Двое

      Он боялся, что его план провалится по идиотско-банальной причине: он не найдёт тех, кто готов будет ему не только помогать во всём, но и стать частью одной большой идеи. Он боялся, что этот вечно улыбающийся, любящий дурацкие фокусы, выпечку и сладкую вату – что поделать, она всегда продаётся в цирках, в которых паренёк бывал более чем часто, а ещё такая вкусная-вкусная и большая, что, кажется, всю её съесть, не превратившись самому в большой кусок сахара, просто невообразимо, но ты даже не замечаешь, как уже сидишь с одной только палочкой и не понимаешь, куда делся этот огромный белый шар – немного безбашенный юноша с длинной светлой косой и картой, закрывающей один глаз, слиняет в самый неподходящий момент. Боялся напрасно, верности тому было не занимать, и тогда он стал бояться, что тот способен своевольничать, поступать так, как только ему одному будет хотеться, и немного (или много) забить на основной план, и боялся не зря...       Нет, сначала всё было прекрасно, даже слишком: Николай – тот самый юноша – беспрекословно выполнял, что ему было сказано, соглашался на любые авантюры, готов был для организации, казалось, на всё... На него можно было положиться, даже доверять в той степени, в какой это мог делать демон. Демон, которого Гоголь за глаза называл чертёнком, думая, что тот не знает об этом, однако он знал, правда реакции никакой не следовало: Фёдору даже нравилось, только, вот забавно, чёрта с два он в этом признается, в первую очередь, конечно же, себе. Больше всего, как его называли те, кто мог считать себя друзьями, Дос-кун удивлялся тому, что клоун, недолго думая, согласился быть распиленным. Пусть, в принципе, никого за друзей он не принимал, ни с кем не сближался и ни к кому не привязывался, этого эспера ему было жаль. Самую малость, но жаль, тот не выглядел боящимся смерти и говорил, что только смерть дарит истинную свободу. Такие слова даже главу Крыс Мёртвого Дома удивили, однако на лице не дрогнул ни один мускул, а ухмылка как сияла, так никуда и не делась. Тогда он не придал всему этому особое значение, не обратил внимания на предложение с чужой помощью самому стать свободным, не до этого было, да и всё, что слетало с языка местного шута, не могло восприниматься всерьёз просто потому что, а зря...

***

      Гоголь привык скрывать своё истинное лицо за маской и длинной светлой чёлкой настолько, что фальшь в других видел так же легко, как и понимал, с чем ему принесли пирог в его любимой пекарне – достаточно лишь взглянуть, немного принюхаться, и всё становилось ясным, подобно некрепко заваренному чаю Гончарова, пусть и тёмному, но абсолютно прозрачному с редкими чаинками, и то плавающими вертикально, о чём Иван не преминул сказать господину. Тень на лице Достоевского бросилась в глаза моментально, словно чай был заварен неправильно и стал мутноватым, так и здесь что-то мешало смотреть прямо в глаза, но демон, похоже, был уверен, что никто этого не замечает, и юноше пришлось снова играть роль дурачка, а не показывать, что ему известно куда больше, чем может показаться.

«Ты пойдёшь против воли Бога и сразишься, чтобы утратить себя?» «И лишь достигну истинной свободы.»

Да.

      Он миллионы раз прокручивал это в голове, продумывая разные концовки, но исход был одним и тем же.       Будучи заключённым в стеклянный куб, Фёдор ни на минуту не сомневался в своих подчинённых, был уверен, что его план воплотится с минимальными отклонениями, если не вообще без них, и Дазай, что, казалось, каждое мгновение устремляет взгляд своих фальшивых, ничуть не лучше, чем у крысы, хитрых глаз на обитателя соседней камеры, никак не мог помешать. Он умён, несомненно, но они оба смотрели не на шаг, а на десяток шагов вперёд, но счёт пока равный, и больше всё зависит не от них самих, а от тех, кто на свободе и своей шкурой защищают собственные интересы, борются за то, что считают единственно правильным, и, несмотря на это, глава Крыс ничуть не сомневался в своей победе, поэтому и позволил себе немного расслабиться, не стал принимать всерьёз остатки агентов, не верил в их силу и едва вовсе о них не забыл, а зря...

***

      Николай, что бы он не говорил, смерти не хотел. У него ещё оставались цели и скромные или не очень желания. Он, к примеру, ещё никак не смог заставить попробовать Гончарова пирожки с черникой, приготовленные по старинному семейному рецепту, тот вечно находит какую-нибудь отмашку или приводит Пушкина, который обычно оказывается голодным, и от выпечки ничего не остаётся. Злые языки распускали слухи о том, что у парня с перебинтованной головой и весной немного придурковатой улыбкой аллергия на конкретно эту ягоду, или он по каким-то неясным причинам её боится, что хоть и звучит глупо, но со временем и в это верить начинаешь. Сам Ваня лишь шире улыбался, когда у него Гоголь кто-то пытался что-то выяснить, тем самым ни опровергая, ни подтверждая сплетни, в какой-то раз он добавил, что господин обо всём знает, но идти к Дос-куну и спрашивать, боится ли один из его подчинённых чернику – непрямой суицид.       Русский и других своих целей потихоньку добивался: акулу он уже обнял, на цирковую арену, прямо на прыгающего через кольцо тигра во время выступления падал, ну и так далее по мелочи. Своё свободное время он тратил с максимальной пользой для себя и головной болью для окружающих, но считал, что может проживать каждый день ещё ярче, однако, когда Достоевский озвучил свой план, после выполнения которого Коле в живых ну никак не остаться, тот согласился. Согласился сразу же, никаких вопросов не задавая, и лишь на следующий день пришёл к главе организации вновь, но задержался всего на пару минут, стоявший на столе чай даже остыть-то толком не успел, и только выйдя за дверь, он понял, что ближе Фёдора у него никого нет, но тот казался несчастным и запертым самим собой, и ещё тогда в светлой голове появились первые мысли об освобождении.       Несмотря ни на что план всё же был выполнен почти точно так, как и было сказано – пусть демон и не может видеть всего, но он давно всё просчитал – но всё же маленькое отступление сделано было. Простейший фокус с перемещением в пространстве, и вот уже не тебя распиливает на две части, а какого-то бедолагу, и то тот остался цел в итоге, а собственная "верхняя половина" в относительной целости стояла на полу, тогда как ноги спокойно находились в соседней комнате. Все были в таком шоке, что насладиться шоу с разоблачением Агентства в полной мере так и не удалось, применение способности отняло силы, и от этого потянуло в сон, а открыв глаза, Коля уже был целым и лежал в той самой соседней комнате.       Пускай Фёдор действительно гениален, обо всём знать, будучи в заточении, он не мог, поэтому и спрятаться от него труда не составило, куда сложнее было его найти.       Как говорят, хочешь что-то спрятать – прячь на видном месте, вот и тюрьма для особо опасных эсперов была найдена почти в живописном французском городке, где можно было бы остаться отдохнуть, однако дела того не позволяли. Попасть внутрь тщательно охраняемого здания Николаю – раз плюнуть, но вот подобраться ближе, чтобы применить способность, уже сложнее, но ничего невозможного нет, да и у забавного юноши в клоунском прикиде и с длинной косой и огромным запасов шуточек была фора – забавность, клоунский прикид, длинная коса и огромный запас шуточек, так что серьёзно его снова не восприняли, посчитав каким-нибудь дурачком, на которого и время-то тратить жаль, а оказаться в огромном помещении со множеством подвешенных к потолку одиночных камер этот дурачок смог куда быстрее, чем предполагал. Времени у него не вагон, камеры выведены из строя всего минуты на три, и за них Гоголю нужно успеть найти временное место проживания Достоевского, оказаться как можно ближе, "протянуть" руку, схватить заключённого, переместить к себе и как можно быстрее свалить. Собственно, как должен был, так и успел, а похищенный, похоже, даже не удивился, сохраняя полную невозмутимость, а зря, наверное. Это по-своему обидело Колю, и теперь тот от своих намерений точно не отступит.       Оказавшись в небольшой комнате с приглушённым светом, к будто неживой, мертвецки-бледной коже был приставлен ледяной металл, под которым пульсировала, будто отдавала жар, вена, чуть выступающая на шее. Жёлтые глаза, обычно пылающие живым огнём, сейчас могли, казалось, заморозить, как минимум, эту комнатушку своим равнодушием. Блеск в тёмно-красных напротив потух, но взгляд демона явно был заинтересованным. Даже ему не удалось рассчитать такое.       – Ты ведь уже всё понял, правда? Но и не ожидал такого, согласись, ты удивлён видеть меня живым?.. В последний раз всё-таки... Я очень долго думал, прежде чем начать воплощать свой план, я придумал его давно, и со временем мои взгляды не изменились. Странно, не находишь, для меня это странно, – глаза Фёдора по-прежнему ничего не выражали, хотя мысленно тот был согласен: его подчинённый подобной постоянностью не славился; но глядя в них Николай мог чем угодно поклясться – маска, и это немое согласие он почти смог прочитать.       – Ты для меня действительно близкий человек, я бы даже сказал единственный. Но ты не свободен, я вижу и понимаю это, я вообще тебя всего вижу и намерения твои тоже, а я для тебя, думаю, такая же открытая книга. Ты так хотел и хочешь до сих пор избавить мир от эсперов, что забыл, что сам им являешься. Твой план любой ценой приведут к нужному исходу, при исполнении ты уже и не нужен особо: всё слишком хорошо тобою продумано, Дос-кун, и достоин лучшего теперь. Но, в любом случае, ты был и остаёшься заперт в клетке собственной работы, ты подвластен чувствам и в них же заперт, а я дарую тебе от неё ключ. Я сделаю тебя свободным.       Рука перестала дрожать, щёки уже высыхали, покрываясь корочкой от дорожек солёной влаги, скатившихся по ним, а сталь давила сильнее. Лицо Достоевского так ничего и не выражало, и зря. Гоголь так хотел увидеть на нём искренние эмоции.

В последний раз.