The chocolatte story

            Ох, как же это было тупо. Нет, серьёзно, это выглядело настолько по-дурацки, что у меня сперва даже слов не нашлось для хоть сколько-нибудь соответствующей реакции на это вопиющее безобразие; притом ни в одном из языков, которых мне, смею заметить, известно великое множество. (Ну ладно-ладно… древневавилонские ругательства, быть может, сгодились бы. Есть там такие заковыристые обороты… эх… кхм… ладно). В общем, я появился в пентакле. Появился в виде чёрного смерча, завертелся, взмывая почти до самого потолка — и тотчас захотел трусливо втянуться в пол, обратив устрашающие завывания пронзительным звонким визгом.       Со всех сторон ко мне коварно подступали самые вульгарные, недостойные и пошлые атрибуты общечеловеческих представлений о романтичности. Прямо по курсу виднелось шампанское с шоколадом, немного правее — декоративный раскормленный херувим. И свечи. Повсюду — свечи. Нет, дорогие мои, то были не великолепные атмосферные свечи, к которым я привык, а (можете себе представить такое?) отвратительные розовые сердечки. Сердечки! Да, господи… вашу мать.       Довершалось всё это безумие двумя жирными штрихами (их вот прямо как раз для полноты картины недоставало). Во-первых, помещение просто-таки пропиталось розами. Нет, против этих невинных цветочков мы с моей сущностью ничего, в сущности, не имеем — цветут себе красиво, глаз радуют, пахнут вполне приятно. Но здесь ими просто-таки безумно благоухало. Нет, даже не так. Разило — вот самое подходящее, меткое слово. М-да.       Медленно окинув взглядом россыпь бардовых и белых бесчеловечно ощипанных лепестков, чёрный смерч наконец воззрился на то ухмыляющееся тело, описание которого вполне могло бы начаться со словосочетания «во-вторых». Тело было облачено в белую рубашку с чёрным фраком и, как бы это сейчас ужасно не прозвучало, принадлежало Натаниэлю.       Я несколько раз даже моргнул для верности. Проверил — не обознался ли? Крепко зажмурился и, мысленно перекрестившись, моргнул ещё. Картина осталась, к моему величайшему сожалению, неизменной. Это попахивало абсурдом. Даже не так. Это было абсурдом. Всё — от первого до последнего элемента, о чём, деловито прокашлявшись, и предпочёл заявить растерянный чёрный смерч:       — М- кхгм, м-кхгм. Ты головой не ударился часом, Нат?       Тело в пентакле напротив потеребило милого ангелочка, что был закреплён булавкой аккурат на его груди. Тело переступило с ноги на ногу. Тело вздохнуло. И только после всех этих лишённых какого бы то ни было смысла действий тело наконец соизволило объясниться:       — Возлюбленный мой Бартимеус…       — А-а-а… э? — (Это мне сейчас было вообще? Чего-о-о?)       — …в этот прекрасный вечер я, Джон Мендрейк, — неуклюже дёрнувшись, тело бухнулось на одно колено и взвыло драматическим голосом: — предлагаю тебе мои руку и сердце. — А потом, ткнувшись носом в пол, отчаянно, громко расхохоталось. — Обручимся же, любимый, и будем вместе, покуда смерть не разлучит нас, — прохрюкал, подвывая, Натаниэль.       Я, обратившись наконец статным шумерцем, последовал тотчас его примеру.       — Господи, — застучал ладонями по паркету. — Господи-и-и… ты норма-а-альный?! Я думал… ох-х-х-ха… Я думал ты совсем… ты вообще… ой не могу… На-ат…       Из пентаклей выбирались ползком, продираясь по-пластунски друг другу навстречу сквозь подло скользящие под пальцами лепестки и, только лишь отсмеявшись, уселись рядышком.       — А здорово получилось, а? — Подняв руку, Нат утирал выступившие на глазах слёзы. Его всё ещё пробирало продолжить ржать. Шумерец наигранно сдвинул брови:       — Может теперь ты всё-таки объяснишься?       — В Чу-у-увствах? — снова захрюкал Нат. — Да пожа-а-алуйста. — Пришлось ткнуть его локтем и ласково клацнуть зубами на ухо. Это сработало. Откинувшись на спину под моим насмешливым взглядом, он всё-таки изволил ситуацию несколько прояснить: видишь ли, — затянул, как заправский сказочник, — в некотором царстве, в некотором государстве жила-была одинокая прекрасная дева. — И, опершись на локоть, воскликнул возмущённо: — которую мне попытались сосватать! Господи, ты представляешь?! Ты представляешь?! Мне!       — М… ну-у-у…       — Это всё Диверокс. Приставил мне новой помощницей эту диву. И когда я вернулся сегодня — столкнулся с… таким… таким безобразием в кабинете. Розы, свечи, шампанское — и… она. Дальше было совсем не смешно. — Внезапно посерьёзнев, Натаниэль сел. Посмотрел на меня страдальчески. — Она попыталась применить чары. И, насколько я понимаю, к еде здесь лучше бы тоже не прикасаться.       — Хм… — Шумерец нахмурился. — А зачем? И как ты справился с принуждением?       — Ну… — он подмигнул. — Зачем — в этом разберёшься, пожалуй, ты. А как справился… — Потянувшись, потёрся щекой о моё плечо. — Мы с тобой никому этого не расскажем. — Светло улыбнулся: — Летела красавица далеко. И летела громко. Ну… а я не мог не воспользоваться подвернувшейся возможностью тебя, Бартимеус, немножечко разыграть. Вот и приоделся ещё…       Снова окинув взглядом окружавшее нас ванильно-романтичное безобразие, я, потянувшись к Нату, тихонько хмыкнул:       — Что ж. Признаю. Получилось вполне неплохо. — И, откинувшись на спину, притянул мальчишку к себе на грудь. — Так что ты там говорил про руку и сердце, Нат?..