The chocolatte story

             Вынужден сообщить с прискорбием: мой очередной хозяин, достославный Джон Мендрейк, наконец-то поехал крышей. А произошло сие примечательное событие на почве очередного сомнительного подарка всем известного рыжего драматурга. Неделю назад Нат притащил с собой огромную коробку пафосных цветов и неизвестного содержания. Сперва презент пылился, как элемент декора, на одной из полок в гостиной Мендрейка, но потом началось безумие.       Распаковав-таки сей ящик Пандоры, мой хозяин буквально пропал, пленённый многоцветной россыпью конфет из некого элитного шоколада и, куда бы не перемещались его скромные телеса, повсюду шуршала разрываемая фольга вместе со стонами бедного фолиота, без конца таскавшего Мендрейку горячий чай.       А потом случилось-таки вполне предсказуемое несчастье (У Мендрейка, конечно. Мне-то все эти его гастрономические извращения были положительно непонятны). Пафосная коробка, так надолго ставшая объектом неуёмной страсти Натаниэля, в один прекрасный вечер встретила мальчишку красноречивой насмешливой пустотой. (Нет, а он чего хотел? Сам виноват. Незачем было столько, простите, жрать!) Не медля ни мгновения, Нат призвал к себе всё того же несчастного фолиота. (Пентаклем призвал, паршивец! А всё зачем?) Капризное выражение лица, нетерпящий возражений приказ — и, понурив голову, ушастый бедолага отправлен на раздобудки бесценного хозяйского шоколада. (Счастье, что хоть не меня сослал. Я бы ему устроил)…       Терпения Ната хватило на полчаса. Занятый высокоинтеллектуальным делом (мы с Аскоболом, расположившись на противоположных крышах, праздно метали друг в друга зелёных бесов), я ощутил, что вне зоны моей непосредственной видимости мальчишка вякнул короткую магическую формулу, призывая меня к себе. Пришлось, угрюмо почесав в затылке, направить стопы в указанном направлении.       Мендрейк восседал в своём кабинете за ноутбуком. Справа — почти опустевшая чашка чая, слева — стопка папок, пребывавшая, впрочем, в момент моего появления в откровенно растрёпанном состоянии. Глядя на меня недовольным взглядом, он нетерпеливо постукивал костяшками по мягкому подлокотнику:       — Ну, и где?       Я, пребывавший сегодня (исключительно из соображений разнообразия) в облике смуглокожего шумерского юноши, неопределённо пожал плечами:       — Да кто ж его знает-то?       Нат недовольно хмыкнул:       — Бестолковые безмозглые фолиоты.       Шумерский юноша покивал со знанием дела:       — Ну да, ну да.       — Надо было сразу тебя послать.       Тут-то все мои согласные реплики разом и улетучились.       — Чего сразу я? — Недовольно взмахнул оперённым своим крылом (в этом облике они у меня присутствовали и смотрелись, смею заметить, весьма эффектно. С эстетической точки зрения гораздо выигрышнее бледной, кислой, угрюмой мины Натаниэля). — Пошли вон Ходжа с Кормокодраном. Уверяю, это ответственное задание как раз соответствует их скромным интеллектуальным способностям. Разве нет?       Мальчишка мой в высшей степени разумный совет, конечно, проигнорировал.       — Ну чего он так долго-то? — возвёл подчёркнутые кругами от хронического недосыпания очи к высокому потолку. Рядом с его чашкой сиротливо покоились две последние продолговатые конфеты — красная и зелёная, и ладонь нетерпеливо кружила над ними, как бы в тяжёлых раздумьях.       — А тебя не разнесёт, Натти? — Заботливо поинтересовался я, когда пацан, поддавшись всё-таки искушению, зашуршал нетерпеливо срываемой упаковкой.       — А тебе какое дело?       — Ну-у… — Красуясь, шумерский юноша повыгоднее выставил свой оголённый, подкачанный стройный торс. — Ты и так-то смотришься отвратительно. А со всем этим обвисшим жиром… Только представь… пять подбородков, складки, прыщи повсюду… — И благородное лицо юноши скривилось от отвращения. — Фу…       — Не мели ерунды. — Вскипел праведным возмущением мой хозяин, но наполовину распакованную конфету на место всё-таки положил. — Я хожу пешком и трачу много сил. Меня не разнесёт.       — Ой сомневаюсь… — Голос мой теперь источал бесконечный скепсис. — Что у вас, людей, за радость такая — жрать? Столько на это усилий тратите… И нет бы старались исключительно для поддержания своих бренных земных оболочек. Так нет же… Фр…       — О-о… — Нат закатил глаза. — Это же удовольствие. Тебе не понять, демон. Что я объясняю вообще? Послушай, этот чай абсолютно остыл. Ты не мог бы?       — Да пожалуйста. — Молния, выскочившая из моего насмешливо оттопыренного среднего пальца, прицельно шарахнула прямо в чашку, подняв небольшое цунами и завершившись весёлым бульканьем. — В свою очередь напомню: не мог бы ты воздержаться от употребления неприличных слов в моём благородном обществе. — И тотчас хмыкнул. — Да что ж ты всё время глаза закатываешь? Не заболел ли часом? Врача не вызвать, Нат? — Я буквально источал сочувствие и заботу, склонившись и снизу вверх заглядывая в лицо мальчишки. — Ой-ой-ой, посмотрите… зарделся как. Не благодари. Такой уж я у тебя внимательный, доброжелательный джинн… просто лапочка — с какой стороны не посмотри.       — Слышишь ты… лапочка…       — Фу… Какие грубости… — Отшатнувшись в притворном ужасе, я с размаху плюхнулся в кресло напротив. — Ты что такой злобный, Нат? М? Всё из-за этих своих гастрономических извращений?       — А если и так? — Брови мальчишки грозно затанцевали.       — Э-э… — раздумчиво протянул я, подбородком опёрся о костяшку указательного пальца, — дорогой мой, да это уже зависимость…       — Ничего подобного. Просто… Это действительно очень вкусно. — А потом, приняв вдруг (не без заметных душевных терзаний), какое-то решение, протянул мне наполовину распакованную конфету (фольга её была вызывающе красной. Прямо как задница ходжа в его лучшие времена). — На вот. Попробуй.       — М? — Я недовольно скривился. — Гадость какая, Нат. Чтобы потом у меня тяжесть в сущности лет десять не проходила? Нет уж… я ценю твою щедрость, но лучше оставь себе.       Вопреки ожиданиям, он, кажется, был изрядно разочарован.       — Много теряешь. — И тихо добавил. — Жаль.       — Что тебе жаль?       — Что ты попробовать не можешь. Ты лишён такого удовольствия… М-мм…       — Давай-ка я не буду перечислять, скольких удовольствий лишён, малыш Натти, ты. — Я по какой-то неясной причине нахмурился, и, ожидаемо, сразу пошёл в атаку (а всё моё треклятое любопытство). — Если уж в тебе проснулись зачатки спонтанного альтруизма, сделай милость, отправь меня домой. Этим, поверь, ты доставишь мне ни с чем несравнимое удовольствие.       — Ты же знаешь, что я этого не сделаю. — Нат всё ещё сжимал в руке ту самую наполовину распакованную конфету. (сожрал бы её уже).       — М-да… с тобой разговаривать бесполезно.       Зашуршала фольга. Запахло ромом, немного корицей и шоколадом. Мальчишка медленно смаковал свою драгоценную сладость, а я переваривал возникшую из неоткуда злость. Нет. В самом деле — какого беса лысого? Если ему и впрямь так захотелось, почему бы не сделать хорошее дело для старого доброго Бартимеуса? А ещё меня впервые подтачивал интерес. Что ж это за шоколад такой, что настолько качественно и надолго Натаниэлю крышу сорвать сумел?       Мальчишка как раз закончил пережевывать свою сладость, едва потянулся к чашке — и тут в мой неунывающий разум постучалась шальная мысль. Одним молниеносным движением покинув кресло, крылатый шумерский юноша подался вперёд, почти что вплотную к Нату, и мои красиво очерченные чувственные губы легко коснулись испачканных шоколадом бледных, мигом напрягшихся губ Мендрейка.       Вздох — и вот я, напоследок скользнув по его лицу длинным змеиным языком уже, нога за ногу, вновь восседаю в кресле. Ну, а Мендрейк, конечно, медленно проходит все стадии эмоциональной эволюции. Что там у нас? Ага… ожидаемо: ошеломление, ступор, конечно же, смущение и, определённо, гнев.       — Это. Что. Сейчас. Было?       Я широко ухмыльнулся.       — Да ладно, Нат. Ты же предложил попробовать. Это… — Нечеловеческий раздвоенный язык (я выбрал его потому, что чувствительных рецепторов он имел гораздо больше любого другого, да и смотрелся стильно), выглянул дразнящее из моих приоткрытых губ, — признаю, и правда неплохо. Такие горьковатые ноты… отличный вкус.       — Но ты… — Опершись ладонями о столешницу, Нат медленно приподнялся. — Ты…       — Ага… — Шумерский юноша всем своим видом излучал спокойствие и довольство. — Я… Я. И что?       — Ты меня поцеловал.       И снова ответ:       — Ага. Ты сам предложил.       — Что?!       — Ой… будь добр… Не ори, пожалуйста. Не надо предавать этому скромному событию столько значения. У вас, людей, так много поразительных заморочек.       — Значит… — Руки его подкосились. Тяжело рухнув в кресло, мальчишка съёжился. — Значит, это для тебя совсем ничего не значит?       — Не более, чем… — Насмешливо начал я, но тотчас осёкся. — На-ат? — На Мендрейка было жалко смотреть. Как-то ссутулившись и обняв себя руками, он вжался в спинку. Уши и щёки его пылали. Выражение лица казалось каким-то одиноким, растерянным и несчастным. Вопреки здравому смыслу, я подошёл к нему, коснулся плеча. — Ну… знаешь… ты, наверное, первый хозяин, которого…       Плечо под моей ладонью дёрнулось, Нат пробурчал угрюмо:       — Изыди, джинн, — но соответствующего заклинания не прибавил, а потому слова подобающей силы не возымели. И я вздохнул. Шалость более не казалась такой невинной. Да и забавной она не казалась теперь совсем.       — Ну ладно… прости… послушай. Не думал, что тебя так перекосит. В конце концов, в этом нет вообще ничего… такого. Ну… в общем… м-да… — На этом весь мой запал иссяк вместе со скудным (в подобном ключе, конечно), словарным запасом. Понуро опустив крылья, шумерский юноша застыл в молчаливом ожидании какой-либо осмысленной реакции от Мендрейка. Но даже спустя минуту Мендрейк отреагировать не изволил. Пришлось говорить опять: — Да, тебе вообще не понравилось то, что я сделал. И это… ну… нормально… Это…       — В том и беда! — Нат вскинулся настолько неожиданно, что следующей фразой я поперхнулся:       — Ч-что, прости?       — Понравилось. — Буркнул уныло Нат. Красные пятна на его лице вступили в противоборство с белыми и одержали в итоге безоговорочную победу. — Мне понравилось. Но что для тебя это может значить? Ты же бездушный, бесчувственный, злобный Дем…       Но я, недослушав, его заткнул. Просто потому, что не люблю, когда меня называют демоном. Просто потому, что… ох… да ладно… кому я вру?       Губы у мальчишки были мягкими и сухими, всё ещё хранящими вкус того самого элитного шоколада, с долгожданной партией которого так некстати куда-то запропастился посланный на поиски фолиот.       Шоколад был и впрямь, что надо (хоть я, конечно же, не знаток). Чуть-чуть горьковатый, с лёгкими, едва уловимыми нотками специй и алкоголя, он дарил приятное чувство удовлетворения, какое возникает обыкновенно от созерцания чего-то прекрасного — закатов, созвездий, тугих водопадных струй…       Целоваться Мендрейк не умел совсем. (Я тут, конечно, не мастер тоже. Мне больше битвы да стройки удаются. Скажем так, я дух абсолютно противоположной специализации. Но всё же в моём распоряжении был какой-никакой, но опыт тысячелетий).       Втиснув мальчишку в кресло, я медленно смаковал предложенное мне лакомство, настойчиво и даже, пожалуй, немного грубо подчиняя своей воле жалкие, слабые движения его дрожащих, податливых, всё ещё сладких губ.       Лишь, когда тёмные глаза расширились со страхом и изумлением, я отпустил Ната, позволив ему надышаться. Он хватал воздух быстро и рвано, держась за грудь.       — Т… ты…       — Не стоило меня провоцировать.       — Ч… что?       — И скоропалительных выводов делать не стоило тоже, Нат, — наставительно произнёс я. Красивые пальцы смуглого шумерского юноши мягко приподняли опустившийся было подбородок Натаниэля. — Ну как, отдышался уже? Продолжим?       Слабый, смущённый писк я предпочёл посчитать согласием. В конце концов, если бы мальчишке что-то не нравилось, он бы возмущался куда активнее. А над его жалкими умениями мне ещё работать и работать. Вон, какой безынициативный — ну просто невинная дева — ни дать, ни взять.       Одно движение, робкий, задушенный полувскрик, и вот уже он на моих коленях (ничего личного. Исключительно ради удобства. М-да). Так стало, пожалуй, и вправду гораздо лучше.       Обезьянкой цепляясь за обнажённые плечи юноши, Нат издавал невнятные, тихие стоны и, стоило мне отстраниться, тотчас тянулся навстречу вновь с упорством пустынного верблюда, наконец-то пришедшего к водопою (тех от источника тоже, поверьте, не оторвать. Я в своё время, сопровождая один караван только этим… ох… да что ж ты… Делаешь?) Подвижные, всё ещё дрожащие руки, скользнув по плечам к спине, отыскали основание крыльев и мне стало не до воспоминаний о славном прошлом.       Вопреки распространённому мнению, в физическом облике мне ничто, ему присущее, тоже совсем не чуждо. Многие считают, что мы, духи, прекрасно ощущаем только причиняемую нам боль. Авторитетно заявляю: глупцы неправы. Впрочем, в том, что что-то может быть настолько приятным, я убедился впервые за все века.       Прижимаясь всё теснее и увереннее, Нат круговыми движениями перебирал позвоночные диски, спускаясь к пояснице, а, когда перестал доставать, снова вернулся к крыльям. Я как раз отстранённо подумал, что, пожалуй, стоит от них избавиться, но в этот момент пальцы мальчишки зарылись в перья — и все мои здравые мысли сделали ручкой, удалившись вереницей в хмельной дурман. Наверное, если бы в тот момент стая взбешенных афритов, разбив окно, ворвалась в вечерний полумрак кабинета Ната, я бы сумел лишь указать на дверь, вежливо попросив зайти, по возможности, хотя бы немного позже. Благородный джинн отдыхать изволит и, господа, не стоит ему мешать.       Первый алчный порыв сменился наконец почти осмысленным, тягучим, медленным удовольствием. Мы молчали.       Чувствуя, как неумело и робко Нат влажными губами тычется в шею, ключицы, скулу, плечо, я знал: говорить не стоит. Слишком уж много у людей самых разных страхов и предрассудков. Я понимал: когда этот сумасшедший порыв уляжется, нас ждёт весьма разрушительная, долгая потасовка. Мендрейк наверняка будет швыряться заклинаниями, обвинениями и угрозами, а я прикрываться его истинным именем, как щитом. Быть по-другому просто никак не может. Люди — они такие. Слишком уж много в них злобы, слишком уж много мнительности, слишком уж много ненависти и страхов. Конечно же, он потребует оставить всё это тайной. Конечно же, я заслонюсь всем своим взлелеянным, скопленным, старательно выращенным цинизмом. Конечно же мы…       — …Ты что? — Я не сразу понял, что тяжкие размышления о вполне предсказуемых последствиях вернули меня в реальность и, закрыв глаза на всех семи планах, я замер без дыхания и движения, а меня окликает Нат. Взъерошенный и растерянный, он смотрел на меня с тёмной глубиной в смущённом, внимательном, цепком взгляде. И всё ещё сидел на моих коленях, перебирая в пальцах крупные перья на кончике левого крыла. — Я сделал что-то не то? Не так?       — Серьёзно, Нат? — Я, не сдержавшись, хмыкнул. — Всё не так. — И поднялся, оставив его сидеть. Растерянный и безвольный, мальчишка шарил руками в воздухе, как будто пытался меня достать. Я предусмотрительно отодвинулся. — Это уже не смешно. И даже не забавно. Я не хочу угодить в испепеляющее пламя. — И, встряхнувшись, как недовольный промокший кот, всё-таки позволил исчезнуть слишком большим, неудобным крыльям. — Пойду проверю. Быть может, там уже вернулся фолиот с твоими долгожданными конфетами, о мой ненасытный хозяин.       — Эй… — Он окликнул, и я обернулся:       — Чего тебе?       — Ну ты ведь первый начал. И… — с силой захлопнул всё ещё мерцающий в ожидании ноутбук. — Мне… — голову опустил низко-низко, промямлил одними губами, — всё нравилось. — А потом, вскочив, быстро преодолел расстояние до застывшего на границе одного из кругов меня. Тёплые пальцы прижались к обнажённой груди шумерского юноши. Впервые осмелившись, Нат посмотрел в глаза. Хватило его, конечно, всего на миг, но и это уже какое-никакое, а всё-таки продвижение. — У меня там осталась ещё конфета. И вкус у неё другой. — И застенчиво, как-то растерянно прошептал: — может, попробуешь, Бартимеус?       Это было слишком хорошо, чтобы отказаться и слишком неправильно, чтобы хотя бы немного об этом думать. Я не позволял ему зайти далеко. И себе я далеко зайти сперва не позволил тоже. Руки и губы, пальцы в волосах, выдохи в шею и тихие стоны — этого было и так уж слишком, пожалуй, много.       Разрешая осмелевшему Нату обхватывать меня бёдрами, исследовать тело юноши лёгкими касаниями языка и оставлять повсюду долгие, исполненные порывистой нежности поцелуи, я мягко направлял и учил его, ласково одёргивал самые откровенные желания и понимал, что впервые забыл о боли. А ещё изумлялся. Мне это всё почему-то ужасно нравилось.       Руки мои отвечали на ласки ласками. Отброшенная за ненадобностью, где-то под столом загрустила рубашка Ната, снова остыл позабытый Мендрейком чай, а мальчишка бесстыдно вжимался в меня, доверчивый и открытый. Движения его становились всё более неуклюжими. Ведомый торопливым, жадным, быстро нарастающим возбуждением, он широко распахнутыми, туманными глазами буквально молил о продолжении. Я колебался. Возможно, зря.       Он был податливым и сладким — этот невинный, льнущий ко мне мальчишка. Я отрастил на одном из пальцев длинный обсидианово-чёрный коготь, которым с ювелирной точностью и располосовал ставшие внезапно раздражающей преградой штаны Мендрейка. Он возмутился:       — А что я надену?! Эй…        (Ах, ты ещё и об этом способен думать? Однако же, не порядок). Немного магии, и кабинет заполнился ароматом того самого элитного шоколада. Долгий поцелуй — да-да… на губах у меня конечно же, тот же вкус. Однажды запомнив, я теперь сумел воссоздать его — и не прогадал. Нат, задохнувшись, взглянул на меня из-под полуприкрытых век.       — Пожалуйста.       — Что?       Он не знал. Он не знал и потому, конечно, не мог ответить. Прежде, как и я, подобного опыта не имевший, он руководствовался только лишь порывами и инстинктами. Он прижимался ко мне так сильно, как только мог, оплетая всеми своими конечностями и беспорядочно, нетерпеливо ёрзал-шептал, умолял, просил. Куда только подевался дерзкий, нахальный мальчишка со всеми его приказами? Прежде напыщенный и кичливый, ныне он был всецело подвластен мне.       Скользнув по его животу рукой, я наконец позволил Мендрейку получить то, чего он так долго просил и ждал.       Ошеломлённый, растерянный и дрожащий, он отрывисто, бестолково толкался в мою ладонь, пока, обхватив за плечи, я не приказал: — замри. — Острые зубы царапнули шею. Совсем чуть-чуть. По едва заметным, осторожным следам укусов я тотчас проводил кончиком языка, дразня. Нат задыхался. Извиваясь на моих коленях, он то и дело куда-то сползал и, не прижимай я его к себе, наверняка так и утёк бы под кресло безвольной кучкой — такой смешной.       Несмотря на прохладу, по лицу и телу Ната катился пот, а сердце колотилось с огромной скоростью. Откинув голову, он что-то шептал, зубы сжимал, отчего-то внезапно смутившись стонов. Это, конечно же, я пожелал исправить. В конце концов, мне нравилось. Звучало вполне восхищённо, да и за благодарность могло сойти. Стиснув сильнее пальцы, я немного ускорил темп, выдохнул в ухо:       — Нат… — И мальчишка сдался.       Он какое-то время лежал в неудобной позе, глядя в потолок, лишённым всякой осмысленности, но абсолютно довольным взглядом. По лицу блуждало странно счастливое выражение и к собственному изумлению я отметил, что сейчас Нат не кажется мне таким отвратительным, как всегда. Но эту мысль от слова «совсем» развивать не стоило. Достаточно уже того, что пальцы мои касались его щеки. Достаточно того, что я, приподняв, усадил его рядышком, обнимая, (благо, размеры кресла позволяли), и, немного подумав, снова отрастил белоснежные крылья, которыми нас и укутал. (А что? Всё-таки здесь прохладно. Замёрзнет ещё. А мне оно надо? М-да…)       Наверное, Нат всё-таки задремал, потому как, когда я сунул ему вновь подогретый чай, захлопал глазами растерянно.       — Ох… спасибо.       Я неопределённо пожал плечами.       — За чай?       — За всё. — Щёки его пылали. (любо-дорого взглянуть).       Не нашедшись с ответом, шумерский юноша молча поёрзал в кресле, и, дёрнувшись, мальчишка тотчас мёртвой хваткой в меня вцепился. Я (безумие, не иначе), чмокнул мимолётно его в макушку:       — Да не ухожу я. Потише, Нат. — А потом, подумав немного, добавил: — всё-таки что-то определённо есть в этих твоих конфетах. — И задохнулся. — Эй… что ты там творишь на моей груди? Мало тебе что ли? — Малолетний охайник тотчас смущённо уткнулся в чашку.       — Ну где же носит этого несчастного фолиота?       Я ухмыльнулся:       — А меня тебе недостаточно?       Пальцы огладили спину.       — Тебя? — вполне. И, если ты будешь так меня отвлекать, я сумею немного прожить и без своих конфет.       — М-мм… — потянулся лениво я. — Что ж… Если хочешь… пожалуй, мне совсем и не сложно слетать за ними. Там ведь ещё столько вкусов, которые я не пробовал. Правда, Нат?       Вместо ответа мальчишка отставил чашку. Да, совершенно точно, нам предстоит ещё много чего попробовать. И, если он продолжит вот так вот меня касаться, что-то определённо я покажу ему прямо сейчас. Просто потому, что хочу. И потому, что кто-то неугомонный слишком разошёлся и расшалился.       — М-мм… но всё-таки где же запропастился этот несчастный медлительный фолиот?