Цветочная заварка

       — Питер! Прекрати оставлять за собой цветочный шлейф! Иначе горничную я за твои деньги найму! — Москва уже устала видеть на полу их дома фиолетовые лепестки люпина. Она бы с радостью съехала от своего «нелюбимого» братца, но Россия жаждет их помирить и не разрешает двум своим столицам жить отдельно. Вот и мучайся Москва! — Может ты к нему поедешь? Работы у тебя не так много, а у него еще не началась подготовка к летнему сезону.       Санкт-Петербург, прекрасный город и, по совместительству, культурная столица Российской Федерации сейчас сгорбился над личным тазиком, подписанный «для цветов Питера», выблевывал третью порцию люпинов. Ему конечно не привыкать, но выглядел он не важно.       — Фу! Отвернись от меня! — хоть Москва грубила, но не могла смотреть на страдающего братишку и принесла ему стакан воды, чтобы парень прополоскал горло после приступа. — Долго вы будете с ним в эти игры играть?       — Ничего ты не понимаешь, Москва! Это любовь! Мы оба испытываем страдания и тянемся друг к другу! Разве это не прекра… — очередная порция цветов оказалась в тазике. — Но похоже, что мы очень долго не виделись.       В этот же момент в самой крошечной области России с недовольным лицом сидел нынешний Калининград и сплевывал лепесточки яблони. Ему безумно нравилось наблюдать весной, когда все вокруг зеленеет, а яблонька становиться белоснежной. Но сплевывать третий час подряд, с перерывами на рвоту, эти прекрасные лепесточки не нравилось. Гурьевск уже устал уговаривать своего старшего братца позвонить на заветный номерок.       — Кёниг, твои стены не треснут и замок второй раз не взорвется, если ты просто звякнешь ему и поговоришь минутки три. — протягивая салфеточку, говорил бывший Нойхаузен. — Иначе я Раушен (Светлогорск) скажу, а с ней разговор короткий.       — Не буду я ему звонить. Эти приступы не длятся более шести часов. Потерплю и всё.       — Другие волосы на голове рвут, чтобы это кончилось, а вы уже сто лет блюете и хоть бы хны!       — Он говорил, что в определенный момент жизни жрал эти цветы.       — Гадость. — Кёнигсберг лишь показательно выхаркал белый шарик. — Я звоню России и говорю, что-либо ты едешь к Питеру или он к тебе.       — Делай, что хочешь.       Гурьевск сдержал слово и уже через тридцать минут Россия был в курсе, что происходит с его городками, и сказал, что сам приедет с Питером в Калининградскую область, чтоб отвесит тумаки двум дурачкам и отдохнуть. Кёнигсберг и Петербург на подобное лишь попытались отвертеться, но их поток мысли прервали прекрасные цветочки.       

***

      Россия, подпевая себе под нос незамысловатую песенку, любовался Прегель и уже планировал свой крохотный отпуск. Москва от радости на потолок лезла, отправляя своего пусечку Россию отдыхать. Из-под голубых глаз России уже три месяца не сходили ужасные синяки, а самому русскому было все равно. Даже его парень Германия не мог уговорить Русю на отпуск, хотя сам уже переехал в кабинет. А Санкт-Петербург перечитывал по третьему кругу старые романы, а в голове представлял, как прекрасно проведет времечко на территории анклава.       — Россия! Привет, давно тебя не видел… Ты чё такой огромный! — несчастный Гурьевск очень давно не видел свою новую страну и запомнил его мелким шкетом, не ожидая увидеть двухметрового гиганта.       — Привет, давно я вас зубастых не видел! — Россия счастливо улыбнулся и заключил бывших немцев в объятья, а Кёнигсберг еле сдержался, чтоб не блевануть цветочками на плечо парня. — Питер, чего ты стоишь? Иди поздоровайся.       Двух больных толкнули друг к другу, чтобы они наконец прекратили блевать, но города молчали. Санкт-Петербург лишь слегка улыбнулся, разглядывая бывший Кёнигсберг. Немец ни капли не изменился с их последней встречи: белоснежные волосы в небрежной прическе с отросшей челкой, которая падала на глаза, темно-янтарные глаза, бледная кожа, усеянная шрамами, привычный свитер с джинсами. Жаль, что он не оскалился, так бы культурная столица и на клыки посмотрел. Калининград тоже рассмотрел Питера получше и подметил, что каштановые волосы стали выглядеть получше, а серые глаза не утратили своего наглого блеска. А привычку одеваться, как персонаж Раскольникова, Питер никогда не оставит.       — Ну давайте, поздоровайтесь! — Россия выглядел, как ребенок, который знакомил двух котят. Но Калининград и Питер, лишь синхронно плюнули друг в друга, от чего их лица были в лепестках. Они сморщили лица и отвернулись в сторону. — Придурки.       Гурьевск временно взял на себя обязанности столицы и спровадил два ходячих цветника гулять, а двухметрового мальчика повез к Янтарному, чтобы Россия отдохнул на берегу моря в своем домишке. Питер лишь помахал вслед и обернулся на беловолосого.       — Ну-с, чем займемся, любимый~! Опять в кофейню меня затащишь или сразу к тебе? Аль у тебя фантазия появилась, как у истинных немцев? — Петербург ласково обнял экс-прусса за шею, шепча ему свои не детские фантазии на самое ушко, почти касаясь губами. Люпин перестал активно цвести у него в организме, и Петербург мог дышать полной грудью. — Не молчи, а то обижусь.       — Меньшим извращенцем ты не стал, как я посмотрю. Идем ко мне. С вещами по городу гулять будешь? — калининградцу было приятно говорить, не ощущая во рту мелких лепесточков, но виду он не подаст, чтоб Питер не шибко обольщался.       

***

      Очень долгое время Питер думал, что Кёнигсберг не покинет руины своего дворца и начнет жить в Доме Советов, но нет. Его зубастый пирожочек стал жить в уютненьком доме, немецкого качества, на Каштановой Аллее. Правда убранство совсем скромное, армейское даже. Все только самое необходимое, только на полках подарки от братьев и сестер, да толстые книги, большинство из которых словари по русскому языку.       Попивая ароматный кофе и наслаждаясь вкусом тарталеток, Питер был доволен своей работой, ведь научил бывших немцев истинному русскому гостеприимству! Сам хозяин дома молча сидел напротив, смотря куда угодно, но не на гостя. Цветочный ком снова стал подкатывать к горлу, вызывая приступы кашля, но ни один из парней не хотел подавать виду. По крайней мере, так думал калининградец.       Город-крепость и моргнуть не успел, как культурная столица Российской Федерации уже прилип к его губам и настойчиво проталкивал язык вовнутрь. Беловолосый слегка опешил и приоткрыл рот, куда сразу же вторгся Питер. Ему было плевать, что он может поранить язык об острые клыки Кёнигсберга. Единственное о чем думал Питер, что ему сейчас чертовски хорошо, вот так сидеть на коленках западного города. Кёнигсберг после минутного ступора решил, что культурная столица уж слишком обнаглел, и прервал поцелуй.       — А питерские куртизанки своего мастерства не растеряли.* — с довольным лицом облизнулся Кёниг. Питер лишь похабно улыбнулся, встал с удобных колен и уверенным шагом направился в сторону спальни. — Вот же говнюк.       Избавившись от водолазки и проверив входную дверь, Кёнигсберг в предвкушении поднялся в собственную спальню и картина, представшая перед его глазами, очень радовала. Санкт-Петербург без рубашки сидел на его кровати и с похабной улыбкой рассматривал своего «делового» партнера. Ему сначала хотелось расцеловать каждый шрамик на теле Калининградушки, растянуть нежные прелюдия на два часа, но видит черт, что все это можно сделать и позже! А сейчас хочется просто почувствовать эти грубые руки на своем теле.       Этот одержимый взгляд Питера, вызывал самодовольную улыбку на лице беловолосого. Значит эта куртизанка не имела близости с кем-то на стороне и сейчас просто изнывает от желания, а эта цветочная болезнь только сильнее подталкивает к действиям.       Навалившись на своего парня, Кёнигсберг вгрызся в шею острыми клыками, прокусывая до крови. Старые каннибальские наклонности играли свою роли, и выступающую кровь только подогревала первобытные инстинкты.       — Если ты не прекратишь, то окажешься в позиции снизу! — Питер выгнулся дугой, зарываясь пальцами в белую шевелюру, которая стала мягче с их последнего раза. — И сомневаюсь, что ты любишь мяско с люпинами. — впился в любимые губы брюнет, ощущая маленькие лепесточки, а своем языке.       — Разнообразие в рационе полезно для здоровья. И люпины очень даже красивые.       — А я, значит, не красивый?! — наигранно надулся брюнет и показал лепесточки этих люпинов во рту.       — Когда ты молчишь, то самый прекрасный на свете. — по наглому лицу Калининграда хотелось врезать, но потом успеется, а пока стоит заняться важным делом. — Я надеюсь, ты свою балетную гибкость не растерял.       — Обижаешь. — заткнув друг-друга поцелуем, города стали заново исследовать знакомое тело. Руки Петербурга были намного нежнее, чем у Кёнигсберга, и ему приносило большое удовольствие ласкать своего парня во всех места. А беловолосый любил подчинять и доминировать, что сейчас очень качественно показывал.       Поглаживая шрам на спине и страстно отвечая на поцелуй, Питер погружался в приятную негу. Он бы мог начать играть недотрогу, хотя роль куртизанки, которую он получил более 100 лет назад от своего любовника, вполне его устраивала. Ведь он единственная куртизанка для калининградца. Хотя культурная столица не против потом опробывать мастерство немецкого народа в пассивной роли, но пока что калининградцу этого знать не надо.       Избавившись от штанов своего партнера, Кёниг сплюнул комок из лепестков люпина и яблони и оставил след от своих клыков на бледном бедре. Петербург издал протяжный стон и откинул голову назад. Культурная столица уже смирился со своим мазохизмом, но с медлительностью Кёнигсберга — нет! Санкт-Петербург не сильно, но ощутимо стукнул любимого по голове коленкой и, на время перехватил инициативу, уселся на бедра довольного калининградца.

***

      Когда коротенький отпуск подошел к концу, Москва приехала забрать своего горе-братца и Россиюшку с территории анклава. Сначала она решила забрать братца, уже зная, что он дрыхнет на диване Кёнигсберга. Открыв дверь запасным ключом, который лежал под цветочным горшком, Москва очень сильно удивилась. Было тихо. И слишком чисто, как ей показалось. Но звуки копошения, что стали доноситься со второго этажа, указали местоположение любовников.       — Брат, нам пора… Вы чего тут устроили?!       На девушку уставились две пары глаз. Парни голые, покусанные, лохматые, с довольным выражением лица сидели на кровати, прикрытые лишь одеялом. Москвы они вообще не стеснялись, девушка многое повидала на своем веку. Но она не была готова к тому, что Питер выплюнет комочек из лепестков люпина и яблоньки и довольный облокотиться на плечо своего парня. Значит эти два придурка до сих пор больны.       — Вы когда лечиться собираетесь?! — Москва сгорит, если снова увидит брата, блюющего цветами.       — В следующем году, но я не уверен, сестричка.       — Идиоты.