Кто-то из нас

Ноен Вторник, 25 сентября, 8.50       Я бросаю в шкафчик толстовку и закрываю его. Со вчерашнего дня я всё считаю, считаю и никак не могу перестать. Сейчас вторник, восемь пятьдесят. Двадцать четыре часа назад Пэйтон входил в нашу классную комнату в последний раз в жизни. Через шесть часов пять минут после этого мы шли отбывать свой час после уроков. Через час он был мертв. В семнадцать лет.       Я опускаюсь на стул в дальнем углу классной комнаты, чувствуя, как при этом двадцать пять голов поворачиваются в мою сторону. Даже без приложения «Про Это» вчера к вечеру весть о смерти Пэйтона разлетелась по всей школе. Мне приходили сообщения от всех, кому я когда-нибудь давал свой телефон.       Мой друг Кай спросил, всё ли у меня в порядке, на что я утвердительно кивнул, чувствуя, как в голове начинает стучать еще сильнее. Оказывается, полфляжки бурбона на пустой желудок — наитупейшая мысль. К счастью, родители еще были на работе, когда Чейз меня привез, а моя сестра Эбби сумела влить в меня достаточно черного кофе, чтобы к их приезду я уже был более менее вменяемым. Все остаточные эффекты списали на психологическую травму. Звенит первый звонок, наш классный руководитель миссис Откинс прокашливается и встает из-за стола. Сжимая дрожащей рукой листок бумаги, она начинает читать: — Администрация школы «Гранд-Ривер» заявляет следующее: «Мы с глубоким прискорбием вынуждены сообщить печальную новость. Вчера у вашего соученика Пэйтона Мурмиера случился сильный приступ аллергии. Медицинская помощь была вызвана сразу же и приехала быстро, но все же, к несчастью, слишком поздно. Вскоре после госпитализации Пэйтон Мурмиер скончался».       По классу проносится тихий шепот, кто-то всхлипывает. Половина класса уже вытащила телефоны. Правила сегодня к чертям, похоже. Не успев подумать, я достаю из рюкзака телефон и открываю «Про Это». Я ожидаю найти горячую новость, которой вчера хвастался Пэй, но, естественно, там только новости прошлой недели: «Наш любимый обдолбанный ударник пробует себя в киносъемке. Установил у себя в спальне камеру и собирается показывать новые фильмы своим друзьям. Девушки, я вас предупредил (увы, для К. Л. это слишком поздно) Все были свидетелями легкого флирта между девушкой мечты сумасшедшего пикси Т. К. и новым богатым мальчиком Г. Р., но кто знал, что между ними может быть что-то большее? Уж точно не ее бойфренд, который сидел, ничего не зная, на трибуне, пока Т. К. хорошо разогревалась прямо под ним. Сочувствую, Д. Д. Всегда все узнаешь последним»       Интересная штука с этим «Про Это»: все всегда знали, что каждое слово в нем правда. Пэйтон создал это приложение в десятом классе, побывав на весенних каникулах в лагере кодировщиков, и писать туда мог только он. Источники у него были по всей школе, и он очень тщательно выбирал, что публиковать, а что нет. Герои обычно отрицали свою причастность или делали вид, что не в курсе, но он никогда не ошибался. Про меня никогда ничего не говорилось: я для этого слишком правильный. Обо мне Пэйтон мог бы написать только одну вещь… но выяснить ее ему было практически невозможно. И теперь он уже никогда не сможет это сделать. А миссис Откинс продолжает: — В этой аудитории весь день будет работать психолог-консультант. Вы можете уйти с любого урока в любой момент, если почувствуете необходимость с кем-то поговорить об этой трагедии. Школа организует панихиду по Пэйтону в субботу после футбола, более точная информация будет сообщена позже. Мы также известим вас о том, что организуют его родные, как только это станет нам известно. Звенит звонок, и мы встаем, чтобы выйти из класса, но миссис Откинс окликает меня раньше, чем я успеваю взять рюкзак: — Ноен, можешь на минутку задержаться? Кай встает, бросив на меня сочувственный взгляд, и заправляет за ухо прядь коротких цветных волос. — Мы с Авивой подождём тебя в коридоре, окей? Я киваю и беру рюкзак. Миссис Откинс все еще держит в руке бумагу с текстом объявления. Я подхожу к ней. — Ноен, директор хочет, чтобы все, кто был тогда с Пэйтоном, получили консультацию один на один. Она просила меня сообщить, что твоя встреча запланирована на одиннадцать часов в кабинете мистера О’Фаррелла.       Мистер О’Фаррелл — мой руководитель, и я отлично знаю его кабинет. В последние полгода я проводил там много времени, планируя стратегию подачи заявлений в колледжи. — Консультацию будет проводить сам мистер О’Фаррелл? — спрашиваю я. Может быть, все не так уж плохо. Миссис Откинс морщит лоб. — Нет-нет, школа пригласила профессионала. Прекрасно. Я вчера полночи убеждал родителей, что мне не нужно ни к кому обращаться, и с моим психическим здоровьем всё в порядке. Они будут в восторге, что меня все-таки заставили. — Хорошо, — говорю я и жду, не скажет ли миссис Откинс что-нибудь еще, но она лишь неуклюже треплет меня по плечу.       Кай и Авива ждут меня, как и обещали. Мы направляемся на химию — они идут по обе стороны от меня, словно прикрывая от назойливых папарацци. Авива, впрочем, отходит в сторону, увидев, что у двери класса меня ждет Синтия. — Привет, Ноен! — Синтия в своём обычном бежевом топе с накинутой поверх него рубашкой. — Ты получил мое сообщение? Получил. Я узнала про Пэйтона. Могу чем-нибудь помочь? Компания не нужна?       Поскольку это был единственный случай, когда Синтия прислала мне сообщение, циничная часть меня решила, что в самом сенсационном происшествии за всю историю «Гранд-Ривер» она просто ищет место поближе к центру событий. — Да, спасибо. Но я был совершенно измотан. — Ну, если у тебя будет настроение поговорить, дай мне знать, я всегда рядом. — Синтия оглядывает пустеющий коридор и по-милому улыбается. — Наверное, пора заходить? Когда мы садимся, Авива подмигивает мне и шепчет: — Синтия вчера на тренировке по физике все время вертелась и спрашивала, где ты. Неужели наконец обратила своё почтенное внимание на нашего лунного мальчика? Кай и Авива давно стали меня звать лунным, объясняя это тем, что я ни на кого в этой школе не похож. Такой вот инопланетный гость. Но мне жаль, что я не разделяю ее энтузиазма по поводу Синтии, в какой-то момент между вчерашним происшествием и сегодняшней химией интерес к этой девушке у меня пропал полностью. Может быть, причиной посттравматический стресс из-за Пэйтона, но вот сейчас я просто не могу припомнить, что меня вообще в ней привлекало. Хотя нельзя сказать, что я был пиздец как влюблён. Мне просто казалось, что мы с Синтией могли бы оставаться крепкой парой до самого выпуска, после чего расстались бы друзьями и разошлись по разным колледжам. Понимаю, это не слишком вдохновляющая перспектива, но таковы школьные романы. Во всяком случае, для меня.       Я сижу на химии, но мои мысли блуждают совершенно в других местах. Придя в себя, я замечаю, что иду на дополнительный английский с Каем и Авивой. Однако голова у меня еще так полна вчерашним, что, когда мы проходим в коридоре мимо Чейза, мне кажется вполне естественным его окликнуть: — Чейз, привет! Я останавливаюсь, неожиданно для нас обоих, и он тоже. — Здравствуй, — отвечает он. Его темные как уголь волосы растрепаны сильнее обычного, и я более чем уверен, что на нем та же футболка, что и вчера. Но почему-то ему это идет. Даже слишком. Все в нем — от высокой стройной фигуры до выступающих скул и широко распахнутых глаз с густыми ресницами — заставляет меня сбиться с мысли. Кай и Авива тоже смотрят на него, но иначе. Скорее как на непредсказуемого зверя в ненадежной клетке. Разговоры в коридоре с Чейзом Хадсоном не слишком вписываются в наш обычный распорядок дня. — У тебя уже была встреча с консультантом? — спрашиваю я. На его лице отражается недоумение. — Встреча с кем? — С психологом-консультантом. По поводу Пэйтона. Ты не в курсе? — Да я только что пришел. Глаза у меня расширяются от удивления. Не то чтобы я считал Чейза образцом пунктуальности, но сейчас уже почти десять. — Ну, в общем, все, кто там был, должны побеседовать с ним один на один. Мне назначено в одиннадцать. — Господи. — Чейз запускает руку в волосы. Этот жест приковывает мой взгляд к его предплечью, где он и остается, пока Авива не начинает кашлять. Я рывком возвращаюсь в реальность, но слишком поздно, чтобы услышать, что она сказала. — Ну, в общем, увидимся, — бормочу я. Когда Чейз уже не может нас услышать, Кай подается ко мне. — У него такой вид, будто он этой ночью имел всех подряд не разбираясь. — Надеюсь, ты как следует искупался в лизоле после его мотоцикла, — добавляет Авива. — Мало ли кого он там возил. Стопроцентный шлюха. Я смотрю на нее со злостью. — Ави, ты понимаешь, что это сексизм — говорить парень-шлюха? Если тебе необходимо использовать этот термин, то хотя бы сделай его гендерно-нейтральным. — Да как хочешь, — отмахивается Авива. — Все равно он ходячее ЗППП. Я не отвечаю. Да, такова репутация Хадсона, но на самом деле мы о нем ничего не знаем. Я уже хотел было сказать, как он осторожно вез меня вчера домой, но не очень понимаю, что именно мне хочется этим доказать. После английского я иду в кабинет мистера О’Фаррелла, стучу в приоткрытую дверь, и он машет мне, чтобы заходил. — Садись, Ноен. Доктор Резник чуть запаздывает, но скоро будет. Я сажусь напротив него и замечаю свою фамилию на коричневом конверте, аккуратно лежащем в центре стола. Я делаю движение, чтобы его взять, но останавливаюсь — может быть, это что-то конфиденциальное? Мистер О’Фаррелл пододвигает конверт ко мне. — Твоя рекомендация от организатора. До крайнего срока ранней подачи в Йель еще много времени. Я выдыхаю — тихий вздох облегчения. — О, спасибо! — говорю я и беру конверт. Это последний, которого я ждал. Йель — семейная традиция, мой дед начинал там внештатником и перевез всю свою семью из Калифорнии в Нью-Хейвен, когда получил там постоянную должность. Все его дети, включая моего отца, учились в Йеле, там же встретились мои родители. Они всегда говорят, что, если бы не Йель, нашей семьи не было бы. — Всегда пожалуйста. — Мистер О’Фаррелл выпрямляется в кресле и поправляет очки. — Тебе сегодня не икалось? Мистер Камино заходил спросить, не интересует ли тебя репетиторство по химии в этом семестре. Там группа талантливых одиннадцатиклассников так же бьется, как ты в прошлом году. Они были бы рады узнать стратегию от человека, который в конце концов стал мастером. Я отвечаю не сразу — у меня перехватило горло. Рука от волнения начала теребить тонкую цепь на шее. Это волнение уж точно не было радостным. — Я бы хотел, — отвечаю я самым жизнерадостным тоном, — но может оказаться так, что у меня уже нет свободного времени. — Я улыбаюсь самой натянутой улыбкой, которую только можно натянуть. — Ничего. У тебя действительно много работы. Химия — единственный предмет, который мне никогда не давался; в середине семестра средней оценкой у меня было «3». И с каждой ебанной контрольной я чувствовал, как «Лига плюща» уплывает все дальше. Даже мистер О’Фаррелл стал аккуратно намекать, что на ней свет клином не сошелся. Так что я подтянул оценки и к концу года заработал «5». Но я более чем уверен: никто на моем месте не захотел бы рассказывать другим, как он этого добился.

***

Бенджи Вторник, 27 сентября, 12.45       Когда мы после ланча входим в раздевалку, Кили смотрит на меня своими большими темными глазами. — Мы сегодня увидимся? Мама у нее шведка, отец филиппинец, и такое сочетание делает ее самой красивой девушкой школы, причем с большим отрывом. Я на этой неделе мало с ней виделся из-за бейсбола и всяких семейных дел и замечаю, что это начинает ее нервировать. Кили не из тех, кто липнет, но случайные встречи время от времени — не то, что ей нужно. — Не уверен, — отвечаю я. — Я здорово отстал по домашним заданиям. — Я поправляю тёмные волосы, понимая, что это далеко не самое лучшее оправдание.       Уголки ее идеальных губ опускаются вниз, и я вижу, что сейчас она возмутится, но тут из громкоговорителя раздается голос: — Внимание! Бенджи Крола, Чейза Хадсона, Мэддисон Льюис и Ноена Юбэнкса просят немедленно явиться в дирекцию. Повторяю: Бенджи Крол, Чейз Хадсон, Мэддисон Льюис и Ноен Юбэнкс. Вас просят немедленно явиться в дирекцию. Кили оглядывается, будто в поисках объяснения. — К чему это? Как-то связано с Пэйтоном? Я пожимаю плечами: — Наверное. Пару дней назад я уже отвечал на вопросы директора Гупты о том, что произошло в штрафном классе, но, может быть, она организует второй раунд. Мой отец говорит, что у родителей Пэйтона большие связи в городе, и школа опасается судебного преследования, если обнаружится какая-то небрежность с ее стороны. — Я пойду. Поговорим позже, ладно? — Я быстро целую Кили в щеку, закидываю рюкзак на плечо и иду по коридору.       В приемной директора секретарь показывает мне на небольшую комнату для совещаний, где уже полно народу: директор Гупта, Мэдс, Ноен, Чейз и полицейский. Занимая последний стул, я чувствую, что у меня в горле слегка пересохло. — А вот и Бенджи. Можно начинать. — Директор Гупта складывает руки перед собой. — Хочу представить вам сержанта Хэнка Будапешта из полиции Гранд-Ривер. Он задаст вам несколько вопросов о том, чему вы были свидетелями в понедельник. Сержант Будапешт по очереди пожимает нам руки. Он молод, но уже лысеет, волосы у него песочного цвета, лицо в веснушках. Не выглядит подавляющим и авторитарным. — Рад познакомиться, — вступает он. — Много времени это занять не должно, но после разговора с семьей Мурмиер мы хотим изучить обстоятельства смерти Пэйтона поподробнее. Результаты вскрытия пришли сегодня утром, и… — Уже? — перебивает Ноен, заработав от директора Гупты взгляд, который не замечает. — Разве это делается так быстро? — Предварительные результаты могут быть получены через пару дней, — отвечает Будапешт. — На этот раз они совершенно определенные и показывают, что Пэйтон умер от большой дозы арахисового масла, поглощенной незадолго перед смертью. Что его родители находят странным, учитывая, как он внимательно относился к тому, что ест и пьет. Вы все сказали директору Гупте, что Пэйтон непосредственно перед тем, как упал, выпил чашку воды, так? Мы киваем, и сержант продолжает: — В чашке обнаружены следы арахисового масла. Без сомнений, именно от этого напитка Пэйтон и умер. Сейчас мы пытаемся установить, как арахисовое масло могло попасть в чашку. Все молчат. Мэдс смотрит на меня, потом отводит глаза, и на лбу у нее появляется морщинка. — Кто-нибудь помнит, где Пэйтон взял эту чашку? — спрашивает сержант, занося ручку над чистым листом блокнота. — Я не смотрел, — отвечает Ноен. — Я делал задание. — Я тоже, — говорит Мэдс, хотя я мог бы поклясться, что она даже не начинала. Чейз потягивается и смотрит в потолок, явно не собираясь отвечать на вопрос. — Я помню, — вызываюсь я. — Он взял чашку из стопки у раковины. — Чашки стояли вверх дном или на донышке? — Вверх дном. Пэйтон взял верхнюю. — Вы не заметили, в чашке была какая-нибудь жидкость? Он ее встряхивал? Я вспоминаю. — Нет, просто налил туда воды. — И выпил? — Да, — отвечаю я, но Ноен меня поправляет: — Нет. Не сразу. Перед этим он разговаривал. Помнишь? — Он оборачивается к Чейзу: — Он спросил тебя, не ты ли подсунул нам в рюкзаки телефоны, из-за которых нас и оставили после уроков. — Да, мобильные телефоны. — Сержант Будапешт что-то строчит в блокноте. Он ни о чем не спрашивает, но Ноен все равно объясняет: — Кто-то нас подставил. Вот почему нас и оставили после уроков. Мистер Эйвери нашел у нас в рюкзаках телефоны, которые нам не принадлежали. — Он оборачивается к директору Гупте. — Это же очень несправедливо. Я вот хотел спросить: это будет записано в личном деле? Чейз закатывает глаза. — Это не я. Мне тоже кто-то сунул телефон в рюкзак. Гупта хмурится. — Я впервые об этом слышу. Она смотрит на меня, но я пожимаю плечами. Последние пару дней я меньше всего думал об этих телефонах. Будапешт не выглядит удивленным. — Мистер Эйвери говорил об этом, когда я с ним встречался. Он сказал, что никто из ребят не пришел за телефоном, поэтому он решил, что вас все-таки подставили. — Он зажимает ручку между средним и указательным пальцем и ритмично постукивает ею по столу. — Это не могло быть своего рода шуткой, которую над вами сыграл сам Пэйтон? — Не вижу смысла, — отвечает Мэдс. — У него в рюкзаке тоже был телефон. К тому же я едва его знала. — Вы с ним оказались в королевском дворе бала в одиннадцатом классе, — напоминает Ноен. Мэдс моргает, будто только сейчас это вспомнила. — Кто-нибудь из вас имел какие-то трения с Пэйтоном? — спрашивает сержант. — Я слышал о приложении, которое он написал — «Про Это», кажется? — Он смотрит на меня, я киваю. — Кто-нибудь из вас туда попадал? Все, кроме Чейза, мотают головой. — Много раз, — отвечает он. — За что? — спрашивает сержант. Чейз ухмыляется: — За всякую херню… Директор резко его одергивает: — Мистер Хадсон, выбирайте выражения! — За всякую ерунду, — поправляется Чейз. — В основном из-за девчонок. — Вас это раздражало? Что о вас сплетничают? — На самом деле нет. Похоже, что он говорит искренне. Наверное, стать героем сплетен — не слишком большая неприятность по сравнению с арестом. Если арест действительно был. Пэйтон ничего об этом не размещал, так что никто не знает точно, чем занимается Чейз. Несколько некрасиво получается, что нашим единственным надежным источником новостей был Мурмиер. — Но вы трое, — смотрит на нас Будапешт, — туда не попадали? Мы снова отрицательно качаем головами. — Но когда-нибудь волновались из-за такой возможности? Чувствовали, что вот-вот сами окажитесь на страницах этого приложения? — Только не я, — отвечаю я, но мой голос звучит совсем не так уверенно, как мне бы хотелось. Я нервно отвожу взгляд от полицейского и успеваю заметить, что Мэдс и Ноен создают супер резкий контраст: Ноен бледный как смерть, а Мэдс красная как помидор. Кажется, не только мне есть, что скрывать. Чейз несколько секунд смотрит на них, по своей дебильной привычке отклонившись назад вместе со стулом, потом переводит взгляд на сержанта. — У каждого есть свои тайны, — произносит он.       Моя тренировка в этот вечер затянулась, но отец заставляет всех ждать моего возвращения, чтобы вместе поужинать. Когда наконец в семь часов мы садимся за стол, мой брат Томас держится за живот и пошатывается, изображая невыносимое страдание от голода. Тема обсуждения та же, что и всю неделю: Пэйтон. — Надо было понять, что полиция в какой-то момент вмешается, — говорит папа, зачерпывая ложкой горку пюре на своей тарелке. — Что-то не так в смерти этого мальчика. — Он фыркает. — Может быть, арахисовое масло было в водопроводе? Для адвокатов это будет праздник. — А глаза у него на лоб полезли вот так? — спрашивает Томас, корча рожу. Ему тринадцать, и смерть Пэйтона для него значит не больше, чем кровь в видеоиграх. Бабуля протягивает руку и шлепает Томаса по ладони. Рост у нее полтора метра и голова вся в кудряшках, но она не шутит. — Закрой рот и помолчи, если не можешь говорить об этом несчастном уважительно. Бабуля живет с нами с тех пор, как мы переехали из Испании пять лет назад. Меня удивило, что она согласилась: дедушка давно умер, но у нее было много подруг и клубов, занимавших ее время. Сейчас, когда мы немного обжились, до меня дошло: наш простой дом колониальной архитектуры стоит втрое дороже нашего дома в Испании, и без бабулиных денег мы бы его не потянули. Но в Гранд-Ривер можно играть в бейсбол круглый год, и здесь одна из лучших школьных программ в стране. Папа надеется, что в какой-то момент я оправдаю и огромную ипотеку, и работу, которую он терпеть не может.       Все может быть. Мой фастбол прибавил за лето пять миль в час, и я оказался четвертым в прогнозе на июньский набор в главную лигу следующего года. Многие колледжи меня тоже заметили и не будут против иметь меня в числе студентов. Но бейсбол — это не футбол и не баскетбол. Если человек может пойти в малую лигу прямо из школы, обычно он так и делает. Папа тычет в мою сторону острием ножа. — У тебя в субботу показательная игра. Не забудь. Будто я могу забыть. Расписание игр развешано по всему дому. — Андре, может быть, одни выходные можно пропустить? — вкрадчиво, но без особой надежды спрашивает мама. Она знает, что это заранее проигранная битва. — Самое лучшее, что может сделать Бенджи, — это продолжать жить обычной жизнью, — говорит отец. — Откладывание на потом не вернет к жизни бедного мальчика, упокой господь его душу. Маленькие светлые глаза бабули обращаются ко мне. — Надеюсь, ты понимаешь, Бенджи, что никто из вас не сделал Пэйтону ничего плохого. Полиция просто должна расставить все точки над i. А я вот не знаю. Сержант Будапешт расспрашивал меня о пропавших «ЭпиПенах» и о том, сколько времени я пробыл в медпункте. Будто бы считает, что я мог что-то с ними сделать до появления мисс Грейсон. Но вслух он этого не сказал. Если он думает, что Пэйтону кто-то что-то подмешал, то не понимаю, почему он не подозревает Чейза. Если бы меня спросили — но ведь не спрашивают, — я бы поинтересовался, откуда Чейз вообще знает про «ЭпиПены». Только мы убрали со стола, как позвонили в дверь, и Томас стремительно бросился к порогу. — Я открою! — Через несколько секунд он снова закричал: — Это Кили! Бабуля с некоторым трудом встает, опираясь на набалдашник трости в виде черепа (трость выбирал Томас, когда бабуля поняла, что без палки больше ходить не может). — Я думала, у тебя нет на сегодня планов, — говорит она. — Так ведь и не было, — бурчу я себе под нос, когда Кили с улыбкой заходит на кухню и крепко меня обнимает. — Как ты? — шепчет она мне на ухо, мягкими губами касаясь щеки. — Я весь день о тебе думаю. — Нормально, — сухо отвечаю я. Она отстраняется и, сунув руку в карман и улыбаясь, достает целлофановый пакет. А в нём определенно не подходящие моему режиму питания, но мои самые любимые в мире конфеты. Эта девушка меня понимает. И мои родители, которым нужна еще пара минут вежливого разговора перед тем, как они уедут на свой боулинг, — тоже. У меня мелодично звякает телефон, и я вытаскиваю его из кармана, чтобы посмотреть сообщение. Привет, красавчик Я опускаю голову, чтобы скрыть неожиданно растянувшую губы улыбку и отвечаю: Привет, солнце Увидимся сегодня? Не получится. Позвоню потом? Окей, буду скучать ххх Кили общается с мамой, ее глаза светятся интересом — неподдельным. Кили не просто красавица. Бабуля про нее говорит: «чистый сахар». По-настоящему милая девушка. Любой парень из «Гранд-Ривер» хотел бы быть на моем месте. И я тоже.