Mon petit chou

— Она хорошо ест? — звучит женский голос в трубке, а Чонгук кидает взгляд на старые коробки из-под пиццы, на зарёванную Джису с тарелкой каши перед собой и сдерживает вздох. — Да, разумеется. Ему почти не стыдно за то, что он врёт Грете. В конце концов, Тэхён с недавнего времени её официальный опекун, девочка уже почти месяц живёт с ними, и Грета забирает её лишь на выходные. Правда, в этот раз она заберёт её на неделю, потому что с предстоящим переездом у Тэхёна совсем нет времени заниматься её воспитанием, а Чонгук... А Чонгук не справляется. Он думал, что раз уж он закончил университет с отличием уже почти полгода как – Тэхён даже предложил свою помощь с поиском подходящей работы, – раз он выжил после защиты диплома и работы с клиентами-хамами, то воспитание детей – это для него цветочки. Ну, Чонгук ошибся, и он признаёт свои промахи и косяки. И пока он у Тэхёна на содержании в связи с переездом в новую квартиру и устройством Джису в школу, Чонгук глотает книги по детскому воспитанию. И это чертовски сложно. Детский мозг прост, но одновременно с этим умудряется выводить Чонгука из себя, потому что он не понимает, как объяснить Джису, что пицца на завтрак – это очень-очень плохо, потому что сам иногда ест пиццу на завтрак. И она это видит, и хочет так же, и Чонгук молится о том, чтобы Грета или Тэхён – хоть кто-нибудь! – приехали и сделали с этим что-нибудь. Джису – девочка послушная и смышлёная, с ней редко бывают проблемы, но почему-то именно сегодня она решила начать капризничать. А Чонгук зачем-то подумал, что ему стоит быть с ней капельку строже. И вот сидят они друг напротив друга, сверлят взглядом стол, каша давно остыла, слёзы на щеках высохли, а Джису берёт ложку и медленно, переступая через себя, начинает пихать в рот еду. Чонгук смотрит на неё, не моргая, – он такого не ожидал. — Зачем ты сказал бабушке, что я ем? — бубнит она, загребая ещё каши в ложку. — Это неправда. — Но ты ведь ешь, — заторможенно отвечает Чонгук. Он всё ещё не понимает, какие силы заставили этого ребёнка взять в руки ложку. — Потому что ты так сказал. А врать бабушке плохо, она расстроится. — Чтобы мне не пришлось врать ей, ты должна хоть иногда есть что-то полезное, — мирным голосом пытается с ней договориться Чонгук. Джису долго молчит, а потом шмыгает носом: — Папа Тэ сказал, что если я не буду тебя слушаться... — она замолкает и по-детски хмурит брови, поднимая на Чонгука взгляд. — То что? Девочка не отвечает, набивает рот едой и медленно жуёт, не желая отвечать на вопрос. Это в ней от Тэхёна, два чёртовых партизана. Входная дверь хлопает, но Чонгук и не думает проверять, кто там пожаловал. Тэхён без всяких приглашений заходит на кухню и кладёт ладонь Чону на плечо, а почувствовав его напряжение, перемещает руку на шею и мягко поглаживает, пряча ключи от машины в карман куртки, которую он даже не удосужился снять. — Когда я уезжал, в доме не было такого жуткого настроения, — подмечает он. — Mon petit? — Мы завтракаем, — угрюмо отзывается Чонгук. — Это я вижу. Но почему с такими лицами, как будто кто-то умер? И что ты ешь? — Тэхён вскидывает брови. — Овсянка? Как ты это сделал? — Сделал что? — Заставил её это съесть. Чонгук, если честно, и сам не понял, как это произошло, поэтому он пожимает плечами, а Джису шмыгает носом. У неё на глазах снова выступают слёзы, но она не плачет, а у Чонгука уже сердце кровью обливается. Ну не может он наблюдать за этими мучениями! — А ты не пробовала сказать Чонгуку о том, что тебе это не нравится? — беззлобно смеётся над ней Тэхён, а девочка шмыгает носом и признаётся, вводя Чона в шок: — Я забыла, как это говорится по его языку. Если бы не наличие людей в кухне, Чонгук бы вскинул руки к потолку и поинтересовался, за что ему, собственно, это всё. Но так как человек он приличный, а его мягкое сердце уже успело проникнуться тёплыми чувствами к ребёнку Тэхёна, он молча забирает у неё тарелку и достаёт из холодильника йогурт. Тоже ведь неплохо, да? Здоровое питание и всякое такое – это круто, но если Джису не научится говорить с ним, они перестанут ладить, даже не начав. Чон, кинув взгляд на весело прищурившегося Тэхёна, присаживается перед стулом Джису на корточки и вздыхает: — Если ты не можешь что-то вспомнить, то попытайся объяснить другими словами, ладно? Я бы не заставил тебя это есть, если бы знал, что тебе совсем не нравится, — Джису в ответ активно кивает головой, глядя то на Тэхёна, то на Чонгука. Первый откровенно веселится с ситуации, потому что ничего страшного в ней не видит, а Чонгук как бы не хочет, чтобы его возненавидели из-за какой-то дурацкой овсянки. Он и сам её терпеть не может. И с Джису ему всё-таки хотелось бы ладить, им ещё жить вместе ближайшие чёрт знает сколько лет, если, конечно, у них с Тэхёном и дальше всё будет так хорошо. — Грета вот-вот приедет, — вздыхает Чонгук и, оставив йогурт Джису, идёт за Кимом в гостиную. Тот кидает взгляд через плечо и усмехается, вынуждая Чона хмуриться. Тэхён странный. Очень. Подозрительно счастливый для человека, у которого дел выше крыши. — Что смешного? — не понимает Чонгук. — Да так, — тихо смеётся тот, а усевшись на диван, хлопает по месту рядом с собой. Подозрительно... Чонгук щурится, прекрасно понимая, что что-то происходит. Только вот он не понимает, что именно, а потом его взгляд падает на бумажный пакет на столе. Он не тянет к нему свои руки, потому что, видимо, это покупка Тэхёна, а тот весь чуть ли не светится, запуская пальцы в волосы Чонгука, когда тот садится рядом. — Почему ты такой счастливый? — не выдерживает он, вызывая у Тэхёна ухмылку: — А не должен быть? — Я, разумеется, рад, но... — У нас четыре дня, чтобы упаковать все вещи, — перебивает Тэхён и, закинув ногу на столик, трогает носком пакет. — Это нам. Тебе. Мне. После переезда у нас не будет возможности вернуться в эту квартиру, — Чонгук кивает, но всё ещё не понимает, что в этом такого страшного. — Вся мебель останется здесь. Кровать, этот диван, кухонный гарнитур, стол. — Ты уже скучаешь по ним? — непонимающе хмурится Чон, а Тэхён склоняет голову набок. Его пальцы играются с чужими волосами, язык облизывает губы. Тэхён сегодня интересный: непривычно скромный, игривый, взгляд интригующий, а действия откровенно провокационные, потому что его свободная ладонь ложится Чонгуку на колено и скользит выше. Ким нагло заводит его, совсем не думая о том, что скоро приедет Грета, его губы нарочно оставляют мокрый поцелуй на шее и на мочке уха, а когда Джису появляется в гостиной, то Тэхён, кажется, и не думает его отпускать. Разве что его руки перемещаются на более приличные места. — Когда приедет бабушка? — девочка забирается на диван со стороны Чона с йогуртом и ложкой в руках, а Тэхён предвкушающе шепчет: — Очень скоро. Джису немного неловко мнётся и о чём-то спрашивает своего papa по-французски, при этом продолжая смотреть на Чона. Его имя звучит в разговоре, слова «petit», «maman et papa» и «Paris» звучат тоже, но это ровным счётом ни о чём ему не говорит, потому он даже ради интереса не хочет пытаться учить новый язык. — Я как раз пытался объяснить Чонгуку всю ценность этой квартиры, — да что здесь ценного-то? — Он, видимо, не понимает, что в нашем новом доме не будет такого замечательного ковра. — Там же будет новый, зачем тебе старый? — Джису тоже не понимает, а Чонгук медленно моргает и переводит взгляд на Тэхёна. Тот скалится, щурится, а Чонгук, пускай со скоростью улитки, но всё же соображает, зачем Тэхёну старый ковер, однако же... Не-ет. Нет, нет, Чонгук не готов расстаться со своей анальной девственностью уже сегодня, или завтра, или послезавтра, или... вообще! Страшно ведь! Наверное, Тэхён видит по его лицу, что новость эта вызвала эмоции противоположные ярому восторгу, поэтому он заглядывает Чонгуку в глаза и успокаивающе гладит его по колену. — Mon petit, ты делал мне больно чаще, чем я тебе. Думаю, я заслужил награду, — Чон хочет возразить, но Тэхён не даёт ему сказать, перебивая: — Ты правда хочешь попытаться меня переспорить? — Тебе было больно? — Джису склоняет голову набок, а Тэхён по-настоящему задумывается, глядя на недовольного Чонгука. — Да, — признаётся он, но это ведь ложь. Чонгук никогда бы... — Когда ты собирался порвать со мной, на парковке. — Это было сто лет назад, — ворчит Чон. — Ну, не настолько давно. Я тоже вёл себя очень плохо, глупо и вульгарно, потому что не знал тебя, и мне хотя бы хватает смелости признать это. Будь таким же храбрым, mon petit, — Джису подскакивает с места, когда входная дверь открывается, а Тэхён, кинув взгляд в коридор, горячо шепчет на ухо: — Разве тебе не хочется узнать, что я чувствую, когда ты глубоко во мне? Чонгук сглатывает, потому что, чёрт побери, да, он хочет это знать, но ему правда страшно. Но бояться – это нормально, верно? Да и они, в конце концов, не в жертву Чонгука приносить собираются, а всего лишь хотят доставить друг другу удовольствие. Тэхён хочет очень, за них двоих, а Чонгук так и не научился говорить ему «нет». Дыхание само учащается, когда Ким клюёт его в губы и приветствует Грету, которая строгим взглядом осматривает гостиную, Чонгука, Джису, хозяина квартиры, его руку на колене своего petit chou, у которого пятая точка сжимается от страха. Он уважает Грету, она очень сильная женщина, но эта сила подавляет, и Чон рад, что их встречи ограничиваются разом в неделю, а того и меньше. От греха подальше. — Когда ты заберёшь остальные вещи Джису? — интересуется женщина, а Тэхён улыбается ей: — Как только мы закончим здесь со всем. — Что насчёт Парижа? — Бабушка! — Джису в ужасе округляет глаза и смотрит на своего papa, а Чонгук, наверное, один здесь не понимает, что не так с Парижем. Стоит на месте, вроде, так почему о нём вообще ведётся так много разговоров? — Я испортила сюрприз? — Ещё не успела, но очень к этому близка, — щурится Тэхён. — Не понимаю, как ты его терпишь каждый день, — Грета смотрит на Чонгука, который не ожидал, что вообще когда-либо услышит такое от неё. Она вовсе не пытается обидеть Тэхёна, просто это в её характере – озвучивать свои худшие мысли вслух. Чонгук почти привык. — Он же его любит! — со всей своей детской серьезностью возмущается Джису, а Тэхён вскидывает брови, обращаясь к Чону: — Правда любишь? Удивительно. Первый раз об этом слышу. Ну да, они ведь вместе так, чисто ради шутки живут. По приколу. И по этой же причине чужого ребёнка Чонгук пытается воспитывать и любить как своего, и поэтому же он уступает Тэхёну, позволяя тому принимать за себя некоторые важные решения, и, бросив работу, Чонгук, разумеется, не переступал через себя, понимая, что так Киму будет легче решать все свои насущные проблемы, пока сам он занимается каким-никаким, но воспитанием Джису. Чонгук был уверен в своих силах, знал, что будет готов на многое ради любимого человека, и ради Тэхёна он готов уже давно. Даже если речь идёт о том, что его хотят выдрать на ковре в гостиной. От этого ведь ещё никто не умирал. Наверное. — Выглядишь загруженным, — хмыкает Тэхён, а Чонгук моргает, понимая, что они в квартире одни. Он пропустил тот момент, когда Джису обнимала его, прощаясь на целую неделю, пропустил то, как Грета ругала Кима, увидев гору пустых коробок из-под пиццы, и даже то, как Тэхён забрался к нему на колени. А теперь тот сидит, расставив ноги в стороны, его ладони лежат на его же бёдрах, а на губах милая улыбка. Милая? Скорее жуткая. — Mon petit, я не буду заставлять тебя, — он наклоняется к Чонгуку и оставляет короткий поцелуй на губах. — Насилие – это не для меня. Просто знай, что я хочу. Очень. Хочу тебя, быть в тебе, над тобой. В паху от его слов приятно ноет, и Тэхён, как назло, весь из себя такой горячий в этой белой футболке, облегающей его грудь, и с этими словами, которые только что вылетели из его никогда не затыкающегося рта. Не стоит забывать о его прошлом увлечении, которое он использует сейчас лишь себе во благо. — Хочу быть между твоих ног, mon petit, — его шёпот опаляет ухо. В ход, по всей видимости, пошли грязные приёмчики. — Медленно и горячо, как ты любишь, как люблю я. Он прижимается плотнее, давит своей бесстыдной задницей Чонгуку на пах, попутно обвивая его шею руками. Пальцы путаются в волосах, массируют кожу, даже хочется заскулить от удовольствия, но Чонгук держится. Держится! — Дыши, mon petit lâche, — усмехается Ким ему в самое ухо. — Я не трону тебя. Чонгук действительно не дышал, и ему, вообще-то, уже очень хочется, чтобы Тэхён тронул. Противостоять ему больно физически. — Дай мне знать, когда твоё желание почувствовать мой член в себе пересилит твой страх. Парень несильно хлопает Чона по щеке и поднимается с его колен, но оказывается пойманным за руку. Чонгук поймал его, не соображая, что творит, потому что Тэхён умеет заинтриговать. Да и зачем, Господи Боже, ему эта головная боль в виде мыслей о том, что он отказывается разделить с любимым человеком своё тело? Чонгук, вообще-то, очень решительный, он знает, чего хочет, знает, что ему нужно, знает, что Тэхён – не примитивное животное и не тиран, так что страх перед болью более чем безосновательный. Его не собираются убивать, насиловать, его хотят любить, его хотят. А страх в такой ситуации имеет место быть просто потому, что это всё-таки его первый раз. Почти. Пальцы считаются? Или нет? Или да? Тэхён прищуривается, следит ястребом за эмоциями на чужом лице, а потом Чонгук поднимает на него уверенный взгляд, и тому всё становится ясно: он хочет тоже. Тэхёна. И над собой, и в себе, и медленно, и горячо, как любят они оба. На этом чёртовом ковре. Сейчас же, пока не передумал. Руки заботливо утягивают Чонгука на пол, на губах Кима улыбочка, та самая, немного раздражающая, но всё же очень любимая. Он облизывается, во взгляде самое настоящее пламя, а ладони толкают в грудь, заставляя лечь на спину. И всё-таки Чонгуку страшно, совсем немного, но дыхание сбивается, когда Тэхён устраивается между его ног и толкается бёдрами на пробу собственных ощущений прямо в одежде. И ему нравится, он наслаждается этим, шепча в самое ухо: — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — Я чувствую это постоянно, — нервно хмыкает Чонгук, а Тэхён скалится, щурится и хрипло смеётся над его самонадеянностью. Но отрицать не станет. Да и смысл? — Какой же я всё-таки терпеливый, mon petit, ты бы только знал, — он выпрямляется и стягивает с себя футболку, а Чонгук сглатывает, когда Тэхён по-прежнему беззастенчиво и крайне уверенно расстегивает ремень на своих джинсах. — Что я должен знать? — О, так тебе интересно, — наигранно удивляется Ким и, стянув с себя джинсы с бельём, так же нагло приступает к раздеванию Чонгука. И ему не то чтобы стыдно, он просто до сих пор не привык, что Тэхён может светить своим членом направо и налево, даже и не думая смутиться хоть на долю секунды. Чонгук тоже далеко не самый робкий мальчик, но он определенно не обделён скромностью. Той же совестью на худой конец. Хотя странно, что с Тэхёном эти слова до сих пор не исчезли из его лексикона за ненадобностью. — Ты хочешь услышать краткий пересказ моих желаний или расширенную версию, в которой я описываю все свои грязные фантазии относительно тебя с первого дня нашей встречи? — Тэхён интересуется таким тоном, словно это не он прямо сейчас достал тюбик новой смазки из пакета на столике, и не он это выдавливает её себе на ладонь, стоя голый на коленях между ног Чонгука. Такого же, к слову, голого. — И много у тебя фантазий? — хмурится Чон. — Тебе хватит, уж поверь. Тэхён откровенно язвит, чувство превосходства заполняет его до краёв, пальцы бесстыдно размазывают тёплый гель между ягодицами, а у Чонгука мурашки. По спине, рукам, ногам, и Тэхён видит это, чувствует под ладонью гусиную кожу. Улыбается, запечатлевая поцелуй на пересохших губах Чонгука, который изо всех своих грёбаных сил старается расслабиться и не нервничать, когда чувствует внутри себя палец. Хорошо то, что это определенно возбуждает его, потому что противоречит всякому здравому смыслу. Тэхён предупреждал, что ему отдаваться нельзя, а Чонгук взял и не послушал. Отдался, отдаётся прямо сейчас на этом злосчастном ковре, весь целиком, и ему даже не страшно. Потому что Тэхён внезапно сосредоточенный, осторожный, осмотрительный и нежный. Он ни разу не касался так Чонгука, когда был под ним, никогда его поцелуи не были такими мягкими, плавными, гуляющими по всем самым-самым, выученным чувствительным местам. Чонгуку больно, но это приятная боль, возбуждающая, горячая, и она сбивает с толку, потому что... разве первый раз не должен сопровождаться адскими муками? Это не должно быть приятно настолько, но Чонгуку приятно даже с тремя пальцами в своей заднице. Он точно сошёл с ума. Спятил, сбрендил в край, заразился этим от своего ненаглядного, который и не собирается никуда торопиться, смакуя интимный момент. Все его движения медленные, ленивые, между поцелуями он негромко объясняет Чонгуку, что позаботился о его комфорте и купил смазку с обезболивающим эффектом. Золото, а не человек, ну. Тэхён опытен в вопросе секса, а Чонгук... А Чонгук доверяет ему всего себя, своё тело, сердце, стоны на грани слышимости. Его руки на плечах Кима, и это почти не больно, когда тот, не торопясь, проталкивается в него на всю длину и замирает. Чонгука трясёт от ногтей, которые скользят по его бокам и животу, от горячих поцелуев в шею, от мокрого языка и жадных зубов на коже. От этого безразмерного чувства заполненности, и это что-то новое, ни с чем не сравнимое. Странное, ненормальное, дикое. Животное, желанное до противного скрежета зубов. Из-под Тэхёна деться некуда, не сбежать, можно только лежать, терпеть зуд в спине от жёсткого ворса и получать удовольствие от процесса единения. И его Чонгуку действительно старательно пытаются подарить – Тэхён никогда не был настолько терпеливым. Он никогда не церемонился с поцелуями, со своими желаниями, а сейчас его губы с усмешкой, но заботливо шепчут: — Останови меня, если хочешь. — А если не хочу? — хрипит Чонгук, тяжело дыша. Его пальцы в чужих волосах, в нём целый член Тэхёна, и от осознания этого он мог бы даже заскулить. Но Чонгук ещё не осознал. Не до конца. Он немного в шоке от того, что всё совсем не так, как он представлял себе изначально. Никакого животного секса, нулевой процент несдержанности, едва ощутимая боль, удовольствие и желание большего. — Даже если бы ты захотел, — Тэхён делает слабый толчок, выбивая из груди Чонгука весь воздух. — Я бы уже не остановился. Прости, mon petit. Тэхён проводит носом по его виску, втягивая терпкий запах, и горячо выдыхает, снова толкаясь бёдрами между ног, а Чонгук теряется не столько в ощущениях, сколько в осознании: он хренов мазохист. И он не уверен, что не согласится снова прогнуться под Тэхёна, если тот хорошо попросит. Чувствуя, как его заполняют изнутри, он не уверен даже в том, что не попросит об этом первым. Тэхён шепчет о чём-то по-французски, много и долго; целует в скулу, взмокшую шею, собирая языком пот. Его движения, вопреки всем страхам, плавные, ритмичные и сводят с ума. Пальцы сами впиваются в его спину, оставляя красные следы между рёбрами, когда толчки постепенно становятся рваными, глубокими, до хриплых стонов желанными. Чонгука, к его огромному ужасу, доводит не секс, не этот примитивный интим, а Ким Тэхён. Тэхён, опыт которого сквозит в каждом размеренном движении, прикосновении. Его тяжёлое тело, руки на горячей коже, грубые пальцы вокруг члена, губы на губах. Его слова в самый рот о Париже, в который он хочет без разрешения Чонгука увезти в ближайшем будущем – уже в конце недели. Его хриплое, плавящее кожу дыхание и стоны. Чонгука доводит всё, его доводит всего, что тело содрогается в оргазме, пока в ухо до сих пор льются сладкие речи о какой-то непонятной фигне, связанной с улиточниками. Какой ещё Париж?.. Брови хмурятся, пьяный взгляд фокусируется на лице Тэхёна, который не даёт задать вопроса: говорит и говорит, целует, кусает и снова говорит: — Я постараюсь не сойти с ума, mon petit, когда буду наблюдать за тобой на улицах Парижа. Это Чонгук сейчас головой двинется. Какой, нахрен, Париж?! — О чём ты? — слова даются тяжело, дыхание сбито, а в горле першит от сухости. — Сюрприз, mon chou, — тихо смеётся Ким ему в губы. — Ты, я, Париж, секс в гостиничном номере и реки чёрного кофе. Только мы на целых две недели. Чонгук недоверчиво наблюдает за лицом напротив, потому что какие ещё две недели секса и кофе? А как же переезд, квартира, Джису, в конце концов? — Грета присмотрит за нашим новым домом, — лениво объясняет Тэхён, скользя грязными пальцами по бокам, отчего Чонгук весь покрывается мурашками. — Джису останется с ней, а когда мы вернёмся, наступит наша официальная семейная жизнь. Сможешь вредничать и ругать меня сколько захочешь, разве не здорово? Будешь пытаться наставить меня на путь истинный, когда вместо того чтобы работать, я буду баловать нашего ребёнка и любить всего тебя. Чонгук сглатывает, потому что слышать от Тэхёна такие вещи – приятно. Он доверяет, он наконец может на Чонгука положиться, потому что знает: его не оставят. И, вообще-то, пускай делает, что взбредет в его голову. Чонгук – не дурак, чтобы идти против подобных желаний. — Считай это нашим медовым месяцем. Медовым полумесяцем. Что скажешь, mon petit? — шепчет он в самые губы и оставляет на них поцелуй. — Скажу, что даже медовый месяц у нас не как у людей. — Зачем нам то, что есть у всех? У нас всё самое особенное. И с Тэхёном у них всё и правда самое особенное. Чонгук такого особенного нигде бы не встретил, никогда бы он не получил Тэхёна со всем его багажом, если бы не потерянный от дома ключ. Если бы не забрёл в лав-отель, если бы не придал значения глупой рекламе с обольстителем, если бы не позвонил. И это особенное он сам себе обещает беречь. Это особенное он целует, толкая пяткой в спину, потому что какого хрена Тэхён до сих пор в нём? Спина страшно зудит, тело почти остыло, и мысли встали на свои места. А Тэхёну всё равно. Он смеётся, не отпуская, не давая подняться, кусается в шею и скалится. И улыбается придурковатой улыбочкой, а Чонгук разве может такому сопротивляться? Может, кстати. Но ни в какую не хочет.