Минувшим летом было солнце

      Жаркий день шестнадцатого лета в своей жизни. Чимин цедит лимонад на заднем дворе и перечитывает сотый раз до дыр заюлозанную мангу Сейлор Мун. Он её обожает. Нет, серьёзно. Ему шестнадцать лет, и почему нельзя любить супердевочек-воительниц в коротеньких юбках и лунную призму? Может, он тоже хочет быть хранителем планеты и всё такое. У него на полке в комнате стоит коллекция оригинальных фигурок прямиком из Японии, привезённых отцом два с лишним года назад. Чимин попеременно протирает их от пыли и любуется, конечно, этими чудесными красотками и, ну, вроде ничего необычного в этом летнем деньке. Просто…       Лимонад идёт у него носом, когда мама прерывает размеренную тишину громким вскриком о том, что вот у них есть сынишка, он на заднем дворе и «иди познакомься, вы обязательно подружитесь». Её радостную улыбку было слышно даже на заднем дворе, честно, Чимин почти заколотил себя в гроб, и заколотил бы, если это потом не смотрелось так позорно — он же вроде как читает дома, и надо знакомиться. Если честно, Чимин не хотел знакомиться расточительно ни с кем, особенно, когда это пытается сделать мама. Он не знакомится, не жмёт руки и не творит дружбу взмахом лунного жезла. У него вообще нет лунного жезла, давайте честно. Но мама настаивает, ведь ей нет дела до того, что её сын немного асоциальный. Ему тоже нет, но. Черт.       Просто Чимин скромный. Чуть-чуть. По классике немного тихоня и жутко боится сказать что-то не то или возникшей неловкости в общении — он тут же умрет. Только, пожалуйста, чтобы без этого. Поэтому он ограничил свой круг друзей до девочек воительниц во главе с неподражаемой Усаги и школьных приятелей. И его всё устраивало.       Он вытирается ладошкой, весь сладкий и липкий, а перед ним вырастает нечто, сверху-вниз напряжённо глядящее на блестящие щёки Чимина. Пак судорожно смаргивает от силы несколько раз, открывает рот для банального «привет», но его внутренние усердия прерываются быстрым: — Здравствуй, Чон Чонгук, мы сегодня переехали в дом напротив... ну и, — Чимин всё ещё молчит, и у него всё ещё лицо сладко блестит от лимонада, — будем знакомы?       Парень ни разу не улыбнулся, уткнувшись сверлящими чёрными галактиками прямо куда-то в местность между паковой скулы и бровью. Это то самое, чего так боится Чимин: неловкое молчание и, кажется, Чон Чонгук тоже не рад прерогативе такого внепланового знакомства с соседским сынком и всего лишь выполняет волю родителей.       Молчание длится пару секунд, но Чимин успевает написать мысленное завещание, чтобы в его гроб вместе с трупом заколотили любимый двенадцатый том Сейлор Мун и покраснеть аллегорией с цветом переспелой черешни. — Да! — выпаливает он на чисто риторический вопрос. — То есть… Пак Чимин, — он нелепо протягивает липкую ладошку, которую Чонгук всё равно неуверенно жмёт своей. — Садись.       У Чонгука большие нечитаемые глаза и он младше на два года. Чимин очень поздним постфактумом вспоминает, что всю неделю до в дом напротив приезжали грузовики, люди разные и мебель таскали, а Чимину ещё так понравилось резное зеркало, будто вытащенное из восемнадцатого века викторианской эпохи Англии. Красивое. Ещё красивее получается у него работать клоуном. Жаль, ему не платят.       Чимин пытается развлечь парня очень неуверенно, разговаривая про их здешнюю Каннамскую школу и другую ересь, которой Пак отчаянно старается заполнить ненавистное ему молчание. Пока не замечает внимательный взгляд своего молчаливого соседа на отложенном в сторону томике. — Читаешь мангу? — отстранённо и звучит даже скорее утверждением, но Чимин всё равно кивает с тысячу раз и хлопает ладошками (липкими, сссука) по обложке. — У меня есть эксклюзивная фигурка Сейлор Мун в образе Серенити, выпущенная на десятилетие франшизы.       Говорил он явно со знанием дела и Чимин очень обрадовался тому, что у них есть общая тема, а уж потом как дебил вспыхнул желанием прикоснуться к эксклюзиву, который сам достать когда-то не сумел.       Так начинаются его первые отношения. Дружеские конечно. Потому что в последний раз он дружил ещё в младшей школе, вот так, чтобы по-настоящему: ходить вместе в Макдональдс, устраивая соревнования на то, кто больше засунет в себя куриных нагетсов и картошки фри. Чимин переусердствовал и проиграл, но Чонгук по итогу заплевал всё колой от смеха над этой картиной. Собираться у кого-нибудь дома и засматривать до дыр любимые аниме, ходить в кино на Марвел, потому что Чонгук упарывается по Железному Человеку и любит тему с супергероями, а Чимин за компанию начинает тоже — друзья же.       Они милые и жизнерадостные, Чимину даже кажется, что не так это и страшно — сближаться с людьми.       То есть всё началось спонтанно, потому что на следующий день по приглашению Чимин всё-таки пришёл посмотреть на фигурку, а потом оказалось, что их мамы вроде как подружились и теперь в саду обсуждают закупку новых испанских роз. Чонгук все же не такой прямо задрот и затворник, как сам Чимин, но смотрел он из-под пышных тёмных ресниц всегда увлеченно и, кажется, дружить со своим соседом ему ну... нравилось что ли. Чимин не уверен, но радуется.       Впервые его лето было наполнено чем-то иррационально неправильным в купе с именем «Пак Чимин». А потом школа. Чонгук записывается на танцы и пытается даже утащить в этот клуб своего соседского друга, но Чимин нет. Чимин ненавидит школу и не хочет никаких клубов, ему бы просто отучиться уже и свалить подальше.       В школе много длинных коридоров и куча разных классов. Видятся они редко - Чимин и сам не особо ищет встреч. Чимин просто знает, что у Чонгука появились приятели, а у него самого только несколько новых ссадин, которых за длинными рукавами форменного пиджака удобно не видно. Да, собираться по вечерам и на выходных — это прикольная штука. Не лучшие друзья, но всё ещё катит.       Дофига не круто, когда тебя задирают. Бьют. Унижают. Чимина патологически не за что, потому что он послушный мальчик и никогда никого не трогал, какими-нибудь глупыми синонимами с божьим одуванчиком, но остальные находят причины уже второй год. Мягкотелых и наивных легко эксплуатировать, а когда Чимин на большой перемене отказывается бежать за кимпабом, его дубасят не хуже дворовой собаки такие же живодёры. Чимин сворачивается в калачик, закрывает лицо локтями и говорит себе молчаливо, что это ничего. Он почти привык и скоро смирится окончательно. Пусть побьют, он даже драться-то не умеет, чтобы ответить.       Все давно поняли, что Пак Чимин — это грязная тряпка, которой стирают после урока уравнения с доски. Она скоро порвётся, но её будет лень менять.       Кажется, слышится звук железа о кирпичи, а затем громкий вопль: — Ты что, пиздюк, страх потерял?!       Чимин разлепляет глаза и даже пытается встать, но его тут же гвоздят к земле пяткой. По школе громкий звонок, но впереди драка. И ввязался в неё Чонгук, долбанувший Ханчолю по голове ведром. Это всё ужасно неправильно и странно, потому что Чон младше их на два года и выглядит в сравнении воробушком со слонами, которых дубасит кулаками по мордам с нескрываемым энтузиазмом. Чимин на грани того, чтобы сорвать голос от крика. — Валим отсюда, иначе учителя сейчас припрут!       Громкий быстрый топот и блаженная тишина секундной после. — Эй, Чимин-хён, — неуверенно и тихо.       Чимин поднимает голову замедленной съёмкой, глаза у него очень влажные и кулаки сжимаются на грани разрыва мышц, лишь бы не заплакать. Он на Чонгука смотрит почти что как на вселенскую ошибку, гвоздит дрожащим голосом прямо в груди: — Зачем? Ты понимаешь, что они теперь от тебя тоже не отстанут, — жалобно, а по правой щеке еле заметно бежит холодная дорожка. Через пол секунды на левой рисуется отражением такая же. — Мне так жаль… Мне так жаль…       Чонгук смотрит недолго, опускается рядом, нелепо плюхаясь на задницу, а у него ведь разбита губа в кровь и кулак болит. Опускается, обнимает косолапо своего друга и дрожит вместе с ним, чтобы одному не повадно было. — Я боксом занимался три года, — звучит на грани того, чтобы успокоить или пуститься в истерику самому.       Чимин думает о холодной осенней земле, о грязных брюках, о звонке и уроке, который они сейчас прогуливают. Он думает обо всём, чтобы только не о Чонгуке, которому досталось очень и больно. И страшно от этого еще сильнее. Он тупо припирает подбородок угловатыми пыльными коленками и жмурит глаза до белых пятен на чёрном фоне. Правда ведь, что задница болит от твердой поверхности и, кажется, брюки будут необратимо испорчены.       Сколько времени проходит, прежде чем затёкшая спина Чимина распрямляется, и он тянет младшего за собой, чтобы встал и надо вообще-то отвести его в медпункт, обработать рану. Кажется, они еще успеют на последний урок, а Чонгук отнекивается от медсестры и уверяет, что с разбитой губой справится сам.       Всё будто как во сне. В нелепом кошмаре, излишне похожем на реальность. Нелюдимого мальчика спасает друг и обещает, что его больше не будут трогать. Тянет на Золотую Малину. Ему даже не смешно.       Чимин приходит домой, закрывается у себя в комнате и рыдает в голос. Из-за него теперь пострадают, и это страшно очень, куда больше обычного ночного кошмара. И вряд ли три года боксирования с грушей помогут Чонгуку от Ханчоля с дружками. Если получится так, что младший будет избит, хоть раз избит, Чимин обещает себе, что расскажет всё учителям, родителям, да хоть президенту. Пусть его потом называют ссыклом и заложником, пусть избивают хоть в десять раз сильнее, он расскажет ради чужого молодого сердца, которое не обязано терпеть насмешки из-за неудачного соседства. Это ведь просто несправедливо.       Вечером у порога его дома Чонгук и да, они же собирались посмотреть Евангелион, закинувшись с попкорном и чипсами. Просто странно, окей? И Чимин уверен, что Чонгуку с его распухшей нижней губой, милой и детской совсем, тоже не очень.       Прорывает его на начале второй серии, когда Чимин собирается промотать опенинг. — Ты не говорил, что тебя донимают в школе, — звучит глухо, в свете одного экрана ноутбука близкое лицо Чонгука кажется ещё более овальным и обеспокоенным.       Чимин улыбается грустно. Они ведь даже не то, чтобы такие бэст френдс. Они просто хорошие друзья, познакомившиеся три месяца назад, живут близко, поэтому встречаться удобно. Им весело, уютно в компании друг друга, но. — Потому что это не важно, — чёрт какой-то. Можно было придумать ещё более глупое?       Чимин скукоживается в выжатый апельсин на кровати, смотрит мелькающие картинки и чувствует всеми фибрами, что тишина давящая. Будто он совершил скачок на три месяца назад и вновь боится сближаться с Чонгуком, который внимательно разглядывает его липкие от лимонада щёки.       Чимин копается в себе всю последующую серию, мама приносит им в кружках горячий шоколад и светится сильно, что у сына друг. Очень радостно. Блять.       Чонгук дёргает его за руку, а затем совсем неловко укладывает свою голову на чиминово плечо, пока задним фоном орут на бедного Синдзи. Почти невесомо, одним движением. Что-то определённо меняется, а мир Пак Чимина даёт трещину размером с целую Марианскую впадину.       Их достают на следующий день, в понедельник другого месяца и даже через целых два. Ханчоль звучит жёстко, обзывает и больше не поднимает руки, чтобы больно толкнуть в бок. Чонгук ему постоянно отвечает на манер, а Чимин тихо про себя удивляется, что в этом маленьком человеке есть что-то такое. Еле уловимое, но Чимина пробирает. Очень сильно.       У него чертовски быстро билось сердце, когда с самого утра морозным декабрём он притащился с коробкой на день рождение. Чонгук счастливый, стискивает обёртку, а под — фигурка ЖЧ, куча брелоков с любимыми тайтлами, шоколада ещё больше и нежная забота на дне карамельных глаз напротив. Чонгук обнимает крепко, а Чимин клянется, что ничего такого он никогда в своей жизни не планировал. Даже когда пол часа выбирал футболку под толстовку, которую, прости господи, даже не видно.       Он наклоняется немного, потому что всё ещё на два сантиметра выше Чонгука, тот хочет отцепиться, иначе же ну не как бро получается, а Чимин целует. Его грудь ходит ходуном от бешенного пульса, сердце в опасной близости от горла, а губы сухие и заледеневшие на чужой щеке. Кожа под ними мягкая и горячая, ядовитая, вперемешку с клофелином. Невинно, но не по-дружески. Это даже меньше одной секунды, Чимин отталкивает тут же и смотрит-смотрит-смотрит. Высматривает чужую реакцию на то, что он так проебался с этой жизнью. Настолько проебавшимся он не ощущал себя даже в моменты унижений. Чонгуку пятнадцать лет только стукнуло, и понять он может не так, совсем ведь, вся жизнь тут же упавшими акциями пробивает дно.       Чимин смотрит.       Что-то внутри говорит ему, орёт незаглушаемо, что сейчас лучше максимально сделать вид: ничего не произошло, и это он будто случайно, ничего такого не хотел. У него отмирают по подушечке на каждой руке, потому что Чимин и сам-то не особо разобраться успел зачем это сделал. Просто гайка за гайку, механизм в голове тормознулся и полетел к чертям. И получилось вот это: — Пойдём торт поедим? — импульсивно вспыхивает Пак, разводя руками будто в поиске потерявшегося рассудка. — Твоя мама нас ещё десять минут назад позвала.       В глазах у Чонгука нечитаемое совершенно, но что-то подсказывает глупому Чимину, что мальчишка ожидал чего угодно, но только не торт. Будто хотел, чтобы Чимин не делал вид, что ничего не произошло, но Чимин уже, и торт оказывается реально вкусным.       Начинаются зимние каникулы, но через два дня после главного проёба в жизни на телефон в час ночи приходит пустое «выйдешь?» и Чимин выходит. Пробирается тенью у родительской спальни, накидывает дутую куртку в стиле юношеского максимализма и выкатывается кособоким колобком к воротам, где уже мнётся младший.       Мальчишка не спешит начинать разговор, топчется на месте. А снега все нет и нет, Рождество скоро совсем, на фонари городские уже навесили гирлянды. Как-то совсем не празднично, еще и Чонгук, его серьёзное выражение лица. Чонгук неуверенный очень, а смущается, кажется, ещё сильнее — это странно. Видеть его таким. Мнёт в руках собачку от замка на куртке, выдыхает искристым паром и выдает: — Ты хочешь со мной встречаться?       От его тона у Чимина холодок по коже. Он говорит это так, что становится сразу понятно — это не предложение старшему встречаться. Мальчишка спрашивает, зачем Чимин тогда его поцеловал. Даже если это был и не поцелуй, а губами по щёчке проехался на секунду. Но он и сам не знает правильного ответа.       Чимина вдруг словно оглушает. Добротно так, с последующей контузией.       Глаза у Чонгука полны невысказанного волнения, и голос на самом деле дрогнул в конце вопроса. От него веет неуловимым, как тогда от Чимина, с самого утра на дне рождения. Руки и ноги немеют, на улице светят жёлтым мягким рассеянным фонари, Чимин ощущает, как по ребрам скользит что-то мерзкое. Но он предпочитает за него не ухватываться, а продолжить совершенно смущенно, со смехом. Потому что это похоже на какую-то комедию больше, чем на жизнь Пак Чимина. — У меня даже девушки никогда не было… — с пятки на носок, неуклюже.       Чонгук выедает изнутри голыми руками, а ему всего пятнадцать лет — он хочет чего-то от нелюдимого парня, самое главное в этом — от парня. Чонгуку пятнадцать, а в этом возрасте всё могут принимать за... любовь? Чимин старше и должен быть умнее, хотя бы просто потрепать по голове и свести к шутке совершенно все, начиная с того самого невинного касания. Но. Чимин не умнее ни в одном месте. У него механизм починили, только идёт он в обратную сторону.       Пятнадцать лет стираются в прах в подсознании, когда Чонгук резко притягивает за предплечья и целует. Это уже не похоже на лёгкое, на целомудренное тем более. У Чонгука, кажется, умений и знаний больше, чем у старшего, что в мгновение напрягает Чимина, но маленький юркий язычок проскальзывает между его губ и терзает все, что у Пака во рту. Как-то по-детски разъярённо, будто доказывая что-то. Чонгук крепко держит за плечи, а ладони то и дело скользят по дутому, но он не отпускает. У Чимина в голове каша несладкая, за воротами родители, балкон с их спальни выходит видом прямо на их целующегося сына, а мама Чимина часто любит покурить по ночам. Это всё такое глупое, что, кажется, Чимину очень сильно насрать.       Пошлый чмок. — Мы встречаемся.       Чонгук ровно уползает через дорогу к себе, а Чимин провожает его блестящим взглядом и диким стояком от обычного, первого в жизни, настоящего поцелуя. С парнем соседом, который младше на два года. Можно было бы назвать отправочной станцией в новой главе Пак Чимина. Но Чимин не называет никак, тупо пялится в небо еще минут десять, пока нос медленно эволюционирует в ледышку. Чонгук мог бы увидеть его через окно, потому что в его комнате загорелся свет. Чимину всё ещё похрен.       У него даже девушки никогда не было, а теперь, кажется, есть парень. Вызывает глупую очень улыбку на уровне безусловных рефлексов. — Может выпьем? — Чонгук уже тянет его к себе домой.       Может нахуй? Нахуй так жить?       Уже второй час ночи, родители Чона сидят на Рождество у Паков, потому что ни одни, ни другие никуда не уехали. Они, кажется, пьяные. А Чонгук за ручку с Чимином перебегают дорогу, получив разрешение на ночевку в пустующем доме. — Ты что хочешь? Я знаю, отец хранит дорогущий портвейн у себя в кабинете, видел как-то раз, что он его уминает в одну харю втайне от матери, — младший перебирает бутылки в баре, а Чимин просто тупит на максимум. — Есть вино мандариновое или вон, ликёр с ментолом. О, Джон Кроу Батти ром¹, — читает на ломанном английском по белой бутылке, — что-то интересное. — Ты хоть знаешь, как много в роме градусов? — монотонно чеканит застывший Пак.       Чонгук очень недобро улыбается, тянет пухлую прозрачную бутылку с пингвинами. — Тогда мы только что определились.       Чимин в своей жизни не брал в рот ничего более крепкого, чем пиво дома и один целомудренный бокал шампанского символично на праздник.       Он заглатывает колу с ромом и его тут же бросает в сильную дрожь от такого крепкого алкоголя, а у Чонгука после третьей такой взгляд расфокусированный, правый глаз косит сильно. Или косит Пака. Не вкусно, но с губ по губам кажется лучшей сладостью за всю жизнь сладкоежки Чимина.       Чонгук на его бёдрах, чоновы пальцы путаются в взъерошенных волосах, собственные под футболкой шарят по горячему детскому телу, пересчитывая каждое ребро. Чимин понимает, что младший чувствует его стояк, но под ромом, сносящим крышу с фундаментом, ему кажется нормальным буквально всё. Поэтому он сжимает сильнее чужие бока, а Чонгук спускается по линии челюсти мокрыми поцелуями и засасывает кожу на шее до красного пятна.       Когда всё стало настолько пиздецом? Он ведь даже порно смотрел один раз в жизни.       Мысленно казнит одушевлённый ром и тут же жмёт ему руку, плетя пьяное «спасибо».       Чимин дёргается натянутой пружиной от собственного стона. Это всё так неправильно прекрасно, так не похоже на реальную жизнь и скорее сон, чем на самом деле вот так вот Чонгук на нём извивается в свои маленькие пятнадцать, ставит по коже отметины багровые и очень тихо мычит, когда бьющиеся в мелкой дрожи руки Чимина стягивают с него праздничный рождественский свитшот с милым эльфом, говорящим призывно «Do you want it?». Эльф спрашивает про подарок под ёлкой, но Чимин находится с ответом про другое. Yes, I want и тихий смешок в яремную ямку, Чонгук тут же возмущенно тянет: — Ты смеёшься. Почему ты смеёшься? Ты меня вот так не хочешь?       Чонгук очень пьяный, Чимин пьяный тоже, и в любое другое время не под алкоголем он бы смутился и не ответил, потому что про секс в таком понимании даже не помышляет, но это грёбанное Рождество, а на нем сидит грёбанный Чонгук, который несколькими днями ранее был всего лишь другом. — Я хочу тебя всегда, Чонгуки, — целует-целует-целует, а Чонгук стонет низко и впивается в плечи под свитером и ёрзает круговыми движениями. Да, ром под ручку заботливо развязывает язык, а получается вот такое вот неадекватное нечто.       Хлопает дверь, в тишине шарканье чужих ног и пьяный смех миссис Чон. Начало пятого, они подскакивают и, собирая стаканы-одежду-бутылки, бегут на второй этаж, прямиком в комнату Чонгука. Чимин никогда ещё не был так благодарен размерам домов в их районе.       Осев на кровати, они безудержно смеются, глуша вопли в пуховом одеяле, и в эту секунду отчётливо кажется, что даже если «Жизнь Пак Чимина» номинируют на Золотую Малину, он будет не против с улыбкой получить эту награду, пусть только за руку его будет держать Чон Чонгук.       Чимин обнимает под одеялом трясущегося в беззвучном смехе своего маленького Гуки, носом в его волосы, и не собирается продолжать. Оставив при себе тот факт, что он ещё там, внизу, спустил прямо в трусы.       Странная это штука — счастье. Чимин зарывается в объятьях вытянувшегося Чонгука, укрывается от всего мира под тёплыми ладошками, а по ребрам всё ещё то самое. То самое лёгкое счастье, потому что тебя укрывают и не дают в обиду никому. Вдыхаешь запах калейдоскопа Ленора другого человека лучше никотина, улетаешь в Эльдорадо и, кажется, легко осознаешь собственное положение. Человек, зависимый от другого человека. Любовь, прости господи. — Я могу отпустить тебя? — смеётся Чонгук, но руки так и не убирает, а Чимин только жмётся сильнее к груди подростка. Уже не мальчишка. Странно осознавать, как всего за год всё могло поменяться настолько. — А я могу убить тебя при малейшей попытке.       На улице жара, лето, потный Чимин в своей мятой белой футболке липнет сильно,но всё равно не отпускает. Хочется, чтобы не отпускать вот так никогда. Они даже не говорили о своих чувствах, но Чимину очень хочется верить, что Чонгук его любит. Потому что Пак Чимин всё ещё маленькое закомплексованное нечто, но хотя бы позволяет себе думать, что он Чонгуку немного нравится. И этого «немного» достаточно, чтобы ощущать себя счастливым.       А потом что-то идёт по пизде.       Чимин чувствует это каждой клеточкой своего потного тела. Он такой, он не может не заметить. Это ощущение смутное, едва уловимое. Оно проскальзывает между пальцами, если попытаться его ухватить, но Чимин старается не думать об этом, утопая во влажных объятьях, и глушит все сомнения поцелуями прямо по линии челюсти его парня.       Он выжидает недолго, около недели. Чонгук отстранённый, улыбки натянутые, а говорит со сквозящим сожалением. Чимин читает страницу манги и до него доходит. Между строк откапывается смесь инсайта с катарсисом.       По пизде идёт не что-то, а всё.       Чонгук хочет его бросить. И вот даёт о себе знать закомплексованный чмошник, на несколько месяцев подавленных нежными поцелуями. Он ревёт белугой, мечет и комплексует так, что последовательно ломается ребро за ребром.       «Не бросай меня» выходит как-то само, а с километражем мемов и слащавых сообщений оно смотрится неправильно и иррационально. Висит почти час, а потом в ответ.       «Выходи»       Он выбегает.       Такое чувство легкого дежавю, когда Чонгук утыкается взглядом в носки своих адидас, молчит на полтора часа, а Чимин вгрызается в чистое голубое небо и молчит соразмерно. Только в этот раз жарко и вряд ли кончится поцелуем. Определённо нет.       В чёрных галактиках плещется холод, тоска и сожаление. Чимин сдерживается, чтобы не сигануть от такого взгляда куда-нибудь далеко и навсегда. Он тупо пялится на сжатые до побелевших костяшек кулаки Чонгука, на злое и несчастное лицо. И, правда, просто ждет, когда стукнет молоток по гвоздям в его гробу. — Чимин, — его имя звучит, как визг тормозов перед столкновением. Ужасно смертельно.       Он ведь даже никогда не просил себя называть «хён», а сейчас хотелось бы. — Говори, — очень пусто. — Отцу предложили место главного нейрохирурга, он хочет принять это предложение. Он хочет уехать, понимаешь?! — Чонгук сжимает кулаки и лицо в один момент перекашивается от неподдельной злобы на тонком крае с бесконечным отчаянием. — Я его ненавижу, он не понимает, что я не могу уехать, сука, ненавижу его! Урод! А мать только и говорит, что так надо, блять, ублюдство! Какие же… почему они не понимают?!       Чимина трясёт вместе со злым Чонгуком и сложно разобраться, рад ли он тому, что Чонгук не хочет его бросать, но при этом всё равно. — Если вы уедите в Намсан или куда-нибудь на другую часть Сеула, то это ведь ничего, — по чужому выражению лица становится понятно, что мимо. — Пусан?...       Чонгук ухмыляется очень противоестественно, зло, на милого соседского парнишку не похоже. — В Бремен. Или в Берлин.       Сердце у Чимина останавливается. Оно просто молчит так по-глупому в груди, замерло и весь мир вместе с ним. Потому что отец Чонгука нейрохирург и увозит Чонгука куда-то на «Б». — В... в Германию?       Чонгук сжимает очень сильно в объятьях, до хруста, наклоняется так несуразно и шёпотом жжёт лучше, чем пламя костра инквизиции. — Я тебя очень сильно люблю.       А они ведь никогда не говорили друг другу о чувствах. И лучше бы так и не.       Потому что вот только сегодня утром Чимин видел читающего Чонгука во дворе, лежа на качелях. В этом самом, блять, дворе. А теперь Чонгук больше сюда не выйдет. И никуда больше вообще в этом районе не выйдет. Никогда. Даже если и говорит, что как только стукнет восемнадцать, он вернется в Сеул пусть если и без денег или без согласия родителей. Никогда.       Чистая боль в глазах напротив, как отражение собственной. Мир Чимина крошится на несоразмерные кусочки и пускается по ветру.