Я здесь ради вас

      После их разговора в Феврале они долгое время смущались, стоило только им появится рядом. Но, взяв себя в руки, Трубецкой поздним вечером пришел в дом к Рылеевым с уверенностью в своих чувствах и явной готовностью о них говорить. Только вся его напыщенность куда-то улетучилась, стоило ему только зайти в ту самую комнату.       —Сергей Петрович, снова вы молчите… — мягко улыбаясь, спросил писатель. — Расскажите, что вас тревожит? — неожиданно быстро, Трубецкой оказывается рядом с Рылеевым, который смотрит так преданно, что князь даже не может понять, по-настоящему ли это происходит? Не найдя слов, чтобы ответить, полковник прижимается устами к виску и притягивает двумя руками к себе. Рылеев с облегчением выдыхает и обнимает князя в ответ. Все предельно правильно, ведь так?       Ничего больше в этот день они себе не позволили, только вместо беседы за чашкой чая предпочли лежать на кровати, но в миг на поэта нашло вдохновение. Вскочив с кровати, где они лежали уже, по ощущениям, часа два, обсуждая недавний спектакль, Рылеев бросился к столу, схватил перо и быстро, стараясь не забыть слова, переносил всё на бумагу. Трубецкой, приподнявшись на локтях, рассматривал образ мужчины: руки были в каплях от чернил, поэт немного щурился, пару раз хмурил брови, перечеркивая строки и, наконец, гордо поднял лист и вернулся в кровать. —На меня нашло озарение, я смог дописать давний стих. Хотите, я прочту? — объясняя свое поведение, спросил писатель. —Милый друг, вы же знаете, я всегда счастлив услышать вас. Оставив легкий поцелуй у виска князя, Рылеев прочистил горло и начал рассказывать, со всей своей артистичностью.

Исполнились мои желанья, Сбылись давнишние мечты: Мои жестокие страданья, Мою любовь узнал и ты. Напрасно я себя тревожил, За страсть вполне я награжден: Я вновь для счастья сердцем ожил, Исчезла грусть, как смутный сон. Так, окроплен росой отрадной, В тот час, когда горит восток, Вновь воскресает — ночью хладной Полузавялый василек.

      Кому нужно признание мира и революция, если на тебя с восхищением смотрят глаза того самого человека? 18 декабря 1825 года       —Одумайтесь! О каких радикальных планах вы говорите! Не волнуетесь за себя, так вспомните же о семье! — Трубецкой был необычайно зол и, размахивая руками, громко, даже слишком, изъяснялся Рылееву. — Что будет с дочерью вашей, женой? Что будет со мной? Рылеев молча выслушивал тираду, не смея сказать слова. Полковник был кругом прав, но отступить и оставить друзей не давала гордость. Раз встал на путь — иди до конца, с этими словами поэта воспитывали, с целью заложить в мужчину волю к победе и силу духа. —Как вы не думаете о других, что вы за эгоист! — Трубецкого молчание взбесило еще больше, он резко подошел к Рылееву, схватил того за плечи. Полковник был сильнее, да и поэт сильно опешил, точно не ожидая от возлюбленного такого поступка. —Кем я буду без вас! К кому я приду за советом! Что будет со мной… — Сергей Петрович пришел в себя и, чуть не плача опустил Рылеева, уткнулся в его плечо. Таких перемен в настроении поэт никогда не видел, все еще находясь в помутнении, он приобнял полковника за крепкую спину и повел в сторону небольшого диванчика. —Князь, послушайте, — эту фразу поэт сказал шепотом, а в ответ на него уставилась пара светлых глаз, даже было видно небольшие дорожки от слез. Сколько раз к Трубецкому обращались «князь», но вложить всю любовь и заботу в это короткий титул мог только Рылеев. Может это и кажется странным, но Сергей таял всегда, как слышал это обращение к нему. —Не говорите ничего, я знаю, что вас не переубедить. Я молюсь о том, что вашим мечтам не суждено сбыться, молюсь за вас. Как бы вы не горели мечтой перевернуть Российскую Империю и не смотрели на примеры Америки, я все равно молюсь, чтобы ваши планы провалились. И черт с тем, что вы можете возненавидеть меня за это, но терять вас в этой глупой затее Пестеля я не собираюсь! — высказав всё, что копилось долгие месяцы на душе в одну минуту, Трубецкой, держа двумя руками лицо писателя, всматривался в каждую морщинку, запоминал все. Будь он на месте Рылеева, давно бы вырвался из цепких рук, нагрубил в ответ и ушел, не вспоминая. Но Кондратий Федорович не мог уйти. Неважно, насколько сильно его задели слова, насколько сильно его заставили волноваться, это был князь.       Страх, вот что говорило в нем. Трубецкой прекрасно знал, что будет, если кто-то донесет императору. Знал, что всех кто хоть как-то причастен, в лучшем случае, отправят на каторгу, а такому чуткому поэту на каторге не место.       —Князь, дорогой мой, у нас должно все получится, вы же понимаете, если во время все сделать, мы станем процветающей страной! —Вы выбираете народ и страну, вместо меня, я правильно понимаю? — эти слова полковник цедит, явно пытаясь сдержать гнев.- Какой же вы поэт, если пишете про любовь, но забываете о ней? О какой любви говорили вы мне, зная, что страна вам дороже меня? — Рылеев потерял свой настрой, перед глазами был беспомощный взгляд Трубецкого. —Я питаю к вам самые светлые чувства, вы сами знаете. Последние месяцы мне скрасили вы. А сколько стихов я написал к вам? Неужели они ничего не значат для вас? —Эти стихи будут со мной, если вас отправят в ссылку? Или того хуже, казнят? Какой толк от них, от месяцев, проведенных вместе, если вы оставите меня после революции? — едкие слова и прожигающий взгляд таких родных глаз. —Тогда уходите. Вы не в силах понять меня. Не волнуйтесь, когда все получится, я вернусь к вам, а сейчас уходите. Я не могу выбирать между вами и мечтой, надеюсь, вы простите мне это. — В глазах Рылеева стоят слезы, но по другому он не может. Трубецкой оставляет смазанный поцелуй на губах поэта и удаляется, не сказав и слова.