Так тому и быть

Вольдемар Кормиша проснулся с мутной головой и ощущением тяжести на сердце. Перед глазами уже в который раз вставала одна и та же картина — древняя старуха, лежащая на железной кровати под лоскутным одеялом, глаза закрыты, нос заострен, но губы упрямо шепчут и шепчут в надежде, что их услышит тот, кому суждено. Он спустился к берегу Пихтовки и умылся студеной водой в надежде прогнать ночной морок. Видение исчезло, словно туман под лучами утреннего солнца, вокруг просыпался таежный луг, первые пчелы уже деловито трудились над душистым разнотравьем, но прекрасная картина не приносила ни радости, ни покоя. Где-то в глубине души засела заноза и не давала спокойно жить. Кормиша без аппетита съел краюху хлеба с золотистым молодым медом, запил травяным чаем, вздохнул и начал собираться на «Чайку», где числился инженером биостанции. Сейчас там находилась та, которой можно было рассказать эту историю, не опасаясь быть высмеянным. На биостанции Лары не оказалось — повела студентов на экскурсию по зарастающим вырубкам. Для биологов «Чайка» оказалась кладом — здесь росли реликтовые растения, находили прибежище редкие животные, а экологи воочию наблюдали, как залечивает раны тайга. Сорок лет назад леса в русле Томаки вырубили, а деревни выселили и сожгли. Готовилось грандиозное строительство Лебединского водохранилища. В начале перестройки протесты экологов, наконец, услышали и стройку века прекратили. Осталась недостроенная плотина в райцентре, вырубленные тысячи гектаров и обезлюдевший район. На месте бывшей деревни Раздол биологи обустроили свою биостанцию и жили вдали от дорог и цивилизации. Когда выдавалась пара свободных дней и деньги на бензин, Кормиша снаряжал свой «Прогресс» и пускался в одинокий путь по реке. Фотографировал пейзажи и птиц, купался в заливах, рыбачил. Вечером варил уху в маленьком котелке, ставил шалаш и ночевал на обдуваемом берегу. В одну из таких поездок он и познакомился с бабой Гелей. В тот день Кормиша решил проверить, можно ли пройти Дунгарской протокой и вернуться в Томаку. Он отталкивался шестом, со слабыми всплесками продвигая лодку вперед. Над головой смыкался зеленым тоннелем ивняк. Когда-то протока была окружена чистым галечником и песчаными отмелями, но природа словно бы мстила людям, затягивая подступы к воде и атакуя смельчаков полчищами гнуса. Суровые таежные комары и слепни чихать хотели на всякие «Комарэксы», уважая только неразбавленную ДЭТу. Этот яд на кожу мазать было нельзя, но повязка на голову, пропитанная отравой, немного помогала. На излучине протоки раньше стояла деревенька Краюшка, как и десятки других, разоренная строительством гидростанции. Не веря своим глазам, Кормиша увидел над зеленой стеной дымок, а затем услышал и крик петуха. Продравшись через прибрежный ивняк и вскарабкавшись наверх, он увидел огромный луг на месте бывшей деревни. По квадратам крапивы можно было различить, где были огороды, остальное пространство затянули лопух и болиголов. Посреди запустенья стояла уцелевшая изба с банькой и стайкой. Над трубой курился дымок, легкий ветер донес до голодного Вольдемара упоительный запах свежевыпеченного хлеба. Во время строительства плотины баба Геля, коренная жительница Краюшки, вместе с односельчанами перебралась в Лебединский райцентр, где в срочном порядке возводили бетонные коробки многоэтажек с квартирами-малосемейками. Прошло не слишком много времени, и баба Геля вернулась в брошенную Краюшку. Истинную причину своего возвращения к родному пепелищу баба Геля рассказала Кормише далеко не сразу.  — Туточки родилася я, Володя, отседа меня Господь и приберет, когда срок придет, — говорила баба Геля, двоеперстно крестясь*. — А в этих ваших клетушках с тоски загнёсси, на третий день ногами вперед вынесут. Кормиша кивал и соглашался, но взял в привычку раз месяц навещать бабу Гелю в сезон навигации. Он привозил чай, сахар, муку, соль, свечи, патроны. Помогал сметать зарод для Гелиных коз. Колол дрова и складывал в огромную поленницу, чтобы хватило на всю зиму. Зимой, когда Томаку сковывало льдом, бывало, приходил на лыжах. Падая от усталости долгого перехода по глубокому снегу, клял упрямую старуху, но все равно шел. Как-то раз баба Геля попросила его свозить ее на лодке в райцентр. В Лебединском она решительно отказалась от помощи Кормиши, и он, пожав плечами, ушел. Вернулась баба Геля уже под вечер. — Извини, Володя, везде народу — не промкнуться. Зато дело хорошее сделала, потом узнаешь. В один из летних приездов Вольдемар Николаевич не обнаружил бабу Гелю ни в избе, ни в огороде, ни в стайке. На печи стоял теплый чугунок с кашей, скотина не орала благим матом, значит, ушла недавно. Кормиша сидел в маленькой кухонке и гладил пеструю кошку, когда дверь скрипнула, и в избу вошла баба Геля, непривычно строгая, в новом платке, со скорбно поджатыми губами. Старуха поприветствовала Вольдемара и принялась собирать на стол из своих и привезенных припасов. — Раз уж пришел ты в такой день, Володя, значит, вышел срок тебе рассказать. Мужа я своего схоронила еще до раззора, здесь он покоился, на Краюшкином погосте. Когда вся эта канитель завертелась, согнали нас с родных мест, мертвых растревожили, прах переносили. Так что лежит мой Иван теперь в чужой земле. А вот сынок, Витюша, во время раззора из дому ушел, да не своей волей — срок на Севере мотал. Ссора у него вышла с бригадиром лесорубов, во хмелю ударил и дух вон вышиб. — Баба Геля снова перекрестилась, и, помолчав, продолжила: — Убег он, Витюша. Долго до меня добирался, сколько мук принял — не перечесть. Вот и решила я вернуться вместе с ним в родную избу. Кто хватится одинокой старухи? Кварплату за душегубку с пенсии вычитают, и все ладно. — А его никто не искал, что ли? — у Вольдемара не укладывалась в голове эта дикая история. — Искали, да не сильно, видать старались, — усмехнулась старуха. — Вот и зажили мы с Витюшей, как прежде. Но недолго — чахотка его быстро свела в могилу. Схоронила я сынка у леса, где раньше погост был, и теперь здесь и мое место, Володя. Скоро уже, недолго тебе со мной мучиться осталось. Помянув раба Божия Виктора, Кормиша переделал все, что планировал, попрощался и уехал. Старухино признание лежало на душе тяжелым грузом и вызывало тревожные предчувствия. Движимый нехорошим опасением, Вольдемар приехал в Краюшку раньше обычного и сразу понял, что торопился не напрасно. Баба Геля в нарядной кофте лежала в горнице, на высокой железной кровати с шишечками, укрытая лоскутным одеялом. Когда Кормиша вошел в избу, она подняла на него тяжелый взгляд: — Вот и дождалась, — голос был слабым, но ясным. — Пришел мой срок, Володя, слушай, что я скажу, и делай, тогда не пожалеешь. Скотину себе забери, дом не бросай — сожги, коли не нужен. Бумаги в сундуке лежат. Похорони меня в Лебединском, рядом с Иваном, и Витюшу не забудь, не бросай одного-одинешинького. Возьми у журавля чайку, брось гидре! — Баба Геля! — пытался прервать ее Кормиша, но голос старухи вдруг обрел силу и зазвучал мощно и страшно: — Возьми чайку, брось гидре! Когда лес задушит пашню, когда поднимет голову гидра, трое и одна решатся на смерть лютую и рассыплется гора как камень, и взойдет над землей три солнца, и все вернется на круги своя! Возьми чайку, брось гидре! — голос старухи постепенно слабел, но губы упрямо повторяли снова и снова. Постепенно шепот перешел в неясное бормотание, а потом и вовсе умолк. Рука, сжимавшая руки Кормиши, ослабила хватку и разжалась, глаза уставились в одну точку. Последняя жительница Краюшки навсегда покинула родную деревню. Вольдемар прикрыл ей веки, уложил руки на груди, связал ноги платком. Хлопот предстояло много. — Как звали покойную? — участковый заполнял протокол. — Кем Вам приходится? Родственники есть? — Ангелия Панкратовна Клыкова, — к своему стыду, Вольдемар узнал полное имя старухи только после ее смерти. — Никого у нее не было. Совсем никого.