Цветочная заварка

      Дверь из стекла открывается без сопротивления, от слабого толчка. В нос ударяет приторный аромат распустившихся цветов. До тошноты пробирает каждый капилляр в теле. Лондонский смог сейчас покажется изысканным парфюмом для привередливой австрийской столицы.       Стеклянная оранжерея — единственное место во всей стране, куда не ступит нога Империи. Средь запутанных дорожек и колючих кустов легко потеряться или застрять в тупике. И только избранникам известен секрет, который проведёт к огромной плакучей иве. Зелёные гибкие ветви своим весом стремятся к земле, закрывая собой цветочную шкатулку из стекла. Личный маленький Рай королевы.       Вена морщит лицо в отвращении, затыкает нос платком и широким шагом идёт в глубь цветочного Ада, чтобы поскорее добраться до центра. Там, на пьедестале из плитки, стоит свадебный подарок, чудом не разбитый в буре женских обид, — рояль. Изящный инструмент из грубого дерева, где каждый узор и клавиша несут за собой нежный мотив. Будь в силах императора создать струны из золота, он бы это сделал. Только к великой печали, королева не была обеспокоена ценностью инструмента. Потому свадебный подарок так и не удостоился чести исполнить мелодию в просторных палатах дворца.       — Его Высокомерие заблудилось в зелёных тропах. — Хриплая насмешка доносится снизу. Стоит опустить голову, в глаза бросается крепкая фигура, в изнеможении раскинувшаяся на ступенях. Будто опавший лепесток, Будапешт раскинул руки в смирении, купаясь в лучах солнца, окрашенных цветным стеклом. — Выход в той стороне-       — Мне всё известно. Не утруждай себя лишними словами. — Взгляд голубых глаз останавливается на рубашке нежно-розового оттенка. Грудная клетка Будапешта неровно вздымается, сдерживая в себе накатывающий приступ. Жилистая шея исцарапана ногтями до мяса. Подушечки пальцев почти черны, а ногти едва не вырваны с корнем. На плитке хорошо видны кровавые следы. — Ты вымотался.       — Сегодня говоришь очевидные вещи? Как очаровательно. — Язвительность Пешта заканчивается мучительным хрипом. Массивное тело изгибается змеёй, скатываясь по ступеням ниже. Трясущиеся руки цепляются то за рубашку, то за волосы, а после за плитку, своим холодом способную притупить боль на ничтожную секунду. — Проваливай. — Хрипит. — Пошёл вон! — Шипит.       Вена не двигается, завороженно наблюдает за каждым жестом второй столицы, не допуская возможности упустить даже вздоха. В собственном горле взрываются пышные бутоны. Их невозможно выплюнуть на ткань платка и выкинуть на землю. Как бы ни рвал себе глотку, всегда останется один, из которого вырастет сотня.       Лицо Будапешта изнеможденное, он почти воет сквозь зубы. Это точно искусство созданное на небесах: живое творение разрывает на себе кожу на ступенях пред символом союза двух правителей. В этом столько же прекрасного, сколько и отвратительной боли и несправедливости мира.       — Какой же невыносимый гордец предо мной. — Вена присаживается рядом на плитку, вольно вытягивая ноги. Изящные руки с лживой лаской тянутся к напряжённой грудной клетке, словно змеи к перепуганному щенку.       — Уходи. Не трогай. Мне мерзко.       — От меня? — Вена не скрывает ноты обиды в голосе, но руки не отводит. — Я единственный, кто в силах помочь тебе прямо сейчас.       — От этого день не легче, дрянь. — Прикосновения Вены обезболивают локально, издевательски усугубляя приступ кашля, застрявшего внутри. Гордость ли мешает Будапешту прервать свои мучения под чужим взором?       — Почему ты просто не позволишь мусору покинуть тело? Ты будто перед порогом людской смерти. Экспериментируешь с интересными ощущениями?       — По твоему я просто так тут валяюсь? Не выходит. Кашель застрял в груди. — Изо рта выходит хриплый свист, Вена невольно морщится, убирая руки. Будапешт трясётся, хватается за свои волосы и рубашку. В беспамятсве от боли, как итог, его руки зацепились за удовлетворённого таким положением австрийца. За его кисть, если конкретнее. Внутреннее желание утихомирить боль сильнее показушной неприязни.       — Возможно, цветы превратили твои лёгкие в месиво и всё ещё тут. — Указывает пальцем на грудину, намереваясь избавиться от розового элемента, пропитанного кровью и потом. Сил к сопротивлению у венгра нет. Пытается отвернуться от манипуляций незваного гостя, как Вена пресекает это, усаживаясь на чужие бёдра сверху. — В таком положении с тобой привычнее иметь дело.       Очевиднейшее недовольство на лице Будапешта смешно. Сведенные у переносицы брови практически превратились в единую жирную и волосатую гусеницу, на радость австрийца, наслаждающегося своим доминантным положением. В обычном состоянии Пешт намного превосходит первую столицу в физических показателях, так что Вене приходится вертеться как змею на открытой местности, чтобы не попасть в ловушку.       Их отношения не многим лучше, чем у их повелителей. Презрение, неприязнь, недоверие, интерес, интрига. Понимание. В самом неправильном из возможных вариантов. Отношения начатые с ложной надежды не способны на здоровое будущее. Обманешь раз, тобой воспользуются дважды.       — Да… я чувствую, как они пытаются продавить твои ребра наружу. — Восторженно млеет, прикладываясь щекой к мужскому лицу, чувствуя длинные лепестки на собственном языке. Хризантемы коварны в своей красоте. Пышные белоснежные бутоны взрываются сотней частиц в горле, заполняя собой все. Вена не отстраняется, отхаркивает себе в руку бутон, рассыпавшийся на две части. Между лепестков практически сияют капли крови австрийца. Вена не может устоять — заставляет Будапешта рассматривать сие произведение искусства, пока их лица неприлично близко. — Это твой подарок для меня, о котором я не просил. — Ресницы венгра щекочут щеку австрийца, которому то в забаву. — Они мешают. Стоит тебе уйти или начать меня игнорировать, начинается мука. Хотелось превратить меня в часть сада?       — Вена…дышать.       — Перебивать невежливо. — Медленно поднимается, сминая бутон и выбрасывая в сторону. — Давай придём к единому. — Ноги Вены сжимают чужой корпус, чтобы Пешт меньше дёргался на месте. Указательный палец с длинным ногтем утыкается в ярёмную впадину, натягивая багровую кожу. Одно лишнее движение и кожа разорвется. — Избавим друг друга от напасти. Умоляй меня начать.       — Ты… — Будапешт уже не в силах говорить. Внутри всё пылает адским пламенем. Позвоночник выгибается дугой, через кожу и ребра проступает силует бутонов, стремящихся покинуть плоть. Руками рвёт тёмные кудри, рот беспомощно открыт в крике, из глаз бегут слёзы от бессилия. Вена не двигается, методично наблюдая за чужими страданиями, позволяя новым бутонам валиться изо рта. Выжидает, как хищник перед решающим прыжком.       Не в состоянии дать ответ словами, Будапешт отпускает свои волосы, кладёт руки на австрийские бёдра, вкладывая последние силы, чтобы сфокусировать взгляд на голубых глазах. Вена уже пребывает в откровенном экстазе от такой покорности, смакуя каждую секунду на своём языке.       — Всегда бы так.       Острый ноготь вонзается в кожу меж ключиц и рвёт вниз, до пупка. Кожа поддаётся, разрывается и на глазах начинает регенерировать. Вена не останавливается, делает точные и глубокие царапины, вонзая пальцы в горячую плоть и разворачивая ткани наружу. Боль пронзает тело Будапешта. Его буквально выворачивают наизнанку, перед этим говоря об облегчении агонии. Кровь льется на пол, пачкая собой абсолютно всё. Педантичный австриец не придает этому значения. Всё внимание забирают себе ребра, скрывающие за собой алые по своей природе бутоны. Розы, что без спроса Вена подарил Будапешту, высадив их в глубине чужой души.       — Какую красоту ты способен вырастить внутри себя. — Не задумываясь, Вена тянет руку к влажным бутонам и рвёт их на себя. Получается с усилием. За цветком тянется зелёный стебель, на конце которого остаётся кусок лёгкого. Руки Пешта сдавливают австрийские бедра сильнее, давая понять, что такие манипуляции болезненны. А тому хоть бы что. — Я обязан запечатлеть это на холсте во всех оттенках, как ты изнемогаешь без возможности вздохнуть, пока в твоей груди цветёт дивный сад. Будет смешно, если эти розы на самом деле белые и лишь окрашены твоей кровью. — Вена кашляет. Его лёгкие будто откликаются на сад под рёбрами, стремятся выпустить пышные бутоны наружу. — Цветов здесь много. Придётся потерпеть. — Вена режет без ножа. Не даёт ране срастаться, раскрывая грудь обратно. Мужчина под ним почти не дёргается, смиренно ждёт, раскинув руки в стороны. Шипы впиваются в мясо, царапают кости и будто желают оказаться в чужой руке. Эта мысль так чешет австрийское самолюбие, что Вена прикусывает губы, фантазируя себе на уме.       — Почему из всех цветов — С каждым убранным цветком возможность дышать возвращается. Жадные вздохи ещё невозможны, но Будапешт радуется малому. — ты подарил мне с шипами?       — Не моя вина, что они растут у тебя таким интересным способом. — Усмешка. Знает, что как бы ни росли розы, шипы будут причинять боль по умолчанию, питаясь кровью носителя. — Думай об этом, как об особенности наших отношений.       — Почему из всех именно ты.       — Что?       — Почему из всех на этой планете я обречён связью с тобой? — Обреченность сочится в каждом слове. Вену начинает тошнить. От возмущения или от накатывающих к горлу цветов. — Сколько приятных личностей вокруг меня, но именно ты…       Вена изгибается дугой, хватая Будапешта за горло и сглатывая особенно пышный цветок в желудок. Из-за порыва эмоций венгра вновь шевелятся все цветы внутри, стремясь к свету и родному голосу. Чувства обоих стремятся перемешаться в кровавом месиве на полу, оголяя непристойные факты взаимоотношений обоих.       — У тебя нет права меня винить. Мои лёгкие полны цветов от тебя. — Вена прикладывает лоб к оголенным рёбрам, вслушиваясь, как кожа регенерирует, скрывая беспредел от чужого вмешательства. Собственное тело австрийца сейчас жаждет внимания, а тот, кто должен это всё дать, лежит камнем и изображает жертву. — Значит что-то ты во мне нашёл и какая-то часть меня стала для тебя особенной. Мне всё равно, что именно. Но это есть. И ты, Будапешт, город из трёх сердец, связан со мной. — Тебя это устраивает? — Взгляд болотных глаз почти пустой, но руки хватают изящное тело в кольцо объятий. — Или придём к компромиссу? — Пока это существует между нами, — Лбы двух столиц соприкасаются. — меня всё устраивает.