь хотел разговора с вами и я его получил. Не так как планировал, но получил. А господин Рылеев сам согласился уйти, его нежная натура не выдержала жестокости убийства. — Трубецкой выдумывал причины оправдать любимого на ходу. —Не уж то, не выдержала? Вы сами понимаете, что наказание зачинщикам восстания будет жестокое. Да, спасать близкого друга похвально, но он был главным в своем обществе. Даже принимая тот факт, что он отсутствовал на поле битвы, не спасет его от казни. Вас же остальные описали как неактивного участника собраний, поэтому наказание будет другое. Это все, что я хотел вам сказать. — Император встал и удалился из комнаты.       Трубецкой еле стоял на ногах после услышанного. В ушах звенело, ноги стали ватные. Он не смог спасти? Нужно было вычеркнуть имя Рылеева отовсюду, почему князь не додумался? Внутри все медленно ломалось, его довели до камеры, где он, сокрушаясь в рыданиях, пытался объясниться с Рылеевым.       Поэт, еще в квартире полковника, в день восстания, знал, что выйти сухим из воды у него не выйдет. Он написал все эти чертовы уставы, правила, требования. Везде его имя, все знают, что именно Кондратий был главным.       Попытки успокоить Сергея Петровича были тщетны, он приобнял Трубецкого, читал стихи, говорил о любви и целовал лицо князя.       —Я не смог тебя уберечь. Не смог, понимаешь? — заплаканные, красные глаза болезненно смотрели в самую глубь поэта. —Милый друг, вы подарили мне счастливые месяцы. Они будут греть мне душу до самой смерти. Так вышло, что она будет совсем скоро. Но вы останетесь жить, любовь моя, я буду с вами, не забывайте о моих стихах и глупых идеях.       Рылееву казалось что сотни кинжалов пронзают его сердце, душу, когда он говорил эти слова. Вот так, сидя на холодном полу в тюремной камере, заканчивалась их история.       За стеной Муравьев-Апостол пытался успокоить молодого Бестужева-Рюмина. Страшно было всем.       —Вы здесь ради меня, правильно? Пусть это будет наша фраза и я благодарю господа за вас. Если вы молились о моих планах, то я молился лишь за ваше здоровье. — Рылеев перебирал пальцами кудри князя. —Я здесь ради вас, всегда был только ради вас. — единственное что смог сказать Сергей за последние часы. Он взял одну руку поэта и поцеловал. — Коль у нас есть фраза, пусть будет и жест. — шепотом произнес князь, целуя ладони писателя еще несколько раз.