Так тому и быть

Но не закрывай глаза, в отказавших тормозах Шанс приблизиться к небу. Только нет пути назад. Не закрывай глаза! В отказавших тормозах — все шансы погибнуть. Только нет пути назад. Мы те, которым нет пути назад Ю.Наумов

Над биостанцией «Чайка» застыла мертвящая тишина. Не шмыгали в траве мыши, не пели птицы, не стрекотали кузнечики. Ни один листик не качался на деревьях. Казалось, все живое замерло в ужасном ожидании. Считанные часы остались до того, как огромная волна встанет стеной, захлестнет, завертит круговоротами, ломая и круша все на своем пути. И горе тем, кто не догадался или не сумел убежать, улететь, уползти. Или мог, но не захотел. На аккуратно выкошенной лужайке перед избой сторожа стояли машины телевизионщиков и журналистов. Статная русая девушка, стоя на фоне сарая, говорила на камеру: — Здравствуйте, с вами телекомпания ТТК и я, Евгения Соболева. Мы ведем репортаж с биостанции «Чайка», которая попала в зону затопления Лебединского водохранилища. Обратный отсчет часов до затопления уже запущен. Для эвакуации остались считанные часы, и сейчас мы сможем пообщаться с людьми, которые отказались покинуть затопляемую территорию. И уже не для записи оператору: — Вася, заходим! Время! Быстро берем интервью и рвем когти! И снова на камеру, уже в избе: — Перед нами люди, которые пошли на крайние меры и поставили свои жизни против затопления. Что выберут власти? Жизни четверых человек или запуск гидростанции по плану? Что заставило этих смельчаков поступить таким образом? Давайте выслушаем каждого! Начнем с Вас, Вольдемар Николаевич! Невысокий крепкий мужчина, то ли седой, то ли от природы беловолосый, со светлыми до странности глазами, откашлялся и, чуть картавя, начал уверенно, как на митинге: — Я Вольдемар Кормиша, коренной житель Лебединского района, здесь родился, здесь вырос, здесь работал сначала охотоведом, а потом и начальником биостанции. Лучшие годы своей молодости я отдал на борьбу со строительством водохранилища и всегда считал победу экологов и своей заслугой. Хотя победа еще та, конечно. Леса вырубили, деревни разорили, но все равно, главного зла не случилось. Не затопили водохранилища, не запоганили Томаку. Природа — она сама свои раны лечит, и леса за сорок лет поднялись на вырубках, и зверье-птицы в леса вернулись, а без людей природе так даже и лучше. А теперь все по новой! Через мой труп пусть топят! — Вы верите в то, что власти откажутся от затопления из-за четырех упрямцев? — Евгения обожала острые вопросы. — Я верю, что затопления не будет! — отрезал Кормиша, давая понять, что разговор исчерпан. — Я передаю слово кандидату биологических наук, сотруднику N-ского университета, Сергею Петровичу Будвину, — благодаря сестре Евдокии, которая работала лаборанткой на биофаке, Женя хорошо ориентировалась, кто есть кто в этой компании отмороженных. — Вся моя жизнь связана с «Чайкой», — у Будвина был негромкий, чуть спотыкающийся на согласных, мягкий голос. — Так получилось, что все, что держит меня в жизни, сосредоточено здесь. Работа, наука, сам дух этого места. Когда за год до пенсии меня сократили, я утешал себя только тем, что ездить сюда и продолжать исследования мне никто не запретит. Здесь прошла вся моя сознательная жизнь, здесь она и закончится.  — Вы верите, что сможете остановить затопление? — переформулировала свой вопрос Женя. — Я верю в судьбу. Так тому и быть! — и он улыбнулся мягко и грустно, явно не Жене, а кому-то, кто должен был увидеть эти кадры. — А что скажет единственный постоянный житель «Чайки»? Павел Михайлович Горыныч проживает здесь круглогодично, исполняя обязанности сторожа и рабочего. — Женя направила микрофон, и камеры обратились в сторону коренастого черноглазого мужичка в тельняшке. — А что тут скажешь? Все уже сказали без меня. Нету у меня другого дома, и никому я в жизни не нужен. Я, как капитан, своего корабля не брошу. Мы-то уйдем под воду, как «Варяг», а вы останетесь на берегу нашу вонь нюхать. Вот и все, что я скажу! А теперь руки в ноги и канай отсюда! — Горыныч заводился с каждой фразой. Увидев, что Женя ищет взглядом еще кого-то, мужчины плотнее сдвинулись, а Горыныч поддернул шторку-задергушку, скрывавшую дальнюю часть кровати. — Все ребята, мы все сказали, давайте уже, монтируйте и гоните в эфир, — сказал Кормиша твердо и выпроводил журналистов за порог. — Вам еще до цивилизации добираться! Он постоял на крыльце, слушая, как затихает вдали надсадное завывание автомобильного мотора, сражающегося с разбитой глинистой колеей. — Уехали! — бросил он, вернувшись в избу. — Можешь больше не прятаться, Лара! — Спасибо, что не выдали! — из-за ситцевой шторки-задергушки показались две головы, женская и собачья. — Я нынче не слишком фотогенична. — А надо было выдать, ЛарМихална! — Горыныч не обратил внимания на сарказм. — Сама приперлась и собаку зачем-то притащила! Ну, жить тебе надоело, а животину-то за что? И как сама сюда добралась в таком состоянии? — Я, Михалыч, сюда не то, что пешком дойду — доползу без ног, как Мересьев, — Лара настроила аппарат и горько усмехнулась, — но один раз. Обратного пути нет. А Джену я с собой не тащила, в доме закрыла и привязала, но она поводок перегрызла, окно выбила и меня догнала. Не будет она без меня жить. Я смотрю, твои охламоны тоже не спешат убегать. — Я их тоже, между прочим, Коське-Кривёнку отдал, ты не думай, что я такой уж живодер! Он их в деревню увез, в вольеру посадил. Так нет, они подкопали вольеру, прибежали. Вместе жили, вместе и помирать будем. — Хватит спорить, последняя спасательная шлюпка отчалила. Журналистов спровадили, может быть, выпьем? Никогда не мечтал умереть трезвым! — Будвин подмигнул Горынычу, и тот понятливо достал из заначки полторашку разведенного спирта. — Я не … — начал было Вольдемар, но махнул рукой: — Наливай! — Лара, тебе, как всегда — половинку? — спросил Будвин громко. — Не надо так кричать, — поморщилась Лара. — Я все слышу в аппарате. Мне полную, думаю, что сегодня можно. Вы-то плаваете топориком, а я в трезвом виде буду долго мучиться. Страшно все-таки. Давайте споем, что ли?

******

Демьян гнал машину по глубокой колее, выжимая из техники всю мощь, а из себя — все свое водительское искусство. Каждая минута была на вес золота, а от биостанции их отделяли десятки километров бездорожья. «Только бы не застрять! Только бы успеть!» — билось у него в голове. По хлипким мосткам он почти проскочил брод, но вдруг почувствовал, что его стаскивает в болотину. Заднее колесо, «обутое» в специальную грязевую резину, почти ушло с бревен, шлифовало и бешено вращалось. Рыча от напряжения в унисон с мотором, он карабкался вверх, к спасительному лесу, где можно было привязать лебедку. — Ну, давай, родимый! Тяни! Выноси! — Демьян уже кричал в голос, не стесняясь сидевшей рядом Карины. — Ну же, еще чуть-чуть, еще метр! — умоляла всех ведомых и неведомых богов та. Это был тот редкий случай, когда боги их услышали и помогли. Демьян и Карина миновали мостки, выбрались из болотины, не свалились в колею, и, бросив машину за шлагбаумом, кинулись к «Чайке». На «Чайке» было непривычно пусто и прибрано. Дверь в избушку Михалыча была открыта. — Я свободен! — выводили оттуда пьяные голоса негласный чайкинский гимн. Демьян влетел внутрь, едва не ударившись головой о низкую притолоку. Джена выскочила навстречу, изо всех сил размахивая длинным хвостом. — О, Демьян Иваныч прибыл! — расплылся в хмельной улыбке Горыныч. — Штрафовать меня будешь? — Я бы тебе выписал штраф — девять граммов свинца, да сам подохнешь скоро! — на Демьяна было страшно смотреть. — Сергей Петрович, как Вы могли! — он тяжело дышал от гнева и обшаривал глазами избушку, пытаясь понять, где Лара. — Ты же знаешь, Демьян, если твоя жена что-то вбила в свою голову, то выбить это оттуда сможешь только ты! — Будвин был трезвее других. — Прости меня, я пытался. Демьян бросился к кровати, оттолкнув Вольдемара, пытавшегося что-то сказать, взвалил на плечо совершенно пьяную Лару. Джена весело скакала вокруг, радуясь, что хозяева придумали какую-то новую интересную игру. — Иди со мной в машину и карауль ее, — бросил он оторопевшей Карине. — Соберется бежать — держи. Я быстро. Карина бросила на него короткий взгляд, но прежде, чем покинуть избушку, крепко обняла каждого остающегося и заглянула в глаза. Получив безмолвный отказ, она вышла и, ничего не видя от застилавших глаза слез, пошла за Демьяном. Демьян бегом вернулся в избу, ворвался в единственную комнату и остановился посередине. Он помолчал секунду, пытаясь утихомирить сердце, колотившееся у самого горла и найти нужные слова. — Мужики! — он никогда не был красноречив. — Мужики! Времени вас уговаривать нет. Машина у ворот, я всех вывезу, как-нибудь да поместимся! Безнадежное дело вы задумали, откажитесь! Он переводил взгляд с одного на другого, но Михалыч гордо отвернулся, Кормиша отрицательно покачал головой, а Будвин тяжело вздохнул: — Ты молодец, Демьян, что приехал. Лару забрал, дал мне попрощаться с Кариной. А теперь уезжай, время на исходе. Не поминай лихом. Демьян прикинул возможность увезти ненормальных силой, но понял, что скрутить трех крепких мужиков у него не хватит сил. — И не пытайся! — покачал головой Михалыч, словно бы угадав его мысли. — Канай отсюда! — Прощай, Демьян! — Кормиша коротко и крепко обнял Демьяна и подтолкнул к двери. — Довези их, пожалуйста, целыми и невредимыми, храни вас Чайка! — Прощайте! — чувствуя, как подступают к глазам слезы, Демьян вышел за порог. Заклинившая аварийка щелкала, как метроном, отсчитывая оставшиеся минуты. Время таяло, как снег на апрельском солнце. Последний раз мелькнули беленые домики, и «Чайка» исчезла за поворотом.