По словам британских ученых, все американцы слепы, а русские глухи.

Не то, чтобы ему так уж сильно нравилось причинять или чувствовать боль от стирания кожи о острые зубы или от сжатия пальцев до сиреневого с чёрным, вовсе нет. Он надеялся, что дело это заключало в себе гораздо больший смысл, чем казалось на первые семь раз, или не значило абсолютно, как желалось сильно, ничего. Однако, по иронии ли, лёгкие раздумья его часто оставались где-то посередине, не качаясь. Секс, или что это было, отвлекал, спасал остатки сердец от усталой ярости, не был чем-то особенным и сокровенным. Он был, он часто походил на мокрую драку двух собак в течке с безумными мозгами и глухим рычанием. А после — на холодный перекур в начале сибирской зимы, слова и шутки для закисшего, безразличного смешка. Без фанатизма, без лишнего, потому что секс был лишь обыкновенной и необходимой прихотью для них. Поцелуи носили же иной концепт; они были издёвкой, они были вызовом и чем-то грязным. Кто целуется со своим врагом? Для чего? Это простительно, если в процессе намереваешься откусить язык или меж зубов застряла капсула с ядом, не иначе. Это простительно, когда хорошее вредительство — единственное оправдание плохой идее. Это оправдание трещит по швам, громко орет и бьется в агонии, когда в голове рождаются слова, которые никогда не были произнесены, никогда не будут. Образы, которым нет конца. Прощение плачет, когда касания пальцев всё реже оставляют синий след, начинают, ха, почти с мягкостью скользить по плоти самыми кончиками, когда ногти перестают просить крови. Оно рвётся, когда рот перестаёт быть единственным местом для поцелуев. Когда оскорбления и желчь заменяются чем-то иным. И будто простыни становятся на несколько оттенков белого светлее, ослепляют на миг. Прощение тихо молит, а США кричит про себя со спокойной улыбкой на лице и большими глазами, когда понимает, что влюбился.