Минувшим летом было солнце

      Чонгук смотрит на него, как на дерьмо. Или как на место пустое — тут уже выбирай, что хуже. От чего больнее всё виснет и тянет под ребрами. Чимину, честно, от самого Чонгука просто уже хреново. По факту. Оттого, что Чонгук не моргая смотрит на него, и Чимин даже ждёт, что Чонгук сейчас подбитым клише улыбнется саркастично. Черным юмором, не высказанным вслух.       Но выражение лица Чонгука не меняется ни на йоту. Наверное, лучше бы всё же улыбнулся. Так противно, вздёрнув вверх подбородок. Ведь за это циничное говно его потом можно было бы ненавидеть, зацепиться, выедать. Был бы повод.       Чонгук только смотрит. И не говорит ничего.       Чимин правда пытался привыкнуть, что все в школе вдруг вспомнили про их любимую тряпку. Чонгук только-только уехал, у Чимина ещё даже не остыли слёзы в глазах, но дети жестокие. Такие, что вот нахуй. И даже не Ханчоль с его прихвостнями в первых рядах, там просто всё. Чимину за глаза и за уши.       Ему показали свет, когда Чонгук был рядом, а потом вернули в привычную темноту, а с этим ярким контрастом Чимину совсем не хочется жить. Ведь на его коже до сих пор не остыли теплые прикосновения мягких, родных ладоней… зато всё это прекрасно забывается, стоит в этих местах появиться желтеющим синякам. Ханчоль не побрезговал взять железное ведро, сука злопамятная, чтобы хорошенько напомнить зазнавшемуся из-за дружка Чимину, где же его место на самом деле.       Чимин не глупенький. Чимин всё прекрасно помнит. Рефлексы, выработанные по системе Павлова, не забываются никогда: «24 часа» за углом школы в большую перемену, чтобы успеть купить шоколадный хлеб, кимпапы и кока-колу.       Чонгук прошёл в его жизни как неконтролируемый пожар. Если загорается в твоей комнате, то ты либо умрёшь, либо выживешь, но останешься с выгоренной мебелью, документами, последующими налогами и невосполнимыми счетами за ремонт. Чимин выжил. К несчастью.       Его собственная горелая комната, даже если и фигурально, всё равно давила так, что болел каждый последующий синяк каждым последующим днём. Настолько сильно, будто там образовывались спело-фиолетовые гематомы.       Они договорились созваниваться в скайпе через день и, конечно, первое время Чимин себя ещё этим успокаивал, улыбался в вебку и часто, до залипания нажимал «print screen», просто, чтобы Чонгук был рядом. На этих тысяча и одной фотографии, где Чонгук улыбается, зевает, задумчиво смотрит — Чонгук на этих фотографиях фантом из его собственной жизни. На этих маленьких обрывках прошлой жизни, в которой каждый из них был счастлив по-своему и которую они просрали. Взяли и нет больше. Жизнь — зебра, а у Чимина непрекращающаяся чёрная полоса с тех пор, как трап самолёта «Кориан Эирлайнс» автоматически скрылся за железными створками.       Почему-то казалось, что за пролетевшие шесть месяцев Чимин вырос. Он сам ощущал в себе это каким-то тупым подростковым максимализмом, что в нём не только «схуднуть в щеках и научиться пользоваться тоналкой», а как будто принимать взрослые решения — это тоже его прерогатива.       Ведь Чонгук звонит в скайпе, часто шлёт ему фотографии в какао, улыбается светло, далеким теплом. До Чимина не долетало ни капли. Ведь Чимин не тупой, не глупый, у него сорок шесть хромосом и прогугленная статья о договорной эвтаназии, и где ее делают. Договор всё же не случился, вместо этого Чимин начитался про селфхарм и ну, остальным же легче становится. Тупо, но вдруг.       Тоже не получилось, потому что Чимин до сих пор не глупый, не больной и потрясающе психически стабильный. Тогда Чимин решил, что это всё, конец, пора ложиться головой под асфальтоукладчик. Размажьте меня катком, пожалуйста, я вам заплачу.       Не потому что Ханчоль бил его, гонял за этими кимпапами, девчонки смеялись, все смеялись, когда Чимину об голову разбили десяток яиц. Нет. Срать он на них хотел. Не срать Чимину только на Чонгука, у которого в Германии друзья, интересная учеба, вонючие сигареты за углом школы, и так клишировано, напоказ сфотканная в Инстаграмм пачка Мальборо в ладони. До каких-то ебанных трагичный слёз.       У Чонгука там, за тысячи километров, целая жизнь. А Чимин, сидя в своей грёбаной Корее, мониторит каждую его соцсесть, чтобы под постами писать идиотские счастливые комментарии. Будто ему, Чимину, тут тоже до жопы счастливо.       На самом деле он просто пытался хоть как-то напомнить Чонгуку о своём существовании. Чонгук звонит, пишет, интересуется, но это так поверхностно, что Чимину постоянно хочется блевать. Он знал, что что-то не так, знал, что не так: это увезённый в Германию Чонгук и его вечные друзья на этих тупых дружеских селфи, а ещё постоянно уставшие глаза. Будто Чимин одним своим существованием заставляет его страдать. Делать то, что ему ни в одном месте уже не присралось.       Чонгуку всего пятнадцать лет, он мелкий совсем, глупый, очень глупый, прямо так, что лучше бы никогда в Каннам не переезжал. На их улицу, в дом напротив. Очень красивый — Чимин влюблён во всего Чонгука целиком. А еще у него голос сломался. Тогда, когда в последний раз Чимин отвечает ему в скайпе, он не делает ни одного скрина, только смотрит на улыбающегося фальшивыми улыбками мелкого, слушает его непривычно твердый голос и душит в себе слёзы.       Чимин шесть месяцев выдержал. Думал «что-то не так, да, точно» и Чонгук, сам того не зная, подтвердил все его мысли, смотря на него через монитор ужасно уставшими глазами.       Совсем не надо было долго думать, чтобы сложить дошкольное «два плюс два». Ведь Чонгук слишком хороший, чтобы избавиться от ненужного балласта сам, поэтому ему решился помочь Чимин. И собственноручно сбросил себя с многоэтажки. Тупо потому что не выдержал первым. Он ведь знал, знал на ссаные сто двадцать, что Чонгук рано или поздно бросит его вот так, через камеру, но было невыносимо жить в ожидании этого «поздно». Черт возьми, думал тогда Чимин, что я только что сделал? Что я, блять, только что сделал? Лежал и плакал. До изнеможения. Но так и не разблокировал ни один контакт Чонгука.       Говорят, человека нельзя удалить из собственной жизни, так вот вам прекрасный пример того, что это, сука, ложь вдоль и поперек. Чонгука в Германии Чимин удалил из жизни за пять нещадных минут, а вот из мыслей — не получается уже третий год кряду.       Ничего, с дырявым сердцем живут, к этому тоже стоит только привыкнуть.       Ведь люди врут. Время не лечит, а к боли привыкаешь. Так можно жить.       Можно продолжать вставать по утрам.       Можно дышать.       Ты привыкаешь к этой ноющей боли настолько, что в какой-то момент просто забываешь, как было без неё. Картинка с счастливой жизнью слишком быстро смазывается в подсознании, что теперь только так, а боль — это вообще двигатель жизни. Только на ней и продолжаешь функционировать.       Чимин улыбался на выпускном. Делал эти милые фотографии с родителями. Дышал-дышал-дышал, потом смеялся в ладошку с какими-то одноклассниками, которые чмырили его ни за что. Так показательно жил в эти моменты, что создавалось впечатление красивой картинки с лицевой стороны какой-нибудь открытки, купленной на почте.       Чимин каждый день убеждал себя, что нужно жить дальше. Мир не рушится, планета не останавливается, дыши сколько влезет. Поступай в университет, находи друзей, забудь о всём школьном дерьме. Синяки сошли. Чонгука нет в этой жизни. Может, в параллельной вселенной у них всё по-другому, но в этой у них не зефирная романтика. Чонгука нет и не будет никогда. Чимин понимал, что нужно жить. Нужно.       А потом Чимин говорит зачем-то. Так тупо, сидя на кухне в одиннадцать утра. Смотрит на мать, собирающую сумку в гостиной, запивает горечь невыплаканных слёз чересчур сладким чёрным цейлонским, говорит: — Мы не знаем, что нас ждёт в будущем, — она как раз убирала в карманное отделение только что использованную помаду пафосного бренда: Шанель или Диор, а потом принялась брызгаться духами, — я даже не хочу этого знать, понимаешь. Плевать я на все это хотел. — Конечно, — отвечает машинально, — пожалуйста, не забудь сегодня забрать документы. Я ушла.       И уходит. Правда очень тупо. Аплодисменты в студию, вот до такой степени это трагично. Чимин бы сам себе поаплодировал только за то. Хлопнувший звук закрытой двери остаётся висеть камертоном от удара почти пять минут в этой мёртвой тишине, пока Чимин незатейливо думает. Интересно, а если после этого мать найдет его здесь, в кухне, висящего в петле, а на столе будет показательно стоять кружка с недопитым чаем. Так, чтобы уже не откачать и вообще ничего. Чимин ведь сказал, что не хочет будущего, Чимин хочет перестать быть в этом мире. А мама ответила «конечно» и захлопнула дверь.       Кружка очень некрасиво летит в стену, чёрный чай проливается в причудливое нестираемое пятно на обоях. Осколками по кафелю. Чимин так и не отвечает матери, что это вообще такое.       В университете случается Намджун. Они знакомятся в библиотеке, инициатором всего дальнейшего совместного времяпрепровождения становится тоже он. Такой с виду правильный, аж зубы скрипят, а потом Намджун приглашает его в какой-то затхлый клуб, Чимин соглашается, руководствуясь правилом «в омут с головой». И Намджун в этом клубе, когда читает на пару со своими друзьями, вот неправильный ни в одном произнесённом вслух слове.       Знакомит с Юнги и там, когда Юнги сразу смачивает горло, разболевшееся от читки, стаканом с чем-то вроде дешёвого разбавленного вина, Чимин понимает. Вот оно. Он хватается за Юнги и находит в нем любимого хёна.       Винсент Ван Гог при жизни ел жёлтую краску, потому что отчаянно верил в то, что это принесет ему счастье и облегчение. Он хотел, чтобы его органы изнутри окрасились в жёлтый и тогда, возможно, у него получится вздохнуть по-настоящему свободно. Так вот. Так вот, сука.       У каждого своя жёлтая краска. Когда отчаиваешься настолько, что губительное воздействие кажется спасением. Юнги учит Чимина пить, смешивать, быть плохим студентом, прогуливать, курить. От легких наркотиков Чимин отказывается сам — боится упасть настолько низко, что будет уже не подняться. Есть алкоголь, шумные компании, вечеринки. Такого за глаза и за уши. В надежде на то, что таким способом в его жизни что-то изменится, Чимин хватается за Юнги-хёна как за последнюю доступную соломинку.       Но Чимин Юнги совсем не винит. Юнги не виноват, что стал отправной точкой всего последующего дерьма, случившегося в жизни Чимина. И Намджуна не винит тоже, просто потому, что Намджун вообще винит себя сам. Как настоящий идиот из всех умных с IQ под сто сорок.       Намджун еще первое время даже пытался отвадить Чимина от такой жизни. Но не потому что настолько винит себя, нет, просто влюблён паскудно и совсем не в того человека. Наверное, только поэтому он никогда и не говорил это вслух, об этом обычно кричали все его действия.       Заботливый, ужасно по-неуклюжему нежный. Замахивает руку на чиминово плечо, когда идут по коридору университета, басит что-то обязательно умное, но никогда не переходит черту. Чимин бы даже не догадался никогда, если только Юнги сам не сказал ему об этом, очень насмешливо, мол, вон, Намджун как собачонка влюблённая за тобой таскается.       Намджун тактичный до жути, постоянно этой своей тупой солидарностью, милый настолько, насколько вообще возможно быть милым. Очень влюблённый, хотя Чимин сам до конца в это не верил. С Намджуном никогда не будет страшно, Намджун — это синонимом к теплу и уюту, ни за что ведь не предаст. Идеальный.       Но…       Всегда есть это «но».       Чимин не любит Намджуна. До слёз хочет любить Намджуна. И сбегает от него к Юнги-хёну, к его сигаретам, алкоголю и неправильному аморальному поведению. Просто оттого, что так гораздо легче.       …и вот Чонгук после всего этого смотрит на него. После того, как проспался, помылся, переоделся. Такой до боли красивый. — Знаешь, — голос Чимина сипит, он прокашливается судорожно, — знаешь, блять. Пожалуйста. Просто пожалуйста, Чонгук. Я понимаю, что там, в Германии, и сейчас, и, может вообще всегда, ты будешь ненавидеть меня за то, что я собственноручно всё это заварил. Я сам себя ненавижу, ты бы просто знал, как и насколько сильно во мне сидит отвращение к тому, что я нихрена не могу с собой поделать. Даже сейчас, — как-то судорожно отдергивает вниз футболку, — не получается. Мне просто всегда нужно, чтобы кто-то был рядом. Ты говорил про любовь, но во мне эти слова потеряли уверенность ровно в тот момент, как ты сел в самолет. Я был уверен, что ты бросишь меня… — Чимин… Чимин запрокидывает голову, будто так слёзы могут влиться обратно. Не помогает. Чимину просто снова мерзко. Будто сейчас та секунда, тот день, когда Чонгук был удален из его жизни, будто Чимин опять в дерьмище у Юнги на квартире, будто Чимин сидит в такси и рыдает из-за сломанной жизни по собственной же глупости. Снова и снова. Господи, как же мерзко. Опять. — Нет, я скажу, а потом, к чёрту, катись оно всё просто подальше, — даже плакать Чимин не умеет красиво. Вытирается ладонями, срывается голос. — Я уверен, что это не пройдет никогда. Два с половиной года в никуда, а я как был дерьмо-дерьмом, так им и остался. Пожалуйста. Пожалуйста, ты сможешь простить меня? — Знаешь? — Лицо Чонгука перекашивается в ужасно уставшей полуулыбке, а на нериторический вопрос Чимин всё равно молчит, глотая слёзы. — Вот и я не знаю ничего в последнее время вообще. Тупо пусто в голове, — младший запрокидывает лицо к затянутому небу, прочищает горло сухим кашлем и пытается вернуть голосу спокойный тон. Стоит ли уточнять, что выходит хуево. — Я просто хотел бы сказать, что ты мне нужен, правда. Для того чтобы жить дальше и трагично не сдохнуть как-нибудь глупо. Просто будь рядом, да? Сссука, — от протяжного «а» в конце у Чимина так сильно зудит под ногтями, что хочется содрать с костей всю кожу вместе с мясом. — Я мог бы так сказать, правда, но, — бездна между третьим и четвертым ребром растет в геометрической прогрессии, — мне страшно. Ёбнуться можно от умозаключений, да? Всё поменялось. Мне страшно оттого, что ты мне не доверяешь и, знаешь, очень больно, когда твоё сердце хоронят заживо.       Чимин прижимается к Чонгуку, мочит слезами его футболку, но не отпускает. Ждёт только, когда его оттолкнут, рыдает в голос, натурально, просто не может остановиться. В этом одностороннем объятии всё: начиная с несказанных вслух извинений, заканчивая очень неяркой мельтешащей надеждой на то, что всё еще может быть хорошо. Ведь не бывает же жизнь настолько поганой? — Пожалуйста, Чонгук. — Я уеду, а ты опять бросишь меня? Вот так? — Чонгук не отшатывается в сторону, но и не обнимает в ответ. Стоит и позволяет Чимину быть слабым, уязвимым, с этой надеждой сквозь рыдания. — Я тебя очень люблю, — через неконтролируемые всхлипы практически неразличимо. — Пообещай мне, что сначала полюбишь себя. Только после того, как Чимин говорит чёткое «обещаю», Чонгук мягко прижимает его к себе, утыкается подбородком ему в макушку и так отъявленно надеется, что в этой вселенной их жизни ещё можно спасти.       Они больше не загадывают на будущее и не строят планов. Держатся за руки осторожно, как в первый раз, Чимин вновь учится счастливо улыбаться просто оттого, что Чонгук рядом. Сидит, дышит, разговаривает. Этого уже хватит, чтобы хотеть жить, а не существовать, даже не окрашивая свои органы в жёлтый цвет.       Когда Чонгук целует его, подминая под себя, Чимин понимает, что может дышать. Дышать и каждый раз не разбиваться от этого на миллион осколков. Про этот поцелуй невозможно что-то сказать, его нельзя описать словами. Такой поцелуй просто доказал Чимину, что до этой поры он вообще не знал, что такое счастье.       Где-то внутри, не то чтобы очень глубоко, Чимин ревёт жалко и хрипло, может быть даже навзрыд. Точно так же, как ревел в такси на заднем сидении, а водитель боялся вставить лишнее слово между непрекращающимися рыданиями. И как плакал перед Чонгуком, а потом еле разлепил глаза, потому что их не было видно из-за отёков.       Их осторожные попытки снова быть вместе — всё равно, что ходить по натянутому канату с полным осознанием, что акробат из тебя вполне такой хуёвенький. И Чимин в этот раз на самом деле не знает, что ему дальше делать. С этим навалившимся безграничным счастьем. Поэтому он поднимается к себе, залезает на подоконник с ворованной бутылкой Дениелса из бара и прислоняется лбом к холодному стеклу.       И улыбается, потому что у Чонгука горит свет в окне.       Чимин делает два лёгких глотка импортного отцовского пойла и путается в персиковых тюлях. Через десять минут тянется за телефоном, чтобы включить музыкальное сопровождение, ставит на рандом в заезженный плейлист. Еще через пять — вглядывается в окно напротив, ожидая увидеть промелькнувший силуэт в отсвете ламп. Потому что Чонгука ему мало — просто нельзя насытиться этим вот так, всего за кучку жалких дней. А потом какую-то популярную песню прерывает звук пришедшего уведомления. Чимин лениво тянет, автоматично нажимая на одно непрочитанное.       «Выйдешь?»       Отправитель Jeon Jungkооk из ссаного Фейсбука, куда Чимин успешно не заходил уже полтора года. В голове первое, что надо разблокировать номер Чонгука в контактах, в какао, в Инстаграмме. Вообще везде. И лишь потом до него доходит смысл прочитанного. Какого хуя он не сделал этого раньше?       Почему-то сердце делает неописуемый кульбит еще на том моменте, когда Чимин натягивает вместо пижамных штанов драные голубые джинсы. Это, наверное, глупо, так по-детски, и что бы сказали в его новой хорошей компании, узнав о девочках-воительницах на полке и большой поломанной недолюбви к мальчишке-соседу. Намджун бы вряд ли, а вот Юнги — запросто. Ведь Чимин крутой, а крутые парни не прячут себя настоящего — маленького закомплексованного чмо — в алкоголе. Крутые парни вообще чмом не бывают, такие два антонима, чуете? И Чимин из двух тут явно не «крутой».       Чимин с трудом дышит, а сердце опасно выбивает бешенный ритм по грудной клетке. Спуск со второго этажа, через холл, через калитку никогда еще не представлялся таким долгим. И по ощущениям будто в самое адово пекло.       В телефоне так и осталось висеть прочитанное «выйдешь?», на которое Чимин просто не додумался в спешке ответить, что да, выйдет, конечно. Выбежит. Для Чонгука — всегда. Выскочив на дорогу, Чимин замечает погнутую тёмную фигуру в виде человеческого силуэта под рассеянным светом фонаря. Он спокойно переходит дорогу, останавливается напротив Чонгука. На самом деле, летом поздно темнеет. Чимин очень жалеет, что из-за этого на лицо Чонгука бросаются некрасивые тени. — Ну… — Чимин от волнения почти икает. — Пошли отсюда. Чонгук сначала дергает плечом, потому уже дергается всем телом. И улыбается прямо маниакально, как черная мамба перед броском на жертву. Если бы Чонгук просто попросил, Чимин бы без лишних слов подставил ему свою шею. Наверное, такая зависимость его реально когда-нибудь убьет, но вот если честно, то слишком похуй.       Отрывается пятками от асфальта с нескрываемым трудом, берет аккуратно под локоть вялого Чимина и затаскивает в дом. Они увязли, у Чонгука рука холодная, ледяная почти, скользкая от пота. Пробивает на стаю мурашек вот так, кожа к коже, пока Чонгук не отцепляется почти остервенело, обжигаясь шершавой ладонью.       В доме могильная тишина, слишком темно, Чонгук не включает свет, когда останавливается посреди холла. Чимин упивается этими невесомыми мгновениями, и очень жалеет, что не прихватил подмышкой открытую бутылку Дениелса. Сейчас было бы кстати. Для антуража.       Чонгук опять в долбанных галошах, которые скрипят и режут по ушам, стоит только ему повернуться к застывшему Чимину чуть позади. И дышат они очень громко, да.       В мозгу работа тормозит бешено. Чаю? Ликера с ментолом? Клофилинчику?       У Чонгука смесь горьких надежд на губах, и Чимин только в момент соприкосновения понимает, какие же у него самого сухие, обкусанные и потрескавшиеся. Младший облизывается осторожно, цепляется кончиком языка за острый кусок отгрызенной кожи, почти чмокает. Как лучи солнца поутру, Чонгук касается едва, пробирается медленно.       А Чимин просто остановился. Шок. Инфаркт. Смерть. Все и сразу в том самом порядке. Он смотрит на отстранившегося Чонгука, а лицо всё ещё слишком близко, опасно, выдыхает в пухлые щёки тёплым дыханием с примесью запаха тяжёлых сигарет. Было даже нечто ироничное в том, что Чонгук курит настолько по-настоящему. Дорогое и толстое. — Чимин, — перекатывая между блестящих губ каждый слог имени старшего, произнёс так осторожно, будто несёт в руках китайский фарфор в миллиард долларов, — скажи, и я не буду ничего делать, — шепчет, но в полной тишине огромного дома слова отлетают от стен гулким эхом.       Откровенная фраза осязаемо ударила по нервным окончаниям, застряла на пути к отключившемуся мозгу, а Чимин вздрогнул всем телом и, наконец, дошло. Как до утки на третьи сутки, но Чонгук с готовностью выжидает, дышит опасно почти в висок и засасывает с неимоверной силой своими двумя черными дырами.       Чимин не вовремя вспоминает о том, что с Чонгуком у них ни разу даже и не было. А хотелось бы, да, но… блять. — Только если это не просто дружеский перепихон, — Чимин по-доброму со всей этой ситуации улыбается, шутит даже. От нервов. Чонгук как-то по-свойски укладывает руки на талию, сжимает между пальцев футболку, еле слышно выдыхает в губы: — Я бы назвал это занятием любовью. Снова поцелуй, отдающий сладким коньяком и горькими сигаретами. Чимин попросит бросить, он обязательно бросит сам и Чонгука заставит. Чимин обязательно сделает всё. Завтра, послезавтра, после-после. Все те дни, которые у них есть.       Сейчас у него холодные губы Чонгука и его язык во рту, который бороздит ненастойчиво, умело. Чимин путается пальцами в едва мокрых волосах младшего, тот после душа и от кожи пахнет гелем для бритья и какой-то тропической хренью, вроде грейпфрута. До диабета. Эйфорийно. Пальцы на боках пропадают, в аккуратных шажках они доходят до лестницы. Дальше сложнее, больше похоже на дикий вальс сосущихся джентльменов, потому что по ступеньке за минуту — хреново и долго, а в драных джинсах Чимину тесно до одури. Как в первый раз, он заводится от нескольких минут поцелуев. Может поэтому это называют любовью, а не просто «на одну ночь».       У Чимина в голове Армагеддон, происходит переполненность чувств и каждое касание длинных холодных пальцев он ощущает на своем теле едва сильнее фантомной эйфории. У него подозрительно тихо на подсознательном уровне и громко, оглушающе, в груди, где сердце отбивает чечетку словно стремясь занять первое место на всемирном конкурсе. От такого почти больно, но, вжимаясь в чужое тело, чтобы услышать прямого соперника на этот же конкурс, Чимин как-то расслабляется. Будь что будет. Разорвет его по итогу, так ничего. Даже несколько вот таких секунд с Чонгуком определённо стоят абсолютно всего.       Завалившись в комнату, первое, что делает младший — это очень осторожно стягивает с Чимина футболку, а затем гвоздит почти зверино к стене, срываясь на полную: продирает руками по телу до мурашек, губами по линии челюсти и скользкой дорожкой ещё ниже. Сильно, трясёт как в зоне турбулентности, и ты всё равно думаешь о собственной смерти, потому что тебя шатает вместе с грёбаным самолётом, когда первое красное пятнышко под ключицей, второе между третьим и четвертым ребрами — Чимин скулит постыдно и шарит руками по стене, а что-то с характерным отзвуком валится на пол от неаккуратного движения ладонью. Дёргает нехило от громкого звука в наэлектризованной тишине, но Чонгук опускается на колени, ведет поцелуями с языком до пупка и смотрит снизу-вверх, точно зная наверняка, как выглядит в этот момент. Глаза сумасшедшие, на дне черной бездны целое море чего-то важного вперемешку со страстью невьебической степени.       Чимина дергает импульсивно, он скулит жалобно, шуршит ногтями по дорогим обоям. Чувства в край, хочется на перемотке всю жизнь превратить в день Сурка, чтобы каждый раз Чонгук вот так на коленях, носом в пах, губами по выпирающей ширинке.       У Пака все силы уходят как из дырявой бочки дождевая вода, чтобы держать глаза открытыми и не пропустить моменты безумства и конца: шершавым языком, он теплый, и Чимин чувствует даже через два слоя ткани, прямо по выпирающему члену, запечатывая поцелуи, а ладонями сжимая ягодицы. Чимин выедает всю эту картину глазами, чтобы никогда в своей жизни не забыть это выражения лица.       Догадка в мозгу точная, потому что да, именно это Чонгук и собирается сделать, очень коряво пытаясь содрать с ляжек Чимина джинсы. — Серьёзно, блять, — шипит он, дёргая за обе штанины с такой силой, что ткань трещит по швам. Чимин думает, что зря выпрыгивал из своих пижамок, но в следующую секунду не думает вообще, потому что Чонгук везде. Припускает бедные семейники, а Чимин ведь не подозревал, что всё кончится этим, так бы напялил свои кельвин кляйн, выпуская на свободу стоящий влажный член.       Сначала аккуратно, пальцами в кольце, и Чимина уже от этого бьёт как током по оголённому нерву. Мажет языком по тазовой косточке справа, слева на том же месте красивый засос, спускается чуть ниже, надрачивая рукой. — Чонгуки, — выдыхает очень интимно, влажно в каждой букве родного имени.       Так давно младший последний раз слышал это любимое «Чонгуки». На несколько долгих секунд его контузит, потому что как же на самом деле всё это правильно. Никогда и не с кем у него не было чтобы так, всей душой, складываясь у ног другого человека. Будто делай со мной что хочешь, а Чимин только дышит сбито, задыхается и стучит темечком о стену в попытке там дыру пробить.       Сердце у Чонгука колотит почти под кадыком и что-то такое, еле уловимое, скользит между рёбер. То самое, забытое на два чертовых года.       Чимин сверху смотрит бешено, а Чон подтирается коленями в спортивках чуть ближе и губами по головке. Мажет, горячо очень и одуряюще хорошо от короткого пакчиминова всхлипа. Заглатывает и всасывает в себя, глубоко, насколько вообще может. Языком водит хороводы по самому кончику, слюна несдержанно течёт вниз, а вместе с ней течёт весь Чимин и скатывается в самую бездну. У Чонгука много поцелуев в самую уздечку, а у Пака от этого сверхъестественные шумы по всему телу. — Щ-щас… упа-а-ду, — сквозь стоны прорывается вибрирующий голос, когда Чонгук добавляет руку, растирая слюну по всей длине.       А затем резко таранит горло настолько, что старший держится на одном добром слове. Чон сосет ему с таким старанием, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал, будто во рту сладкий фруктовый лёд вместо солоноватого члена.       Рвотный рефлекс, наверное, сильный, Чонгук не берёт глубоко, перекатывает с одной щеки за другую, с чмоком насаживается снова и снова. За челюсть, посылая вибрации, от которых старший дёргается, прогибаясь английской «s» позвоночником и коленями. Едва касаясь зубами, двигается несколько раз. Чонгук мальчик старательный, упорный. Может и в горло протолкнуть разок.       Господибожечёрт, держаться сил нет.       Словно бешеная гиена, голодающая с рождения, Чонгук набрасывается, смотрит так, что не жалко было бы душу за это отдать. Смотрит с полным осознанием того, что делает всё это отменно. И выглядит не как дешёвая проститутка, глядя снизу-вверх, а как самая настоящая порнозвезда. — Сейчас кончу, — стонет Чимин очень громко, очень красиво, — Чонгуки… ко-о-ончу… господи, блять…       Губы пропадают всего на несколько секунд, Чонгук стягивает с себя футболку, отбрасывает её куда-то в сторону, поднимается и сильно вжимает своим стояком через спортивки в чиминов. С губ опять короткий всхлип, но младший глушит соленым поцелуем, а потом словно лещом по алеющим щекам: — Выеби меня.       Чимин моргает долго, где-то совсем рядом, в слуховых каналах или застывшем смолой сером веществе запищала сирена, разражаясь громким воплем по всему телу. Еле заставляя конечности двигаться, Пак цепляется за голое плечо совсем рядом и открывает рот, чтобы задать глупый вопрос по типу «что?», хотя все и так прекрасно слышал. А затем так и закрывает в полной тишине, потому что слышал же. Просто на позапрошлый новый год у них бы не возникло вопроса, кто должен быть сверху — Чонгук маленький совсем был, щуплый, а Чимин старше на два года. Но.       Но, блять, серьёзно?       Сейчас разница явно не в его сторону, да и… и Чонгука хочется. В себе, до разрядов по телу и неистовой заполненности, чтобы распирало. — Хочу тебя, — читая на лице хёна все его мысли, Чон лижет по скуле горячо шершавым кончиком, шепчет словно языками пламени костра инквизиции по голой душе, — пусть сегодня будет так. Давай. Хочу тебя в себе.       Приходится кивнуть, потому что… Потому что Чимин и не то чтобы против.       Чонгук отпирается от стены, в несколько неторопливых шагов оказывается у кровати. Та податливо скрипит, когда он в грациозном прыжке повалился на спину, призывно расставляя ноги в разные стороны.       Первое, что старший исправляет, неловко избавившись от штанов с трусами, ногой отпинывая их в другую сторону, это несправедливость — у Чонгука не джинсы и за один раз они позорно легко слетают вместе с, блять, кельвин кляйн. Даже не смешно.       Под локтями чёрное шёлковое покрывало с золотыми узорами на китайский манер, которое они, конечно же, не стянули, шелестит громко и скользит по коже, Чимин просовывает съезжающие колени между ляжек Чонгуку и вжимается прямо, чтобы член по члену скользнул точно так же, как шёлк по коже. Пробивает как на электрическом стуле попеременно обоих.       Вторым Чимин исправляет нетронутое, очень красивое тело Чонгука, ладошками маленькими пересчитывая рёбра и поцелуями-укусами выставляя собственнические метки. Подкаченное, с выделяющимися кубиками подросткового пресса, почти резко контрастирующие на чёрных складках шёлка, словно сливочный крем, и плавится под языком точно так же. Прикусывает слегка зубами чувствительную кожу кофейного цвета около соска, зализывает и тянется тут же к другому, чтобы поставить засос. Чонгук стонет низко, сквозь сжатые зубы и белые костяшки. Стонет от прикосновений очень по-блядски, так, что у Чимина яйца звенят бубенцами на упряжке Санта Клауса.       Долго, вырисовывая собственные красные галактики, Чимин выжимает все соки из послушного тела, пока Чонгук сам не переворачивается, елозя задницей по скользкой поверхности постели, прерывая сладкие муки. — Смазка на тумбочке, — легкое клише, от которого усмешка по губам. Готовился что ли? Чимин тянется за бутыльком, всё еще помня, с какой стороны у Чонгука маленький ящичек, фигурка Железного Человека на нём и торшер. Прежде чем он успевает выдавить себе холодную вязкую субстанцию на фаланги, младший мычит сипло в локоть: — я растянут, так что… Так что просто войди.       Мальчишка уже в коленно-локтевой, упирается красным лицом в сгиб руки, но у Чимина смазка капает между пальцев и выражение лица такое глупое. Хорошо, что Чонгук его не видит. Он теряется в ненужных догадках, а между бёдер у младшего свистит ветер вместо тёплой кожи. — Ты… ты был… — мямлит, спотыкается на словах, но ему просто надо знать, почему. — Сука, — Чонгук поворачивается корпусом, сумасшедшим взглядом с зрачками на пол глаза выедает, — да, я блять сам себя. Господи, просто заткнись уже, ну.       Значит, готовился все-таки. Мелкий сученыш. Сукодятел, вот он кто.       Чимин всё же проверяет пальцами — два и три — но недолго, Чонгук хороший мальчик и умеет постараться на сто процентов, когда очень надо.       Выдох. Шорох покрывала. Тонкий всхлип и смятое в кулаках, когда Чимин входит по головку, очень осторожно. Чуть глубже, запечатывая лёгкое касание мокрых губ на крестце, и до конца. Тесно слишком, один задушенный стон Чонгука заставляет последние мысли накрутиться в неразборчивый клубок, пальцы на боках сжаться по загорелой коже едва ли не до синяков.       То самое. Немыслимая близость. Будто сплетение тел-душ-сознания. Занятие любовью. Да.       Судорожный выдох от узости, почти нет кислорода в легких и загоняется он туда лишь под твёрдым приказом. Почему-то не верится в реальность происходящего. Совсем. Будто вот сейчас забренчит типичная айфоновская мелодия, сработает будильник на десять утра, чтобы не проспать весь день. Будто Чимин в своей кровати и просто не хочет просыпаться, так и обкончав себе всё одеяло. — Двигайся, ну же, — голос на грани детского отчаянья, похоже на мольбу больше, чем на приказ.       Чимину крышу сносит словно Катриной беснующейся, черепица звенит громко и крошится в пыль, но дом все еще стоит на месте, так что первый толчок очень аккуратно, тараня разгоряченное нутро, выжимая под пальцами всю жизнь. — Очень узко, блять, Чонгуки, — он опять останавливается, обеспокоенно, с нескрываемой заботой, шепча на ухо, — тебе больно?       Вишневые губы и запыхавшееся лицо словно после огромного километража кросса, Чонгук смотрит слезливо. Почти уже на грани с тем, чтобы начать умолять по-настоящему. И искры, вспыхнувшие в его глазах, словно галактики, могут разразиться в грозу пуще устроенной самим Зевсом.       Кажется, что сейчас и надо только ещё раз выйти до основания, чтобы заколотить по простате. Метко так, у Чимина получается с третьего раза, а у Чонгука с губ неразборчивый набор слов-букв-вскриков с каждым последующим.       Рваные движения до конца, шлепки и красные щёки от накрывающей девятиэтажной волной страсти. Искры между бёдер Чонгука Чимин высекает не хуже молота по наковальне, сам стонет высоко и оглушает от этого гортанного звука нехило. Пальцы сами собой гуляют по накаченному телу под своим, до синяков в некоторых местах точно, а след зубов на плече оставлен почти со звериным остервенением, точно так же засос между лопатками, прямо по позвонку. — Господи, — зубы стучат, у Чимина получается в такт с толчками.       Под пеленой мутной видно, как Чонгук запускает себе между ног одну руку, тут же начиная рвано надрачивать себе. Как-то это уже чересчур. Для Чимина в этой картине Чонгука снизу: стонущего, извивающегося, кусающего узкие раскрасневшиеся губы и настолько податливого — все с переизбытком очень.       Ещё один толчок, шлепок яиц по горящей нежной коже, и член выскальзывает до самого конца. У Чонгука обрывается вскрик. — Ну какого…? Договорить эту свою красочную мысль младший не успевает. За плечо и очень резко он оказывается вновь перевёрнут на спину, соскальзывая мокрыми лопатками прямо по смятому шёлку, а Чимин наконец-то находит спасительный источник в виде его узких губ, свободной ладошкой направляя себя снова в нутро.       Наверное, секс придумали для того, чтобы умирать за минуту по тысячу раз. Потому что Чимин да, и даже ещё больше, выжимая мальчишку под собой до предельного минимума. Будто каждый раз у него из-под ног выбивают табуретку, пять секунд дают задыхаться на виселице, а потом возвращают опору и Чимин делает спасительный глоток кислорода. Самая притягательная асфиксия в его жизни. И это настолько, что не находится слов. Только всхлипы, стоны и зубы на чужой нижней губе, оттягивающие ту на немыслимое расстояние.       Для Чимина открыт сочный рот, для Чонгука — плечи и спина, за которые он хватается в провальной попытке вернуться к реальности.       Последняя точка сохранения, когда старший прижимается всем телом к впалому от загнанного дыхания торсу Чонгука. Двигаться так не слишком удобно, но член Чонгука оказывается зажат между телами. Это финиш. И долго они так больше не смогут. — Кончи, пока я в тебе, — сипит Чимин не сбавляя темпа, и у него даже нет времени удивиться собственному поведению. Первый раз за весь сексуальный опыт он говорит что-то настолько откровенное, потому что хочется. Потому что Чонгуку хочется говорить, умолять и доводить до исступления.       Вздохи. Всхлипы. Шлепки. Кажется, собственный хрип оглушает, когда все мышцы Чонгука сжимаются и сокращаются в невиданных прогрессиях, младшего трясёт и он что-то кричит, но из-за шума крови в ушах Чимин не разбирает. Пачкая себя и хёна, Чонгук впивается ногтями почти до мяса, но внутри так хорошо, так одуряюще хорошо, что Чимин просто не может терпеть.       Приваливаясь бок к боку, не хочется о чем-то думать. Всё предельно просто: проснуться бы завтра в этой же постели, с этим же человеком, и вот чтобы навсегда. А больше как-то и не надо.       Почему-то Сокджин не удивляется, когда видит их вместе. Так, чисто для виду щёлкает языком по нёбу, руками в разные стороны, и улыбается.       «Что с вами не так?»       Чонгук приваливается к плечу, от него все еще пахнет горьким никотином, но уже меньше, и бросить сразу правда трудно. Чимин знает — от него в последнее время несет дико только «Кокосовым чудом» и дыневым орбитом. Интимное касание тыльной стороны ладоней, неуверенное сплетение пальцев. Чонгук смотрит ему в щёку, сверлит там потайной ход. И им точно надо что-то сказать.       «Все, хён»       А они ведь так давно не говорили о своих чувствах. О самых настоящих.       Иррационально пялясь на замок их сплетенных рук, Чимин вдруг отчётливо осознает, что да, это то самое. Словно два года назад. Скользит между ними, балуется, а от простого касания самым обычным летом ему счастливо очень. Почти запредельно. Почти через край, чтобы плотину прорвало и затопило закомплексованное чмо в клетке из двенадцати рёбер насмерть. И отчаянно надо сказать заезженную фразу, которая обозначает все и сразу. — Я тебя люблю, — в этот раз спокойно, осмысленно. Чимин понимает, что обычного «люблю» в их случае нещадно мало, но других слов у него просто нет. Не придумали ещё. Простое «люблю» и хочется на банальное навсегда, зарыться носом между ключицами, вдохнуть до одурения в себя запах грейпфрута и потной кожи, и умереть от переизбытка эндорфина в крови.       На него смотрят чёрными галактиками, пережимают пальцы, только мысли у Чонгука так и не формируются в понятные слова. Их взгляды встречаются, в чужих глазах бездна глубиной с Марианскую впадину, и Чимин бы с радостью сиганул вниз, чтобы лететь-лететь-лететь.       Поцелуй выходит не таким. В таком обычно прячут нечто большее, чем обычное соприкосновение губами. Будто какие-то важные слова на кончике языка Чонгук проталкивает в самое горло. — Опять курил, — прозвучало с вызовом, словно Чимин настроен посмеяться. — Скажи спасибо, что не по блоку в день. Чонгук притягивает за предплечья, укрывает в тёплых объятиях летним деньком с градусной отметкой +40, и у Чимина нет ни одной мысли, что надо вырваться. Маленькими ладошками за лопатки, чтобы до хруста рёбер. И сердце одно билось о другое. — Уговорю Сокджина больше не покупать тебе, — бубнит Чимин в смятую футболку на чужой твердой груди, — и вот будешь сам вертеться ужом на сковородке. Тихий смешок, лёгкое поглаживание по кончикам выкрашенных в пшеничный волос, спина затекает нещадно, но никто не двигается. Десять? Пятнадцать? Он мог бы стоять вечность.       Чимин мечтает много. Признается Чонгуку, рассказывает сквозь смех. Что это лето наполнено противной жарой и душными часами, постоянным морским штилем — солнечно настолько, что кожа сгорает даже под дорогущими кремами. Это лето, начатое поодиночке, сейчас они заканчивают, крепко держась за руки, и Чимин просто говорит, что жарко, душно, тяжело дышать, но это лето — самое счастливое в их жизни. Каждый чертов раз в такие моменты у Чонгука на дне галактик будто загорается слабенький неоновый свет, и блики выводят такое легко прочтимое: да.       Он тоже влюблён в это лето.