Цветочная заварка

      Эти стены никогда не давили, всегда словно исчезали в таком месте…так почему сейчас храм стал клеткой? Место где должен слышаться только тихий шепот молитв из уст монахинь сейчас наполнен мычанием, который не смог утонуть в темной ткани рясы богохульного монаха. Вена стоял, словно скованный тяжелыми цепями. Слова скомкались в горле, перемешиваясь с возмущением и смущением, отказываясь срываться с языка. Недопустимо.       — Где твоя совесть, Берлин?! — Нервно вскрикнул город, сделав шаг навстречу. Девушка стыдливо прикрыла рыжие волосы, выпавшие из-под клобуки во время процесса. Она сжала пальцами одеяние и прижалась к старшему монаху, который со вздохом обернулся. Желтые, будто у дьявола, глаза смотрели на столицу Австрии с неподдельным недовольством. — Ты забыл, кем являешься и перед кем стоишь?       — Забудешь тут. — Грубо отцепив от себя девушку, словно та и не монахиня в его подчинении, а блудница городская. — Что Вас привело в мою обитель? — Издевательская улыбка скользнула по его губам, когда лицо Вены становилось красным от злости.       — Т-ты еще спрашивать смеешь? Все служители жалуются за твое богохульное поведение, Берлин!       — Неужели евнухи сор выносят за порог? — Без тени сожаления и стыда Берлин посмеялся над красным лицом своего господина. Сковывающие его желания оковы брюнет давно разорвал. Деньги, алкоголь, женщины. Какой смысл проживать жизнь воплощения, которое почти бессмертно на фоне обычных людей, ограничивая себя такими жалкими рамками. — Но знаете, меня не тревожат, что эти несчастные плетт обо мне. Я смиренно выполняю волю Императора, оставаясь главой дворцовой церкви. Разве Император хоть раз высказался против? — Хлопнул в ладоши, после складывая руки в привычное для монаха положение. — Вы, столица кронпринца, можете самолично спросить у каждого служителя лично, и никто не скажет, что я плох. Разве, что евнухи из зависти ха-ха.       — Да, ты…       — Я-я. Милорд, Вам следует больше времени уделять урокам кронпринца и собственному здоровью, а то больно красны. — Монахиня, что до этого смиренно стояла в стороне, поправляя свои одеяния, пробежала в сторону выхода, вынудив Вену отступить в сторону, отвернувшись. Воспользовавшийся этим просчетом, Берлин подошел почти в притык, кладя кисть на тонкое плечо. — Идите отоспитесь. А если захотите моей компании, то я с великой радостью уделю Вам время. — Искусная, развратная ухмылка Берлина только вызвала дрожь, вынуждая развернуться и уйти. — Эх, ну не очаровательно ли.       Вена не мог поверить, что оставил этого паршивца без наказания. Жалобы евнухов только повод для проверки, но если застать развратника с поличным, то Император не поскупится на наказание даже для столицы младшего сына. Только как? Берлин самая подлая, коварная и жадная личность во всей империи. В каждом шаге ищет выгоду и лазейку для возвышения своего статуса. Его упорство поражает своей безграничностью, но и пугает. Такие пойдут по головам ради своего лакомого куска. Но отчасти Вена завидует, ведь сам робок да добродушен. Его сожрут и не подавятся на политической арене. Для всех он лишь пешка в руках Австрии, а должен быть правой рукой, стойким, рассудительным. Возможно когда-нибудь Вена осмелиться и попросит Берлина о помощи. Но это будет намного позже. Сейчас необходимо придумать, как поймать развратного монаха с поличным.       — Как же унизительно. — Столица кронпринца стоит перед зеркалом, облаченный в рясы женщины, которую спрятали на кухне, пока дело Вены не закончится. Почему именно женские? Все просто, вьющиеся рыжие волосы столицы видны издалека, Берлин сразу заметит такого «евнуха» в своих рядах. Но другого выхода Вена не видел другого способа увидеть все деяния паршивца воочию. — Лишь бы меня не увидел Австрия…о Боже, о чем я только думаю…кха! — Глядя на церковь из своих покоев, мужчина ощущал странную пустоту в груди. Не в сердце, в легких. Они словно расширились до предела, а затем опустели. Но отчего кашель? — Неужто хворь подхватил, еще и жажда. — Списав такое состояние на банальную усталость и переутомление, Вена покинул еще спящий дворец по коридорам, под присмотром только восходящего солнца.

***

      На радость, все проходило спокойно. Вена не смел поднимать головы, боясь быть замеченным златоглазым, который, словно на зло, выполнял свою работу, не уделяя пошлого внимания девушкам. Берлин, что при столице будущего императора, не мог заткнуть своего рта поганого, из которого вылетали обидные и колкие комментарии, сейчас спокоен и сосредоточен на работе. Если бы не вчерашний инцидент, то слухи стали бы откровенным бредом. Забыть то, как Берлин жадно припадал к женским устам…не оставит. И откровенно издеваясь, та самая девушка, которую вчера прогнали, делает явные намеки Берлину. Когда она в очередной раз приложила руку Берлина к своему лбу в странном жесте, Вена почувствовал, как в легких защекотало. Неприятно так, будто тупой шпагой проткнули. Тело почти сложилось пополам, Вена только и смог, что зажмурится, припадая лбом к каменной стене. Боль наплывала, заставляя разум мутница. А через минуту чувство ушло, словно и не было боли. Голубоглазый удивленно смотрел в пол, обдумывая свое состояние, но его отвлек кашель. Хриплый и болезненный. Берлин…кашлял, будто чахотку подхватил. Наглая девушка отпрянула, боле не смея касаться брюнета, который, видимо, только порадовался этому.       — Не стоит переживать. Простыл на сквозняке, поэтому сегодня завершим немного раньше. — Все из присутствующих кивнули, расходясь по местам для молитв, а Берлин ровным шагом направился к главному алтарю, перед этим скрыв выпавшие локоны монахини под клобукой. Слишком интимный жест для этих стен. Вена сжал кулаки, опустив голову, когда мужчина прошел в паре сантиметров от него. «Мерзкий развратник» — прошипел в мыслях, а после будто услышал самодовольный смешок в спину, но вниманию этому не придал. Возможно снова евнухи ворчат из зависти, иль из вредности. В любом случае, паника излишня. Вена, к горю своему, женоподобен из-за худобы, поэтому заподозрить в нем не женщину в таких одеяниях трудно.        — Мне же не показалось? ~ — В предвкушении прошептал под нос себе же Берлин, наблюдая за «незнакомкой». — Интересно-интересно. Кха-кха! Да что ж такое?! — В отличие от Вены, Берлин находится в подобном состоянии чуть больше месяца. Странное ощущение щекотки в легких, мешающее дышать, перерастающее в асфиксию. Скорчившись на собственном ложе в приступе боли, Берлин проводил ночь за ночью, не зная свой недуг в лицо. Ни алкоголь, ни отвары лекарей не спасали. Стало привычно просыпаться от жгучей боли в груди и раскрывать рот в попытке почувствовать себя живым. Приступы отступали лишь на считанные часы, только вчера ему стало легче дышать. Именно в тот момент, как на него с обидчивой яростью посмотрели два ярко-голубых глаза. Только сейчас Вена рядом, а приступ наступил, стоило рыжику нахмурится. — Надо бы кое-что проверить, а мышонок против не будет~       До вечера все проходило спокойно, если не брать в учет косые взгляды от Берлина на «монахиню». При любом неловком движении, при любом шорохе Вена знал, что на него смотрят. До последнего столица не верил, что его так быстро поймали на этой лжи, считая, что это банальная предосторожность. Среди послушников множество людей, что в прошлой жизни были не самыми честными и благодушными. Самому Вене зачастую просто страшно оставаться рядом с незнакомой женщиной, которую могли спасти от смертной казни, пригласив сюда. И зоркий взгляд золотых глаз даже сумел успокоить непутевую душу, что Вена никогда не признает в здравом уме. И так весь день ушел насмарку.

***

      За окном уже правила луна, проникая своими холодными лучами в каменные помещения, освещая путь напряжённо у городу. Подолы рясы путались в ногах, замедляя ход уставшего города. Вена ожидал, что жизнь в стенах церкви утомительна, но большая усталость возникала из-за постоянного волнения. Он настолько сосредоточился на попытках поймать Берлина с поличным, что совсем забыл про малейшее расслабление в окружении евнухов и монахинь из-за внимательного и голодного взора золотых глаз.Но даже так, ничего компрометирующего не нашлось. Даже та девушка, с коей Вена застал этого развратника, была спокойна и хладнокровна. Возможно, это и к лучшему...       — Сестра, зачем же вы пришли сюда в такой поздний час? Наши сестры в такое время не ходят, где попало. — Ехидный и самодовольный голос Берлина прорезал ночную тишину, заставив застыть на месте. — Только лишь те, что занимаются подсматриванием весь день. Вы австрийцы такие забавне и глупые.       — Ха? Немцы только и могут смеется в спину, да воплощать в жизнь свои развратные фантазии! — Вена развернулся, с вызовом смотря в золотистые глаза, что дьявольски мерцали от огня свечи. — Твое подобающие поведение сегодня не сыграет роли, и информация о всех твоих проступках дойдет до нужного человека!       — И почему нельзя быть тише. — Берлина, казалось, вообще не волнует происходящее. Он только размеренно вращал подсвечник в руке, наблюдая, как воск переливается на свету. — Но коль ты потратил силы и даже нарядился для меня, то я дам тебе фору. — Странная, непозволительно пошлая идея зародилась в его голове вместе с щекочущим чувством в легких. Только сейчас не было больно. Это чувство подталкивало вперед к рассерженному венгру в женском одеянии, удачно подчеркивающее стройность столицы. — Даю тебе тридцать секунд, чтобы убежать от меня.       — Ч-что?       — Не убежишь, окажешься в моих руках, а сдерживаться я не намерен. — Заключил Берлин, сглатывая слюну, лишь бы смягчить ощущения в глотке. — Один. Два...       — Что у тебя за шутки?... — СТоя на месте, Вена пытался понять, что на этот раз выкинет Берлин. Этому немцу всегда было необходимо кого-то злить, над кем-то возвысится, но положение не давало. Бранденбург, страна коей Берлин принадлежал, не обладал амбициями, покрывающими эго немца, что порождало меж ними сильное напряжение. Свидетелями их споров становились все: от простого люда, до императорской семьи. Берлину следовало отрезать язык, но ему всегда удавалось избежать этого наказания. Вена не уверен, что это будет продолжаться вечно, когда-нибудь кто-то заставит его поплатиться.       — Двадцать девять. Тридцать. — Раздалось у самого уха. Вена настолько углубился в свои мысли, что не заметил, как немец подошел впритык и выливал горячий воск на темный рукав. Его губы искривились в дьявольской усмешке, а в глазах сиял огонь голодного дьявола. — Я тебя поймал.       Вена не успел раскрыть рта, как его прижали к холодной стене. Подсвечник упал на пол с противным лязганьем, а свеча потухла, пленя пару во тьме. Ничего не видно, лишь ощущения крепких, почти грубых, объятий и чужих губ на собственных устах. Такое откровенное, интимное касание. Вена застыл не в силах ответить, оттолкнуть, пока в его легких распускались бутоны цветов. Больно. Адски больно внутри. Берлин груб, он не целует, а кусает до крови чужие губы, не давая возможности вздохнуть. Его руки разрывают темные ткани, оголяя столь желанное и хрупкое тело. В груди режет болью, но немец буквально вгрызается в шею Вены, не желая отпускать более из своих рук.       — Б-больно. — Грудь разрывается, а по горлу словно ползет что-то. Берлин снова вгрызается в него поцелуем жадно до крови, что кровь стекает по подбородку и шее.       — Это прекрасно. Боже, я грешен... — Сорвав руками клобуку с головы партнера, Берлин запустил тонкие пальцы в рыжие пряди. — Ты прекрасен. Такой чистый среди всего этого бала уродов. — Безумен. Он безумен и опьянен. Плевать на боль в груди, что волнами подступает выше по гортани. Цветы. Они уже так отчетливы. Что за цветок? Какого цвета бутон? Берлин должен это знать. Но пока она впивается в чужие губы, сжимая пальцами рыжие пряди.       Тонкие руки Вены сжали плечи Берлина, отталкивая. Дышать невозможно. Им обоим, но Берлин не отпускает. На его губах проявились фиолетовые лепестки, что смешиваются с нежн-голубыми у Вены. Прекрасный букет. Больше. Больше. Берлину хочется поглотить этот город, забрать себе и оберегать от всех на этой планете.       — Прекрасен... — Оторвался от его губ, смотря дьявольски золотыми глазами на заплаканное личико напротив. — Мой...ЧТО ЕЩЕ? — Двери в их коридор резко распахнулись, впуская встревоженного стражника. Берлин резко прижал партнера к себе, пряча от глаз непрошенных.       — Господин, Бранденбург вернулся из похода и желает Вас видеть.       — Пусть подождет.       — Но он...приехал с женой.       — Я надеюсь это гребаная шутка!?       Много воды утекло с того рокового вечера, когда Бранденбург, такой радостный и влюбленный, привез в имперский дворец кобру, Пруссию, сумевшую стать для Берлина достойной страной. Этот брак, имперского сына и дочери Тевтонского ордена, породили многие конфликты и восстания. Но даже дела государств не спасали города. Они давились бутонами прекрасных цветов каждую ночь, каждый час. Вена смотрел на нежные лепестки васильков и не понимал, как смог полюбить такого, как Берлин, что приводило к новому приступу. А немец выплевывал темно-фиолетовые цветы вербены, думая о голубых глазах и рыжих волосах. Они словно мазохисты, каждую ночь звали друг друга до беспамятства, желая увидеть, прикоснуться. Но встречаясь взглядами, лишь молчат, ожидая.       Эта болезнь — их проклятье на двоих.       

***

      — Почему ты не прекратишь наши страдания? — Спросил однажды Вена, когда армия Рейха оккупировала его дома. Он смотрел на, словно безумного, Берлина, ожидая ответа. Он знал, что Рейх заставил свою столицу сделать операцию. Против воли. Из-за чего на его груди остался безобразный шрам, но страшнее, что немец уже никогда не сможет дышать нормально. Болезненный кашель с ним навсегда. — Ответь! — И снова кашель, выталкивающий изящные цветы на грязный пол. — Берлин...       — Тебе стоит отдохнуть. — Ушел от ответа, развернувшись к выходу. — Я завтра приду снова.       — Я ненавижу тебя... — Грудную клетку, словно тисками, сдавило.       — Я знаю, что это ложь, Вена. — С горечью ответил немец, не смея обернуться на разбитый город. А ведь его избранник не знает, что Берлин всегда носит с собой засушенный цветок вербены. Он украл этот цветок после операции, пока люди Рейха не сожгли пугающе-привлекательное растение, сросшееся с легочной ткани.       Когда-нибудь Берлин осмелится наступить на гордость и избавить Вену от этой боли, но пока он может лишь оберегать свое хрупкое сокровище.