Я, монстр

На улицах Телфорда заметно похолодало с тех пор, как объявилась Шестьдесят Седьмая Годовая Гонка за Нечистью. Уже шестьдесят семь лет, с момента правления кровожадной династии N, десять лет с момента правления женщины с жестокими и несправедливыми нравами и взглядами на жизнь, Годовые Гонки стали забавой среди Людей. Обычно ими управляла сама королева, но в этот год ей стало нездоровиться; если говорить прямо, то на одном из приёмов её вырвало на одного графа. Тот, конечно, смутился и, красный как рак, предпочёл избежать конфликта и поспешил удалиться, попутно снимая испачканный фрак. Жозефине-Агате де Мур Вселикой не понравилось то, что язык графа ею не контролировался. Какая великая правительница в здравом уме позволит слухам расплодиться самостоятельно? В тот же вечер граф был казнён; графство, что ему принадлежало, перешло кому-то другому, более удачливому, видно. В этот раз Гонкой управляло Братство Защиты Народа, самая крупная привилегированная организация по защите обычных граждан, имеющая огромную поддержку со стороны Вселикой. Деятельность Братства была безграничной и защищённой государством и законом, который всегда был на стороне Людей. 6 октября Годовая Гонка стартовала снова: по всей стране, по всей её огромной территории, на посты встали люди с блестящими значками и пустыми глазами, и все, как один, стояли, разглядывая проходящих мимо Людей, пристально осматривая каждую деталь, разыскивая, к чему бы придраться. Одна ошибка стоит больше, чем голова. Тем более, с красивым лакированным шлемом, отражающим искажённую сущность. Так говорили между собой Братья. Если есть в этом мире Человечность, то есть и её противоположность. Существ, лишённых всякой Человечности, к сожалению, часто называют Людьми. В чём же логика? Логика есть только в правде, но тысяча Человек предпочла бы солгать, и персонажи этой книги — тоже, нежели лишиться всего, что у них есть. Только нескоро поймут эти Люди, проснувшись однажды в глубокой старости в холодной больничной постели, нащупав руками хлипкие дешёвые очки и стакан со вставной челюстью, что всё, что у них было — это правда. Роскошные апартаменты обнищали, бизнес прогорел, родные оказались предателями, а золото — ненастоящим. Только правда. И только она всегда будет с Человеком до конца его жизни. Нет смысла и чистоты в жизни, если она проведена во лжи. Телфорд жил по правилам цинизма и лжи. Здесь не принято было сострадать ближнему, подавать руку при встрече и восхищаться искусству. Мужчины и женщины прогуливались исключительно по парам, притворяясь, будто не ругаются целыми днями. Дамы всегда обвивали руку своих супругов, особенно, если проходили мимо незамужней женщины, ухмыляясь при этом. При встрече жёны разглядывали наряды жён, укрепляя внутреннюю мизогинию, мужья с притворной улыбкой оценивали богатство мужей, ненавидя каждого из них всей своей душой. Хотя, какая ненависть... Жители Телфорда не испытывали ровным счётом ничего при взгляде друг на друга. Они плакали от искусства, не понимая глубины картин и произведений, рыдали на похоронах, не испытывая светлых чувств к погибшему, целовались, никогда не влюбляясь, воспитывали детей, не разобравшись в самих себе. Ах, ещё кое-что... Можете себе представить: они никогда не улыбались по-настоящему! Нет, проходя по улице, конечно, можно было встретить несколько натянутых лыб утончённых дам и прелестных свиду мужчин. С плакатов на улицах всюду и сплошь на спешащих горожан глядели то мило, то загадочно, то соблазнительно прекрасные модели — одинаковые, как на подбор. Штампами по городу ходили Люди с одинаковыми причёсками, заданными иконами моды и стиля, в одинаковых неприятного цвета платьях и костюмах неразнообразного фасона, обязательно — с изящной панамкой с загадочно прикрывающим шею бантом, или строгой деловой шляпой. Обычно жители города собирались в баре. При слове "бар" можно представить что угодно, но только не тихое заведение, где горожане играли в бильярд, заливали свои проблемы крепким спиртным, произведённым рукой первого винного мастера Жозефины Вселикой, и редко когда ссорились между собой. Здесь не танцевали: танцы считались признаком дурного тона, если проводились не в большом зале замка Жозефины; правительница признавала только монотонные вальсы. Предлагаю же взглянуть внутрь этого обшарпанного здания с давно уже не горящей вывеской — по инициативе, кстати, самой Жозефины. На неудобных тёмно-коричневых диванах гости располагаются, теснясь друг с другом. Дамы и господа смеются. Вот одна семейная пара: женщина устроилась поудобнее, насколько это было возможно, в компании смеющихся дам, и наблюдает за действиями своего мужчины, который выигрывает в бильярд. К нему подходит незнакомка в роскошном сияющем платье, подаёт бокал с белым полусладким и расплывается в улыбке: такой же полусладкой; господин берёт бокал и прикладывается губами своими нежно к дамской ладони, изящной и мягкой. Ловко на лице женщины возникает улыбка, когда она сталкивается глазами с недоумённым выражением лица супруги господина. Дама сердца, сидящая на диване, бегло и горячо рассматривает изгибы тела своей потенциальной соперницы. Наблюдая за тем, как в глазах её супруга тает любовь к своей женщине и появляется страсть по отношению к другой, бедняжка поднимается со своего места и уходит припудрить носик, чтобы никто не заметил выступающих из её маленьких пустых глазок слёз. Тремя часами позднее семейная пара покидает заведение. Мужчина прощается со своими новыми товарищами, говоря им, что они обязательно займут место в его пустом сердце, женщина с особенной приторной любовью обнимает приятельниц, которым особенно завидовала ранее. Дама обнимает руку своего супруга, целует его щёку и смахивает последнюю слезинку. Завтра всё будет по-другому. Он снова полюбит её, и она чувствует это, пока его рука касается талии женщины. Мысли тем временем касаются совсем другого... Странным будет не сказать ничего о Монстрах, которые кишили на улицах Телфорда. Конечно, всех их контролировали хозяева. Модные дамы и господа покупали специальные кожаные лаковые поводки; некоторым в голову приходило натянуть на Чудищ узду. Монстры, созданные кем-то свыше как совершенно отдельные существа, не имели тех же прав, что и Люди. Сравнивать их было вещью для граждан Телфорда странной и непризнанной. Монстры считались безобразными и проклятыми. Некоторые из них и вправду были страшным результатом небезопасных игр природы, хотя виной тому были постоянные эксперименты Людей, которые желали, чтобы потомство их подчинённых было сильным и выносливым. Методом скрещивания рождались неописуемые уроды: совершенно не человекоподобные существа с множеством ужасных лишних конечностей, рогов и клыков, заточенных будто с целью кого-то умертвить. Однако виды, не подверженные скрещиванию, были очень даже миловидны, хоть и отличались от существ, принятых считаться Людьми. У них были хвосты, клыки и рога, порой — крылья и копыта, иногда они не были похожи на людей совершенно, но в каждом из них было что-то, сделанное с любовью. Природа не жестоко отыгрывалась на своих подопечных: она создала их полезными и прекрасными, какими она создала однажды и людей, ставших гражданами Телфорда. Последние же потеряли своё величие сами, лишив при этом красоты ни в чём не виноватых существ. Природа больше не боролась, натачивая клыки и рога Монстрам. Она ушла из этих мест, гонимая последним Человеком: в Телфорде не было больше никого, кто не испытывал бы навязанного обществом отвращения к Чудищам. Маленькие Дети, которых не тронули ещё ложные утверждения взрослых, могли восхититься проходившему мимо Монстру: "Мама! Почему это создание в упряжке? Почему у него отрезаны уши? Что с его милой мордочкой? Почему эти Люди тащут его против воли?". Матери, смущённые перед толпой Людей, быстро сгребали чудесных малышей и ругали, навязывая им теорию о том, что Чудища им не ровня. В душе каждого ребёнка возникали обида и боль, порождённые обострённым чувством справедливости, но оно умирало с попаданием малыша в общество. В школе детям навязывалась идея того, что Люди — хозяева этого мира. Мир не был с этим согласен, и природа начала свою войну: плодородие и красота навсегда покинули каждый закоулок Телфорда. И не возвращались больше никогда. Вернёмся же к Гонке — её начало было датировано холодной осенью. Это не помешало знатным семьям и друзьям приболевшей Жозефины столпиться у ворот замка. Именно здесь, на площади, колокол пробьёт шестьдесят семь раз, на один раз больше, чем в прошлом году, и улица замрёт в ожидании. Каждый оступившийся будет пойман, каждого не оступившегося заставят это сделать. Вместо с тенями и тишиной на площади возникли силуэты. Один из них принадлежал женщине из Братства, которая уже зарядила своё ружьё, готовясь к хорошему улову. Мисс Скотт, женщина из Братства, сплошь и всюду чёрная, как металл, вытащила сигарету из кармана брюк. Мимо её поста проходили Люди, Люди и никого кроме Людей. С некой тревогой и дрожью пробегали молодые Люди. С радостью и восхищением, впечатлением от блестящих значков, звёздной россыпью сияющих на груди Сестры, проходили Дети и их Матери. С почтением Мисс Скотт пропускала мимо своего поста пожилых Людей: она была не из тех, кто плевать хотел на старость. С пустой честью, снова и снова прислоняя руку к пустующей башке, пробегали смеющиеся Братья, вновь задержавшие какого-то бедного седовласого старичка. Он плакал, вырывался; всем было плевать, хоть инфаркт бы тут же его схватил. Мисс Скотт вышла к ним. — Кто? — Да понятия не имею! Чернокнижник какой-нибудь, верно. Смотри, и борода соответствующая, и колпачок на башке весь в звёздах. Мы сначала подумали, может, экстремист какой, ну, сама понимаешь, с этими их шуточками дранными, — ответил один из Братьев, держащий беспокойного вырывающегося мужчину за длинный рукав. Вещь это была весьма ненадёжная, так как на ткань Нечисть обычно не тратилась. Да вообще ни на что она не тратилась, было бы что-то в их распоряжении, кроме бессмысленной жизни. — Откуда вы узнали, что он из Монстров? — женщина недоверчиво наклонила голову набок и скрестила руки на груди, сияющей от орденов. — Как по мне, так совершенно обычный старик бомжеватого вида, — бесчувственно промолвила она, склонив голову от усталости. Она стояла битый час на своём посту, а большого улова так и не предвиделось. Братья засмеялись. Мисс Скотт улыбнулась; краткая улыбка мгновенно пропала с её надменного лица. Старик вновь предпринял тщетную попытку вырваться, собрав все силы, накопленные за время короткого разговора, но увы. Это раззадорило Членов Братства ещё сильнее, и один из Братьев пнул бедолагу по спине, заставив перестать двигаться. Монстр согнулся от боли, пронзившей внезапно его дряхлое тело с отвратительной силой. — Ты посмотри, ещё и смеет рыпаться.. — прошипел Брат с малюсеньким количеством значков на своей груди (это была его первая Гонка), — Скотт, если бы ты только знала, какой он хитрый мужик! И ничего он не бомж, хотя имеет даже меньше.. Ха. Мы уже думали уходить, как вдруг колпак слетел с его пустой башки, — это его-то башку ты называешь пустой, безмозглый?! Мужчина приподнял головной убор старика, — ты только взгляни на это. Ушей острее я не видел! И вправду: взору Мисс Скотт предстала обнажённая макушка старика, усыпанная красными родинками, и острые-преострые уши, пронзившие её сердце. Нечто сжалось в груди никогда не сомневающейся железной женщины, но чувствам на работе она уверенно шептала: "Стоп". Эта традиция возникла будто бы совсем недавно. Словно вчера её жених... Старик посмотрел на Сестру, отвлекая её от мыслей. Глаза его были голубые-голубые, как небо в детстве, которого никогда женщина с тех пор не видела, зрачки были большими и померкнувшими, да и сам взгляд был не сияющим, а матовым, словно чернокнижник променял блеск глаз своих на тихую и мирную жизнь в старом покосившемся доме. От старика повеяло чем-то приятным и нежным, материнские ладони гладили краснеющие от мороза щёки Мисс Скотт, стоило ей вглядеться в спокойствие глаз Монстра. Длилось это не больше, чем мгновение, но взгляд старика впал в душу Сестры, сводя её с ума. Быстро отведя взор свой, женщина вздохнула. — Ведите его к чёрту, — чётко сказала она, ощущая на себе жалобный взгляд чернокнижника. Тот притих на мгновение. Братья, засмеявшись, повели его прямо к чёрту, куда и сказала Сестра: дальше старику предстояла чистка мозгов в Башне Вселикой Жозефины, точнее, одной из башен, которую великая правительница посещала каждый день, заглядывая во влажные комнаты с решётками на окнах и плесневелыми стенами. Здесь своё существование коротали Монстры, которые не имели хозяина в виде доверенного лица Элизабет. Она дарила Нечисть всем графам, принцам и принцессам, особенно почитала дам и господ при своём дворе и всех отличившихся людей. За любые заслуги можно было купить или получить в подарок от Вселикой самого страшного, самого ужасного Монстра, и заставить его делать всё, что угодно. Особо везло той Нечистью, что была наделена физической силой: они обычно занимались не такой уж и грязной работой, создавая постройки для обычных граждан, таская тяжёлые грузы и воюя. Их мерзкие лапы, по мнению Жозефины, были "той самой грязью, что отмоет наши чистейшие руки от обязательств". Тем, кто был слаб и особенно уродлив, оставалось не так много работы в этой жизни. Обычно они просто были слугами в обычных домах, причём, не самыми любимыми: уродство их бесило господ и дам, поэтому хозяева избивали их чаще всего, продавали в рабство и куда похуже. Уродливые Монстры мыли скот при домах своих опекунов, и даже к животным, по законам дворов и графств, относились не так бесЧеловечно, как к Нечисти. Отсюда им и имя. Чернокнижнику, судя по его длинным седым волосам и бороде, сморщенной коже на стянутом и без того уродливом лице, оставалось мучаться совсем недолго, однако смириться с такой страшной судьбой для него было хуже смерти. Что лучше — умереть от руки хозяина позже или сгинуть раньше под обстрелом Участников Гонки? Видно, первое. Собравшись со своими силами, достойными раньше высоких наград и почестей, — ах, если б ему было суждено прийти в этот мир с Человеческим лицом и без острых ушей, — старик рванул вперёд, разрывая на части осевший на лёгкие воздух; Братья и Нечисть были ещё недостаточно далеко, чтобы Мисс Скотт не увидела происходящего. Выглянув на шум и переполох, женщина выскочила на дорогу. Чернокнижник, удачно подобрав момент для побега, вывернулся, выдернув пистолеты из рук Участников Братства. Обезоруженные и шокированные такой прыткостью, явно не присущей пожилому низкому мужчине, Братья неслись за сбежавшим хитрецом. На улице начался переполох: старик бежал, за ним гнались кричащие мужчины в чёрных костюмах, требуя остановиться; прохожие сбивались в кучи, невольно мешая движению неуклюжих Братьев; на оживлённую улицу выскочила Мисс Скотт. Держа ружьё в хрупких натренированных руках, Сестра, словно Смерть, несущая за собой судьбоносный вердикт со справедливостью за пределами разума, ловко направила дуло пистолета на старика. Тот в последний раз обернулся. Взгляд его был наполнен желанием свободы и жизни, женщина понимала это. Даже не попытавшись увернуться, чернокнижник посмотрел наверх. Где-то там был тот Бог, которому молился он каждый день, ради которого он носил цепь с подвешенным солнцем на своей тонкой кривой шее. Где-то там была истина. Где-то чуть дальше — справедливость. Где угодно, но не на оживлённой мрачной улице Телфорда. Когда угодно, но не во время правления Вселикой Жозефины. Раздался выстрел. Руки Мисс Скотт дрожали так же, как дрожало всё её тело в день начала Пятьдесят Третьей Годовой Гонки за Нечистью, тогда, когда она убила первого Монстра в своей жизни. Толпа быстро разбежалась; ситуация на улице переменилась в обратную сторону, Людей давно не шокировало то, что происходило каждый день в течение более, чем шестидесяти лет. Братья, смущённые от собственной неуклюжести и неопытности, со стыдом и позором в своих тёмных бесЧеловечных глазах подобрали пистолеты. Один из них даже выстрелил в небо; так, чтобы ощутить гордость за подвиг, которого не было. С тишиной за спиною они подошли к Мисс Скотт, которая, обронив несколько сигарет от дрожи, что сковала её тело, всё-таки смогла закурить. — Есть, чему поучиться. Сестра кратко кивнула, выдохнув дым. Маленькими колечками он окутал оседающий воздух. Душно. Братья смиренно ушли, покинув поле боя. Ещё долго издалека им виднелась освещённая блеском зажжённого фонаря аккуратная фигура женщины, скрестившей руки на груди. На душе её таилось непонятное чувство. Нечто подобное Мисс Скотт испытывала ранее, когда ружьё ещё не было банальной вещью, которую она привыкла держать в своих хрупких руках. Не всегда Сестра была такой железной и холодной, и с каждым днём от начала новой Гонки её разум, ранее затуманенный, всё больше и больше прояснялся, пугая свою хозяйку. Хотя это громко сказано: Мисс Скотт уже и сама не понимала, кто надвис над нею — смерть или совесть, кто правит ей — жизнь или смерть?.. Женщина обеспокоенно посмотрела в сторону трупа. Мисс Скотт вспоминала взгляд старика. Сейчас он лежал перед ней, застыв смиренно; струйка крови медленно вытекала из простреленного тела, окропив и без того грязную, старую одежду, если так можно было назвать тряпки, криво сшитые вместе, чернокнижника. Колпак его валялся рядом, отражая свет фонаря. Рисунок на головном уборе напоминал женщине обои в детской комнате, оформленной для ребёнка, которому не суждено было родиться. Не суждено было и Мисс стать Миссис... Проглотив комок, застрявший в горле, — от этого тошнота и горечь не ушли, а лишь залегли чуть глубже, — Сестра подошла ближе к телу. На тёмной улице не было никого, кого могли бы волновать дела и чувства женщины, потому Мисс Скотт безо всякой опаски осмотрела Монстра. Глаза его, прежде впадающие в душу своей чистотой и невинностью, были широко распахнуты. Тело Нечисти смотрело прямо на продавшее своего ребёнка в лапы Людей небо. Если бы оно хоть раз открыло глаза на улицы Телфорда, оно бы, верно, ослепло от того, что творится здесь. Но сейчас, как и обычно, взгляд небосклона был заволочен тучами. Женщина обратила внимание на предметы, припрятанные в карманах одежды старика. Куски мыла, маленькая свечка с малюсеньким погнутым фитильком, книжка на еврейском.. И маленький смятый конверт. Мисс Скотт осмотрела письмо. На конверт упала капля дождя; и ещё, ещё.. Будто свёрла пронзили небо, и оно разгневалось, проливая кровь свою на грешную землю. Женщину вернулась на пост к Участникам Братства. Зайдя в свои покои, Сестра обнаружила спящих Братьев; один из них бормотал что-то во сне. Толкнув его локтём, женщина прошла в глубину комнаты и включила пыльную лампу, стоящую на столе. Тусклый свет почти перегоревшей лампочки осветил ладони Мисс Скотт, сжимающие помятый конверт. Положив его на стол и разгладив уголки, женщина с интересом вскрыла содержимое.

Дорогой дедуля,

Мы нашли место, не охраняемое Участниками братства. Это побережье N. Ты знаешь, мы там гуляли год назад, когда маму нашли эти мерзкие Людишки. Крис проверил, оттуда можно сбежать туда, где не будет ни этих идиотских законов, ни этих идиотских Братьев, ни Безликой. Чтобы попасть на побережье, нужно спросить Мартина на Главной площади. Это недалеко от постов этих тупых мразей, в которых нет ничего Человеческого, так что будь осторожнее. Мы ждём тебя на той стороне. Постарайся побыстрее.

С любовью, твой Дж.

Мисс Скотт, подняв глаза, посмотрела в окно. Идиотская улыбка вдруг изуродовала её надменное лицо, сковав щёки. Нога женщины задёргалась от дрожи. Что смешного, Сестра? Что смешного в жизни, которую ты осмелилась забрать? Скотт рассмеялась. Громко, на весь пост, перебудив ранее спящих Братьев. Недоумевающие мужчины удивлённо смотрели на обезумевшую женщину, которая с каждым мгновением смеялась более громче, более глубже, смеялись её дрожащие руки, смелись её скованные щёки, смеялись её окаменевшие ноги, будто вросшие в пол, смеялся корпус, изогнутый из-за смеха, смеялось всё вокруг неё, и стол, и стул, и лампа, погасшая наконец, и окно, и дождь за окном, и упавшая табуретка, и кресло в углу, и кровати, и одеяла, и картины на стене. Смеялись с особым надрывом ордена, весело прыгающие по груди женщины, рассыпаясь с каждым движением всё дальше, падали значки и драгоценные бумаги, рассмеявшись. Задыхаясь в собственных эмоциях, Сестра упала без чувств на каменный пол, сжимая в руке письмо. Рядом с ней характерным грохотом упала книжка с отчётами по Гонке за Нечистью. Уже шестьдесят седьмая книжка за этот грязный век..