Минувшим летом было солнце

      Чонгуку зло. Он выедает окна напротив ночью, пытается разбить своей яростью, переломать и изрезаться сам. Ему зло-зло-зло. Зло до крови собственной и чужой, теплой, по рукам. Где-то глубоко в себе Чонгук садится на байк и разбивается на скорости в 200 км/ч, случайно свернув руль в первый попавшийся фонарный столб.       Чонгук вздыхает тяжело, противоестественно затягивается до дыр в легких, выдыхает дым прямо в скрытое тучами небо и думает, что разбиться можно было бы хоть завтра — он готов. Только родители продали байк, потому что в Корее права получают позже семнадцати, а еще приказали бросить курить, но Чонгук послал их. Как послал два года назад, ясно выразившись, что если его посмеют увезти все-таки в Берлин, то он будет их ненавидеть.       Два года. С отцом они разговаривали последний раз еще в Корее, когда Чонгук на него накричал.       Два года. Он пялится на знакомые окна с персиковыми тюлями и затягивается очень жестко. Почти кашляет. Почти хочется разреветься, но нет — долго тушит сигарету о металлический забор, душит ее до состояния скрюченного бычка и кидает подальше. Кажется, за два года он превратился в один противный клубок язвенного гноя, потому что от каждого прикосновения Чонгук сочится отборным дерьмом.       У матери в руках на следующий день кокосовый торт, у отца подмышками две бутыли лимитированной коллекции Deutschland Beer. Чонгук даже не понимает, почему трется за спинами родителей, но ему зло так, что хочется умереть. До побитых костяшек, голого мяса и красных засосов под правой ключицей. Лиззи ему будет не хватать, она была отличной. Чонгук ее даже почти любил, по крайней мере около того. Любил в понимании шлюхи, конечно.       Миссис Пак светится солнцем, все обнимаются продолжительно долго, радостно, и за этим очень глупо наблюдать Чонгуку, который всем своим видом выдает то, что он больше не тот. Что два года в Германии, оказывается, серьезный срок, чтобы научиться ломано говорить по-немецки и превратиться в непонятное дерьмо, воняющее сигаретами.       Взрослые с улыбками переговариваются о их счастливой жизни, плещут ему за компанию чая без ликера, но он ждет. Ждет, пока матери обсуждают изменения, отцы попеременно хлопают друг друга по плечу и громко гогочут от дерьмовой радости. Чонгук ждет так долго, что чай в его аккуратной фарфоровой чашечке превращается в ссанье. Глупо только. Его так и не отправляют на задний двор знакомиться с сынком соседей. Может потому что когда-то они уже были знакомы. Или потому что Пак Чимина нет дома, и родители не знают, собирается ли он возвращаться сегодня.       Ночью, около трех, Чонгук вываливается к воротам и курит минут шесть — у него скоро закончится последний блок излюбленных в Германии трежерс¹, а тут ему хрен продадут. Надо срочно искать хенов в друзья, а последние старшие (знакомые из сраной школы) выпустились в прошлом и разъехались хуй пойми куда.       Чонгук прислоняется спиной к холодным прутьям высотой с полтора Чона, глядит вокруг улицы, и такое дерьмовое дежавю давит. В груди больно немного, потому что у ворот напротив когда-то он поцеловал соседского парнишку. Они ходили по этой дороге в школу, перебегали друг к другу, обнимались под фонарным столбом, на котором крутился в стиле недоделанного стриптиза ради смеха Чимин. А Чонгуку нравилось очень. Чонгук видит здесь Чимина, того, прежнего, из солнечной улыбки на пухлых губах, из высокого голоса, из заливистого смеха и противно-приятного «Чонгуки».       «Чонгуки» умер два года назад, а пакчиминово солнце перестало светить в этой галактике.       Чонгук правда собирался докурить одну и вернуться обратно в кровать, досматривать, упаси кто узнает, аниме. Но справа ревет мотор, лязг тормозов в полной тишине бьёт по ушам, а выколачивается из такси Чимин. Пьяный Чимин в черном бомбере и с выкрашенными волосами, который держится за забор не в силе сдвинуться с места, потому что ноги ватные совсем и ни шагу не могут. Дышит тяжело, надрывно, глубоко, ухватившись одной рукой о колено в попытке прийти в себя.       Тормоза все нахуй даже без байка.       С места рванул Чонгук. Прошагал дорогу за секунды две, остановился мертвым столбом у лица Чимина и впился взглядом. Не изменилось практически ничего: такой же маленький, такие же пальчики карикатурные и щеки детские, но… Но, блять, Пак Чимин два года назад напился один раз и то с Чонгуком, потому что его уговорили. Взгляд у этого заебанный, пустой, когда он его медленно поднял на Чонгука от носков дебильных галош, потому что кроссовки было лень натягивать до сумасшедших глаз.       В рассеянном свете фонаря его кожа блестела нездоровым желтым, черная подводка на правом глазу смазалась немного у самого края, но не течет. И губы у него красные-красные. Чонгук замечает. Блять. Блять-блять-блять. Чонгук не совсем слепой и даже не глупый. Хотя очень хотел бы быть.       Их размыленные обещаниями взгляды встречаются, у Чонгука под стеклом глубина злости размером навскидку с бездну Челленджера. Ледяная бесконечность и чуточку нескрываемого отвращения, потому что на него смотрят почти мимо, пьяно.       Чимин смеется своим красивым смехом, складывается пополам и неосознанно хрипит под конец. — Ах ты ж блять, — почти утирая слезы. Чонгук не успевает ответить, хотя хочет много и не по делу.       Чимин отворачивается в сторону и блюет прямо на забор собственного дома. Блюет долго и даже с какой-то мелодией, прерывающейся на харкания. Господи, какая же мерзость. — Охуеть, — говорит Чонгук, когда Пак утирается рукавом черного бомбера, оставляя там отвратительные разводы. Это даже не «охуеть». Не придумали такого слова еще.       Чимин его слышит, скорее всего, просто занят другим. Или не слышит. Чонгуку на самом деле сейчас сказать — пусто. Два года он рисовал вопросы на полях клетчатых тетрадей, но лицом к лицу вдруг нечего. Пак Чимин будто уменьшенная версия его самого, только выблевывающая себя на забор, сука, собственного дома. — Я уберу, — смеется несильно, Чимина клонит в параллельные вселенные и не вытащить. — Потом.       Внутри давит с новой силой и в голове что-то отдаленное о том, что он хотел разбиться на байке из-за этого? Серьезно? Серьезно, блять?       Сквозит ледяным паром, лето, день точно предвещал пиздец за углом.       Чонгуку холодно до мурашек от взгляда Чимина, не по себе от его усмешки, но, блять, нет.       У Чонгука зло настоявшееся, у него лопались нервы два года, и бедная Лиззи называла его дьяволом, когда он слишком жестко втрахивал в матрас. Ему насрать на то, что Чимин не соображает. — Какая же ты сука.       Хотелось бы ударом. Со всего размаху, разбить нос и испачкать костяшки в хлестнувшей крови. Но Чонгуку очень мерзко и, кажется, если он ударит Чимина — тот просто больше не встанет. Поэтому выходит на несвязные несколько букв хлыстом по голому мясу, неубедительно даже для себя самого. Просто. А в чем смысл?       Чимин, кажется, удивлен. Ненадолго, но в его пьяном взгляде проскальзывает что-то еле уловимое о том, что перед ним все еще Чонгук. Будто он перемоткой назад, в далекое прошлое, и вот сейчас Чонгук бросит счастливое «мы встречаемся» и убежит к себе.       Чонгук уходит очень спокойно, в холодном молчании, на другой стороне он закуривает еще одну дрожащими пальцами и дымит что есть мочи. Пока не откажут легкие и не перестанет трясти как в эпилептическом припадке. Просто в голове что-то тормозит по жесткому, и образ Чимина, блюющего на забор, у которого они когда-то первый раз поцеловались, бьет по собственноручно изрезанным ребрам сильнее, чем бил, сука, Ганс.       Тоже мне, блять. Развел филиал крематория для соплей.       Он делает еще пару финальных затяжек прежде чем уйти, так и не бросив взгляда на дом напротив. Чтобы узнать, что Чимин ушел, стоило только Чонгуку перейти дорогу.       От отчаянья какого-то ненормального он трезвонит Лиззи, потом сбрасывает и херачит телефоном о стену. Тот трещит податливо, а по экрану ползут три новые разрывные полосы, добивая бедную восьмерку. Чонгук как псих. Или даже без как. Всего два с половиной месяца лета впереди. А внутри подозрительное пепелище с километрами вперед сажи и копоти. На тысячу световых лет гребанным авансом.       Чонгук видит Чимина почти каждый день. Сложно не видеть человека, когда ваши дома расположены друг напротив друга. Игнорировать, не здороваться, делать вид, что между ними ничего не было — всегда пожалуйста; не спотыкаться каждый раз неосторожным взглядом о повзрослевшего Чимина — выше его сил. Чонгук пожирает сам себя золотой ложкой, вкусно, жевать только сложновато, но он давится даже неперемолотыми костями. Чтобы ничего больше, ни одной мысли о том, что он испытал в первые месяцы околачивания в холодной мерзкой Германии с собачащимися немцами на своем ломаном языке.       Как больной с неизлечимым диагнозом. Все говорят, что надо верить в лучшее и ждать чуда, игнорируя в своих сладких речах самое важное. Неизлечимое не лечится даже чудом.       Чонгук делает вид, что Чимина в его жизни никогда не было, и уже точно никогда не будет. Чимин с этой ролью по отношению к Чонгуку справляется на Оскар ебаный.       Потому что лучше было бы не привязываться, а из головы удалить личность «Пак Чимин» навсегда и никогда больше не вспоминать. За все время Чонгук накопил в себе столько злости, что она с легкостью заполнила бы весь Ледовитый океан, но при взгляде на Чимина, при самом первом, когда Чимин рассмеялся — все лопнуло с характерным оглушающим звуком взрывающейся ядерной боеголовки. Этот человек не заслужил, чтобы в его сторону чувствовать нечто сильнее обычного отвращения.       Потому что пошел нахуй, ублюдок.       Но Чимин идет, только через дорогу в ссаные пол четвертого ночи, когда Чонгук не вовремя вытрясся покурить, а Чимин уже. Идет, подскакивает на каждом шагу, а Чонгук пялится, как и всегда — нечитаемо. Только ощущения гадкие, потому что от Пака пахнет перегаром вчерашним, сигаретами с чем-то сладким и противным «Кокосовым чудом» от геля для душа, который рекламируют чуть ли не 24/7 свора конвейерных красоток. — Даже не спросишь, что случилось? — Чимин щурится немного, проезжается взглядом по повзрослевшему мальчишке-соседу и в глазах целая вселенная.       Чонгук отталкивается спиной от прутьев, встает напротив Чимина, и эта разница в росте просто ужас, до трагичности смешно. А Чонгука просто заебало. Как же все последнее время заебало, честное слово. Злость эта в груди заебала, заебало ломать себе что-то в догадках тупых «что я сделал не так?», Чимин, блядовитый и повзрослевший заебал. Жизнь эта блядская заебала. Что случилось? Даже не спросишь, что случилось? Нет, не спросит. Заебало. — Ты хочешь поделиться со мной своей душещипательной историей почему бросил меня? — Чонгук усмехается почти картинно, по-настоящему ядовито. — Нет, реально. Хочешь — валяй. Я выслушаю.       По родным когда-то губам зеркальная усмешка, а в груди метет не хуже Антарктиды. По ощущениям та же вечная мерзлота и пустота на километры вперед. — Пошел ты. — Сам иди, это ты у моего дома.       Чимин уходит, скрывается за дверью быстро и это такое, что да, Чонгук просто заебан и больше не хочет болеть неизлечимо. И знать почему Чимин перестал отвечать ему на звонки, на сообщения, поудалял из всех соцсетей, а в некоторых даже определил в чс, тоже. Это было навязчивой идеей, а теперь просто хочется нажраться в хлам полнейший и почувствовать себя настоящим собой, а не банкой для страданий-соплей.       Чонгук звонит друзьям, сообщает радостно о своем возвращении, интересуется, не хотят ли они побухать за его счет, а они и с радостью. Пить в одиночестве пока что страшно немного. Согласились, и на том спасибо.       На следующий день он ласково говорит родителям, что придет поздно, и вот только не надо его подкарауливать. Скажите спасибо, что вообще предупредил. А потом сматывается на такси в бар сеульского квартала, где трое молодцев обнимают его и пускают слюни на его карту. Было не смешно. Было немного хорошо, когда соджу родной уже не лез в першащее горло, но в основном ощущение такое, будто его взяли как мешок картошки, выпотрошили и отправили на переработку. Картошка оказалась вся гнилая.       Друзья смеются громко, на весь бар, рассказывают смешные истории и судьбы бывших одноклассников, сами прямо до пизды веселятся, что Чонгук снова с ними в Корее. Они трясут его за плечи, хлопают по спине в порыве сильного гогота и всем своим видом выедают красные глаза о том, что его не было почти три года.       Давайте на чистоту. Три года это очень много. Это не смывается первой соленой волной и даже не прокаляется в гефестовой печи. Три года — это не глупая шутка.       Чонгук ощущает себя вывернутым наизнанку после восьмой бутылки, за ребра вытащили скелет и радуются — красивый, подойдет на кафедру анатомии. Только болит с левой стороны просто невыносимо, а перед глазами на вечной перемотке стоит картина блюющего Пак Чимина, которого Чонгук когда-то так чисто и невинно. И это очень неправильно, очень иррационально, чтобы этот парень был вот таким. В Чонгуке это все зрело, он рос с осознанием своего положения чтобы по итогу опуститься до дна и подружиться там с крабами. А Чимин — это сплошь и поперек тепличное растение, которое надо было подкармливать сладким и растить с любовью.       И как тогда Пак Чимин оказался на том же дне между крабов и старых скелетов? Вопрос на засыпку.       Чонгук напивается быстро и в тишине, хотя остальные пытаются его растормошить и типа эй, давай, где Чонгук из прошлого. От этих мыслей все-таки смешно немного.       Прошлый Чонгук сдох в муках, потому что у прошлого был Чимин, а у настоящего из теплого только нагретая до комнатной температуры бутылка соджу. Это все очень сопливая херня, которую он топит в еще одной рюмке. Чонгук немножко так жалеет, что у него вообще есть сердце, что он не непробиваемый камень без чувств, хотя очень хочется. В последнее время только чтобы забыть все к хренам собачьим и обязательно навсегда. Чтобы под ключицей левой было пугающе пусто, а не билась там ненужная сука.       Возвращается он расточительно под утро, родители провожают шатающуюся спину в косухе огорченными растерянными взглядами и молчат так громко, что Чонгук затыкает уши подушкой. Кажется, отец что-то вскользь говорит о военной школе в США, деньги же есть — какой хрен возится с отбившимся от нормального общества сыном? Чонгуку так похер слишком, он спокойно засыпает в смертельной духоте под подушкой и после ерша даже не мутит с похмелья, как бывало в Германии.       Самое смешное во всей его жизни, что она именно такой и должна была всегда быть. То есть реально то самое пугающее всегда, даже когда он записывался на танцы в кружок и весело перебрасывался картошкой фри в Маке с друзьями. У него клеймом по ребрам хорошо заметный приговор. По итогу все скатилось бы к этой же бесконечности с «отбившимся от рук», и жил бы Чонгук себе припеваючи, топился на дне рюмок, если только не соседский парнишка. Что-то слишком светлое залетело не в ту галактику и показало не тому человеку, как могло быть, и в черном мире повзрослевшего Чона теперь ужасно яркое контрастное сравнение. Чимин ничего не обещал. Чонгук зачем-то поверил. И жить с этим не так чтобы очень легко. И жить с полным осознаем того, что у солнца вечное затмение — вообще параша. Даже не хочется как-то.       Казалось бы, чего стоит один год жизни с Чимином вместо почти двух с половиной без, и Чонгуку пора выбросить из головы этот мусор на бесконечную свалку, забыть и превратить всю эту историю в детскую влюбленность. Потому что, серьезно, какая настоящая любовь в пятнадцать лет? Просто с Чимином можно было болтать ни о чем. Просто у Чимина красивые глаза и самая светлая улыбка в этом мире. Просто Чимин его любил и с ним просто, блять, хочется. Жить хочется по-другому. Просто хочется и дальше с Чимином, но вот как-то нет.       Зависать в компании с Сокджином не так уж и плохо, а то, что он старше на пять лет, прибавляет ему к хенству в глазах Чонгука как минимум плюс пятьдесят. Сокджин тоже живет в Каннаме, у него нет проблем с деньгами, и он легко их пропускает за дорогущими пачками сигарет, отваливая немного каждому из собравшийся компании в отчем доме на два этажа с решетчатым балконом и фактурным садом с фонтанчиком посередине. У Сокджина в друзьях половина Кореи, поэтому он не против плюс один в лице заебавшегося Чонгука на своей пати в очередную ленивую летнюю субботу.       Его даже немного забавляет. Чонгук как клоун, его эта пассивная депрессивность, какое-то понимание что ли, поэтому он приваливает свою задницу напротив, когда тот в одной из полных людьми комнат принимал пухлые губы девчонки левой на своей шее. — В кайф? — спрашивает Сокджин незатейливо, всучая в руку Чонгука бокал с зеленой жидкостью.       Зеленое. Чон не знает, что зеленым бывает. Просто пьет одним разом, шипит неконтролируемо, девчонка тут же слизывает редкостную гадость с его губ и с большой такой готовностью почти залезает на колени.       Просто хочется в очередной раз напиться. Чонгук балансирует на грани с тем, хорошо ему или вовсе отвратительно. Существовать так. У него дико кружится голова от абсента, губы девчонки не катят даже до Лиззи, но главное, что отпускает на время и даже не скребет под ребрами жалким скулежом.       Нет. Врет. Не отпускает. И скулит как последняя сука. — Разбавляет заебанную рутину, — сипло, в горле першит от залпа ядовитого зеленого, но Чонгук не отказался бы еще от одной.       Сокджин подпирается подушкой, смотрит хитро так, с подковыркой, и Чон добавляет к пятидесяти очками хена еще двадцать за этот наглый взгляд, который он потом обязательно скопирует. — Ты мне определенно нравишься, — заключает он сквозь растянутые в ухмылочку губы, — вот что-то такое у тебя на лице, вроде бред собачий, а вроде и конченная каша из пиздеца, приправленная тонкой ноткой вселенской грусти. — Ага, ты мне тоже, хен, — Чонгук тактично решает умолчать, что Сокджин прав и именно такая каша у него сейчас в геометрических прогрессиях готовится под ребрами.       Своровать бы сейчас еще стаканчик с зеленкой залитой, но на самом деле слишком лень вставать с дивана. Да и сможет ли вообще. Все звенит и кружится на триста шестьдесят каждую ноль одну секунды. В голову ударило, пока что не полная пьянь, и земля трясется лишь от того, что на нескромных басах гремит клубная музыка. Он так заебался. — За то, что я тебе блоки покупаю что ли? — Сокджин лис, насмешливо выдирает у какого-то парня из рук бутылку пива и присасывается к ней на добрых полминуты. — Бинго.       А с Сокджином знакомо пол Кореи и глупо было бы думать, что живущий все в том же ссаном Каннаме Пак Чимин не знает о намечавшейся вечеринке, и знаком он с хеном точно раньше.       Чонгук смаргивает, прогоняя это неприятное наваждение, заставившее его кожу покрыться здоровенными мурашками, сжимает пальцы на осиной талии чуть сильнее, смотрит призывно. Но в глазах чужих почему-то смесь ни капли не взрывоопасная. Холод, тоска и усталость. Совсем не то, что ожидал увидеть Чонгук, греясь об свою шлюшку. — О, Чимини, садись к нам, — зовет Сокджин, очень убедительно хлопая по пустому месту на пуфике, — рад снова видеть в месте нашего грехопадения. Тебе вермут в водку или чистую?       Чимин морщится. Губы сжимает. — Охуел? Какой я тебе Чимини?       Чонгук позволяет теплым мягким рукам девчонки пробраться под футболку, специально так засовывая свои под ее цветастый топ. Специально.       Спе-ци-аль-но.       Серьезно? Такая параша, а Чимин только вскользь взглядом неосторожным. — Вот Чонгуки позволяет себя Чонгуки называть, да?       Он бы позволил сейчас разве что повеситься от апокалипсиса и вторжения инопланетян в груди, но в остальном спокойно. Перед ним все еще человек, к которому у него только отвращение, потому что ненависти в свою сторону Чимин, попивающий пиво из тонкого горла продолговатой бутылки, не заслуживает. Пошел вон из сердца размашистыми шагами. — Охуел, хен? — вдогонку этой нелепой ситуации.       Сокджин смеется сухо, подмигивает девочке Чонгука с полной готовностью принять ее у себя на коленях, если что с мелким пойдет не так. — Вы, смотрю, подружитесь.       Очень глупо. Чонгук прямо-таки усмехается всем этим скопившимся ядом и тушит его о сладкие девчачьи губы. Было бы почти прекрасное завершение и антракт, если бы не Чимин. Гребаный Пак Чимин, ошибка несовершенного аборта и порвавшегося презерватива.       Чимин психанул. Чонгук заметил.       Бежать косыми линиями очень трудно, бежать в алкогольном опьянении даже слишком, но Чонгук засовывает в глубокую задницу свое головокружение и мчится за маячащим впереди красными нечто на полной скорости. Надо было записываться на легкую атлетику, а не на ебаные танцы.       Чимин сиганул с места шагом, Чонгук оставил Сокджину милую шлюшку и поднялся следом. Зачем, прости господи, зачем?! В тот момент это казалось настолько необходимым, что Чонгук сейчас рвет грудную клетку на части, лишь бы достать до красной тифозной толстовки.       Чистая боль. Без масок и нахальных усмешек по розовым губам. Чистая боль смотрит прямо Чонгуку в глаза. Чимин просто останавливается первым и позволяет себя догнать. Оголенный нерв под бешенным разрядом тока и океаны неразборчивой грусти. Взгляд у Чимина всегда слишком легко читаемый. На Чонгука смотрит чистой масти та самая, настоящая — боль.       Страшно. Ожившими картинками из кошмаров.       Отводит глаза и размыкает искусанные напрочь, но все еще самые красивые губы. И у Чонгука могильный холод под кожей собирается в целую Антарктиду. Вот они, ужасы в реальной жизни, тот самый страх по ребрам, когда в голове четкое осознание, что чуть-чуть до собственной смерти. Не то легкое смирение, не то хочется еще один финальный бросок в глупой надежде на то, что спастись не поздно. — Зачем? — говорит Чонгук.       Хрипло и глухо, почти безжизненно, слишком тихо, вот так, и еле слышно в могильной тишине спящих кварталов Каннама. Жутко и печально, немного через край всего. Чимин бы содрал с себя кожу вслед за этими буквами и этим голосом, чтобы голым мясом. Поплакать бы, поспать спокойно немного, немного постоять под холодным душем. Немного сдохнуть уже.       Бегать оказалось куда больнее, чем просто игнорировать. А кто бы подумал. Нет, серьезно.       Давится хриплым вдохом, Чонгук замирает и смотрит так глубоко, как только можно. Подыхает некрасиво. Давится еще сильнее и воздух как ледяная вода по венам. — Ради тебя.       Бац — и словно удар в область груди. Ниже. Еще тысяча таких же ударов, и больно, Чонгук морщится, Чонгук отчаянно не понимает. Но внутри давит и сквозит холодом, ему, по-честному, просто все еще зло в каплях и усталости с Тихий океан. Он бы, может, даже заплакал. По-мужски, от усталости неимоверной.       Он помнит, как пялился на свой телефон с открытым контактом Чимина, как в тысячный раз на другом проводе слышал приговором «этот абонент временно_навсегда недоступен». Как мониторил Фейсбук, как заваливал директ Инстаграма совершенно сопливыми сообщениями и отчетливо точно помнит, будто по-дорамному, каждую свою мысль в тот день, когда на холодную голову поудалял все снимки с Чимином из галереи, следом из удаленных, и лишь потом позволил себе свалиться в яму бесконечного зла.       Так глупо. — Блять, поясни пожалуйста, — рычание спящего зверя и сель со всем дерьмом со дна неотложкой к горлу. Слишком суицидально, если честно.       Чимин разворачивает на пятках, но руки Чонгука всего на чертову миллисекунду быстрее сжимают прямо по хрупким плечам и даже хрустнуло что-то в этом висящем молчании.       Перед ним все еще Пак Чимин и Чонгук путается, потому что Пак Чимин в свои девятнадцать уже не тот, каким помнил его мелкий наивный соседский мальчишка. Или тот?       Кажется, что под слоем борзости примесью с напущенным видом отвязного чувака скрывается огромный закомплексованный человечек. Тот самый. Тот, который стремался показаться глупым из-за своих липких лимонадных щек; который боялся за Чонгука больше, чем за себя, и синяки на чужих руках готов был лечить своими слезами, который думал, что его могут просто так взять и бросить.       Тот самый. — Чимин, скажи мне, — шепчет на грани с отчаяньем, а злости падает стремительно в тупой минус ноль. — Я хочу понять, что мне вообще делать дальше. — Отъебись, — глаза как у сумасшедшего и жалкая попытка вырваться, сбежать, но руки Чонгука все еще на плечах. — Для начала, тебе напомнить, что мы расстались. Это. Ты. Меня. Бросил, — Чонгуку до холодных мурашек не по себе от такого Чимина, от этих ядовитых слов. Он не бросал. Его заставили, — так что все. Кончилось… — Я не обязан тебе объяснять, знаешь, иди нахуй вообще. Мы друг другу никто.       Шипит в лицо, а по радужке желание остервенело вдарить Чонгуку в нос. Если бы ударил, то был бы финиш, но. Нет. Сил в себе не находит. Чимин просто выворачивается, заедается своими голыми принципами и перебегает дорогу. Куда-то. До дома отсюда пилить ведь до самого утра.       Чонгук смотрит долго на удаляющуюся спину старшего, а в голове вакуум. Пусто точно так же, как в коробке от любимого немецкого печенья с шоколадной крошкой. Классное было печенье, во рту таяло. Чонгук его ел постоянно и ничего вкуснее на самом деле не пробовал. Теперь вот от печенья осталась только коробка пустая дома, жалко и горько с того, что в Корее все не вечно. И печенье с шоколадной крошкой кончается точно так же, как кончается желание жить.       Чонгук возвращается к Сокджину в его ссаный двухэтажный дворец. Тот лениво интересуется, что вообще с ними не так, а Чон отбрасывается пустым «все, хен». Потому что, наверное, реально с ними все не в порядке. Кажется, у Чонгука все-таки тот самый приговор. У него минут десять назад диагностировали неизлечимую болезнь, неоперабельный рак или смертную казнь с головой на плаху. И чтобы быть дальше, надо прогуглить статьи с бессмысленными депрессивными советами «как избавиться от безответной вымученной любви». Бессмысленно, да. Потому что неизлечимо. Или просто напиться еще раз.       За зеленой крепкой дрянью закреплено название абсента, и Чонгук хлещет его до подступающей рвоты опасно в горле. Ему смешно и в общем-то никак. Тошнит, мир кругом и на периферии отключившегося головного мозга какие-то отголоски сраного сознания. О чем-то важном и нужном.       Тошнит. Чонгук падает на колени до синяков, стирает кожу о холодный кафель, и наклоняется к белому начищенному унитазу. Блюет. Долго, со вкусом. Отдышаться, наклониться снова и блевать, пока хватит сил. Руками вцепляется до боли, глаза жжет непрошенными слезами. Лучше бы никогда не.       Чуть не подыхает в обнимку с унитазом. Встает, на автомате смывает с лица все дерьмо и выражение это глупое, глаза с лопнувшими сосудами и красные губы. Полощет рот, выплевывает. Еще немного. До привычного состояния два с половиной шага, но Чонгук не может. Подставляет лицо под холодные струи, почти задыхается, почти давится жуткими рыданиями. Горло дерет так, что лучше и вправду сдохнуть, сука… Сердце где-то в горле отсчитывает шаги до бесконечной пропасти собственной боли.       Три. Два. И Чонгук падает.       В глотке першит, противно, мерзко, его не рвало так даже с первой настоящей пьянки, но, просто идея фикс запить противные ощущения еще одним стаканом абсента. Просто же нобелевский лауреат во всей своей красе, приз в студию.       Чонгук все еще пьяный, даже после бесконечной пешей прогулки от дома Сокджина до своего. Он плетется под просыпающимся солнцем, две спорт-май-лайф девушки с опаской перебежали на другой тротуар. Может, начало шестого. Остановки на отдышаться, пьяный смех и запрокинутая голова. От него воняет потом и алкоголем, немного все еще тошнит. А ведь от квартала Сокджина до его собственного не дойти.       Он проебывается не только со всей жизнью, но и с домом.       В половину восьмого ему открывает дверь миссис Пак и смотрит как на самое страшное дерьмо, что прилипло на подошву ее дорогущих замшевых лодочек. На просьбу «позовите, пожалуйста, Чимина» с конца лестницы, потому что подняться на самом деле сложно, она почти хлопает дверью, чеканя твердое «родители волнуются, зайди позже».       Чимин высовывается сам и шарахает дверью уже перед ней.       В домашних кремовых шортах до колена, застиранной оверсайз футболке, с километрами голого тела, которое Чонгук просто пропускает мимо. Чимин заваливает себе на плечо дохлую тушку, тащит ее до неизменившихся качелей с приятной мягкой набивкой на заднем дворе. — От тебя ужасно несет, — бубнит Пак, подсаживаясь на скрипнувшую качель к привалившемуся и тяжело дышавшему младшему. — Завались, — Чонгуку бы водички от обезвоживания, поспать, а то ноги не держат, но он за какой-то хрен приперся к Паку и… стопорнулся жестко. Ему тут делать нечего, он все еще пьяный, уставший, посланный нахуй, но. — Я к тебе от Сокджина шел. Под палящим солнцем, под взглядами бабушек с лыжными палками. Может кто-то даже в каталажку позвонил, они ведь шептались.       Чимин отталкивается ногами, качели с неохотой очерчивают один недокруг. Чонгука чуть ли не рвет снова. — Пешком что ли? — Ага. А ты такси взял? — Взял, конечно, у меня мозги еще не в край пропиты, — старший бороздит взглядом откинувшегося Чона, по его закрытым глазам, по-настоящему взрослым чертам лица: четкой линии подбородка, кадыка, носу с еле заметной горбиной. Губам. И все это до сих пор слишком родное. — Чья бы корова мычала, — в выходящем на сад окне шевельнулась штора. Чонгук не открывает своих черных галактик, так даже легче. — Знаешь, Чимин, я… я просто… Блять.       Совсем рядом, на расстоянии вытянутого указательного пальца, сидит его неизлечимая болезнь, жует свои клубничные губы, а Чонгук до зубного скрежета безнадежно выстраивает новые и новые плотины, пытаясь не дать разлиться собственному океану боли.       Смысл его жизни был Чимин,       (у него зависимость и это на самом деле серьезно)       а Чимина в его жизни не было. От такого умирают рано, приблизительно в семнадцать. — Я себя чувствую, как комок дерьма, который вытаскивали из задницы гребаными кусачками. Я себя конченным человеком чувствую, понимаешь? — от таких заявлений у Чонгука мельком мысли помутневшие об эвтаназии. — Ввязался в непойми что, и… и вот, какая красавица в итоге вылупилась. Заебанный жизнью, конченное мудло, — слова даются с трудом, все это настолько важное и нужное. Настолько вымученное. Звонкий голос Чимина превращается в хрип, но Чонгук со своим музыкальным слухом готов ставить себе это на перемотку бесконечно. — Ты даже не понимаешь ничего, а я тебя нахуй послал. Мне от этого хочется утопиться в раковине. Я, на самом деле, перед тобой виноват. Сильно.       Но так и не говорит «прости». Не говорит «извини, я дурак». Молчит. Сука.       У Чонгука губы будто клеем моментом намертво одна к другой, разлеплять жутко больно. — Ты говорил, что ради меня, — шипит невнятно.       Чимин усмехается громко, с горечью глубоко, а у Чонгука непонятная волна вперемешку с грязью и тяжелыми булыжниками тащится по хрупким костям прямо по телу — эта сель ядовитая, страшная. Хочется сигануть домой, отковырять в сейфе отца припрятанный револьвер и выпустить барабан себе в висок. Одуряющая идея. — Это глупо, горькая неправда или в этом роде. Полая пустышка. Зачем ты веришь вообще, — Чимин переводит дыхание судорожно, наклоняется и шарит руками где-то внизу. — Просто я это все ради себя. Мне было очень страшно, когда ты уехал. Знаешь, такая интересная история в стиле неудавшейся сказки, что тебе показали свет на полсекунды погреться, а потом вернули обратно в темноту. Просто я знал, что рано или поздно все эти видео звонки прекратятся, ты будешь строить из себя благородного рыцаря с прекрасным воспитанием и не станешь вот так по-скотски бросать ванильного мальчишку-соседа из всратой Кореи, прикрываясь честью. А я так не смог. Скажи ты об этом сразу — я бы не убивался так. Скажи ты, блять, просто сразу, — голос срывается, остервенело дрожащие пальцы чиркают синюшной зажигалкой, Чонгук поднимает распухшее бледное лицо с прекрасным зеленым оттенком и смотрит.       Смотрит-смотрит-смотрит. Бесконечно много и бесконечно глубоко. И вырывает только прикуренную тонкую сигарету с кнопкой, чтобы не воняло клубникой в бензине, прямо из губ. — Меня стошнит, — отвечает он на красочный взгляд из-под нависшей высветленной челки, растрепавшейся без укладки.       Лицо Чимина практически неподвижно, только бровь дергается каждую секунду. Чонгуку нужно, наверное, что-то сказать. Или не нужно. Скорее нужно, потому что тут решается судьба, тут пишется новая глава истории и надо обязательно ставить запятую вместо точки, но…       «Что с вами не так?»       «Все, хен» — Ты же понимаешь, что я никогда об этом не думал.       Чимин сбрасывает тапки на тлеющую в траве ровного газона сигарету, забирается с ногами. Руки опускаются на волосы, лбом в колени. Жалкая инсталляция жалкого человека. По ощущениям, что его разбили на части, а изнутри наружу вытекли все его излюбленные комплексы. — Наверное, — это унизительно очень, но Чимину уже ниже некуда, — я сейчас это понимаю, поэтому вчера меня пробрало. Когда увидел тебя там, у Сокджина, и ты был с этой девкой, а я… я не смог. Прорвало накопившимся так сильно, что я разрыдался в такси как мелкий сопляк, — хрипотцой на последнем опять улетает в неизведанные галактики тихий звук. — Ты так смотрел на меня тогда, у забора, а я даже не знал, что ты вернулся. Полный финиш, когда боишься быть брошенным, а вместо этого разбиваешь себе сердце сам. Просто я по-другому не смог.       Не весело жить во взрослом мире. Совсем, от такого вешаются на галстуках, режут вены в теплой ванне. От такого всегда умирают. Чонгук давится от наступающего порыва оттаявшей вековой боли. И сказать ему нечего. Сейчас бы вернуть того мальчишку пятнадцатилетнего, который «мы встречаемся» и без всяких вопросов.       Чонгуку почти восемнадцать и он слишком изломан внутри, чтобы решить это так просто. — Хотелось бы, — прокашливается, встает неловко, как в первый день их переезда, — хотелось бы перемоткой в прошлое. Жаль, не получится.       Чимин не отвечает. Смотрит вслед шатающейся спины, пока младший переходит дорогу, открывает калитку, скрывается за плотной дверью. Чимин смотрит, а затем лопает очередную кнопку на очередной сигарете.