Три весёлых смены

Июнь, 1979 год Сверкая на солнце, к большим воротам пионерского лагеря «Новый рассвет» подъехали новенькие «Жигули». Молодой мужчина молча вышел из машины и постучал в небольшую калитку рядом с воротами. — Да что же это вас всё время носит, ни минуты продыху нет, — громко заворчал сторож дядя Вася, бренча связкой ключей. — Смена ещё не началась, а вы меня... Наконец открыв калитку, он узнал мужчину перед собой и замолк, широко заулыбался. — Мирон Яныч, — развёл он руками в приветствии, — а я-то подумал, что опять Мишка на своём драндулете припёрся. Вот и ездит, вот и ездит, как прокажённый, туды-сюды, туды-сюды мотается, оглашенный. — Здравствуйте, Василий Петрович, — вежливо поздоровался мужчина, которого сторож назвал Мироном Яновичем, — когда Михаил появится, передайте ему, что я привёз кое-какие запасные части для машины, он заказывал. — Непременно передам, Мирон Яныч, — зачастил сторож, резво открывая замок на толстой цепочке, соединяющей две большие створки ворот, — вы не переживайте, как только приедет, так сразу и отправлю к вам. Не слушая его, Мирон Янович снова сел в машину и въехал на территорию лагеря. Поставил автомобиль к забору за главным корпусом, потянулся и вдохнул носом приятный ненавязчивый запах нарциссов, в изобилии росших на клумбах вокруг корпуса. * * * Нынешнее лето было своеобразно-юбилейным. Ровно десять лет назад тогда ещё студент Мирон Фёдоров впервые приехал в этот пионерский лагерь работать вожатым. Потом года три был воспитателем, и вот уже пять лет как партия назначила его директором. В жизни он являлся доцентом кафедры социологии Ленинградского государственного университета, писал диссертацию, жил один, раз в месяц навещал родителей, каждую пятницу ходил в общественную баню со своими друзьями Ваней и Ильёй, чтобы от души попариться, попить пивка, и был полностью доволен своей жизнью. Но всегда с нетерпением ждал лета. Поездки в Крым или туристические путешествия по Волге, куда любили отправляться его коллеги по университету, чтобы пару недель злоупотреблять алкоголем, танцами, флиртом с пассажирками теплохода и ничего не делать, его не привлекали, он не задумываясь менял праздные кутежи на подростков, хлопоты и массу проблем, которые так или иначе возникали за три смены. Несмотря ни на что, он отдыхал в этом месте, заряжался энергией, которая ключом била из ребятишек, лечил медленно черствевшую душу их непосредственностью и наивностью. Семью он так и не завёл, не до того было. Учился, снова учился, проходил практику в Берлинском гуманитарном университете, там и начал преподавать социологию. Он покинул ГДР, когда в родном Ленинграде предложили кафедру, и сразу взялся за диссертацию. Но самое удивительное, что, даже работая в Берлине, лето он проводил в «Новом рассвете», спасибо ректору ЛГУ, не забывал о нём и всегда предлагал его кандидатуру. Да и не стремился Мирон к семейной жизни. В Берлине у него неожиданно завязались отношения с коллегой по университету, они пару лет были вместе. Скрывались, конечно, шифровались, как брянские партизаны, — и это как бы в прогрессивной Европе, а уж в СССР тем более нельзя было иметь в любовниках человека одного с тобой пола. За такое и в тюрьму недолго было загреметь, а если ты комсомолец или коммунист — тут вообще без вариантов. В нашей стране само слово «любовник» или «любовница» порицалось как недостойное члена партии поведение. Так что когда Мирон вернулся на родину, любовник за ним не поехал, точно знал: в Ленинграде Мирон отношения продолжать не будет, побоится. А женщиной за последние годы тот так и не обзавёлся, хотя и пытался не раз. Мирон не считал себя красавцем, типичная еврейская внешность, кем он, в сущности, и являлся. Среднего роста, жилистый, бабка-соседка по ленинградской квартире всегда говорила — «сбитый». Ну да, плечи широкие, шея крепкая, мощная спина, недаром с детства боксом занимался. А вот лицо, по его мнению, подкачало. Глаза слегка навыкате, крупный нос, полноватые губы — сам Мирон на такого парня внимания не обратил бы. Да к тому же лысый. Вернее не лысый совсем, он просто привык в лагере волосы под ноль сбривать и не задумываться о причёске. Но женщинам он всё равно нравился, они постоянно ему строили глазки и напрашивались на свидания. Любочка, лаборант с химико-технологической кафедры, любила повторять томным голосом, быстро моргая ресницами: — У вас, Мирон Янович, такая аура притягательная, настоящий мужской магнетизм. Аж руки дрожат, когда вы на меня смотрите. Он и с этой Любочкой пытался, правда, потом еле отвязался от неё. Рядом с ней у него всё время было ощущение, что он в сладкой патоке плавает, до того всё было слащаво и наигранно. И со строгой проверяющей из гороно Светланой Андреевной пытался, и тоже мимо, и со многими другими, но все эти дамочки были не его. Слишком мягкие, ранимые, истеричные и требующие к себе столько внимания и времени, что на работу и диссертацию его не оставалось. Так что последние пару лет Мирон даже не думал заводить отношения, решил, что лучше быть одному, чем жениться на чужом по духу человеке. * * * Мирон неторопливо переоделся и засел за документацию: завтра начнут съезжаться сотрудники, и неизвестно, будет ли у него свободное время. А сегодня приехали шефы с текстильного комбината «Красная звезда», и пока они наводили порядок в корпусах для детей, он мог спокойно работать. Эти люди и без него знали своё дело, не первый раз помогали лагерю. Через три дня открытие первой смены, а в комнатах не везде убрано и постели не заправлены. В этот момент в открытое окно донёсся чей-то мат. Сколько раз Мирон уже ругал Петровича за любовь к крепким словечкам, тот каялся, извинялся, но как только выходил из себя, все обещания забывал. А сейчас бессменный сторож с кем-то очень крепко спорил. Мирон вздохнул и, отложив ручку, вышел на улицу. За воротами с рюкзаком за плечами стоял нескладный долговязый парень. Лица его нельзя было рассмотреть из-за солнцезащитных очков, зато бойкий и не в меру нахальный голос было слышно далеко. Кстати об очках. Такие, их ещё называли «зеркальными», были писком моды, у фарцовщиков их можно было достать рублей за пятьдесят, а то и дороже, что было практически половиной зарплаты среднестатистического жителя Советского союза. Подобные ему в марте заказывали Илюха и Ваня, когда он летал по делам в Берлин, там они гроши стоили, не то что дома. Так вот откуда такие у довольно просто одетого парня? Это было непонятно. Мирон медленно подошёл к воротам. Двое спорщиков так увлеклись, что даже не заметили его. — Дед, отцепись уже, — махнул рукой парень, — я же тебе русским языком объясняю, я приехал сюда вожатым работать. — Ни в жисть не поверю, что такого, как ты, Мирон Яныч к ребятишкам допустил, — артачился Петрович. — Ты на себя-то посмотри, чисто бандит. — Да сами вы, дедушка!.. — взвился парень. — В каком месте я бандит-то? — А в том, — наседал сторож, — где я тебе дедушка. — Ну блядство же! — чуть не заорал парень, повышая голос. — Вам чего надо, вы меня только пропустите, а там мы с вашим непогрешимым Мироном Янычем сами разберёмся. — И не подумаю! — тоже взвизгнул Василий Петрович. — А вдруг ты бездомный, все продукты на кухне потыришь. Или вообще, может, у тебя блохи бельевые, тогда тебя на санобработку нужно отправить. — Какие блохи! — не выдерживая, заголосил долговязый. — Ты, дед, совсем, что ли, полоумный, я, по-твоему, кто — пёс какой беспородный? Неизвестно, до чего эти двое ещё могли договориться, если бы Мирону не наскучило слушать их склоку. — Василий Петрович, — не повышая голоса, спросил он у сторожа, — что здесь происходит? — Дык вот, — вздрогнув, засуетился тот, — подозрительный субъект пытается проникнуть на вверенный мне объект. — И ничего я не подозрительный, — обиженно выдал гость. — Меня Слава зовут, Слава Карелин, и я приехал сюда работать вожатым, а этот пристал, — он кивнул головой в сторону фыркнувшего Петровича. — Тебя Мамай послал? — нахмурившись, догадался Мирон, но тут же исправился, — то есть, Илья Владимирович? — Да, — обиженно выдал Слава, который при близком рассмотрении оказался ещё выше, — ваш Мамай сказал, что вам нужны вожатые, и вот... — он равнодушно пожал плечами, делая вид, что это лагерь экстренно нуждается в нём, Славе Карелине, а ему этот лагерь до одного места. Мирон силился внимательно его разглядеть, но из-за зеркальных очков глаз было не видно. И что он за человек было пока непонятно. «Наглец», — сделал мысленный вывод Мирон и обречённо вздохнул: чуйка орала дурниной, что намается он ещё с этим парнем, ох как намается. — Ну, спасибо тебе, друг ситный Илюша, за подарочек, — пробормотал он себе под нос, — вовек не забуду. Василий Петрович, да пустите вы его наконец, — велел он, разворачиваясь в сторону лагеря. — А ты — пошли за мной. — Старый пердун, — буркнул Слава сторожу и вразвалочку отправился за Мироном. Тот несколько раз оглянулся, ожидая, что Слава догонит его, но тот, улыбаясь, вертел головой и не думал этого делать. Мирон даже глаза закатил, когда понял, что тот решил, будто его будут до места провожать. Конечно же, директору лагеря делать больше нечего, только вот таким «почётным» гостям экскурсию устраивать. «Наивный», — пролетел в голове ещё один мысленный вывод. — Карелин! — окликнул он его строго, когда тот уставился сияющими глазами на футбольное поле, видневшееся вдалеке. — Вы сюда работать приехали или в качестве отдыхающего? Сконфузившись, Слава снова пожал плечами. — Работать, — уточнил он негромко, и тут же его физиономия расплылась в хитрющей ухмылке, — но одно другому не мешает. «Строптивый», — выдал Мирону очередную характеристику мозг. Мирон мысленно взвился на самого себя: чего это он его так усердно пытается понять, парень как парень, длинный только, словно верста коломенская. Внутренний конфликт с собственным «я» внешне никак не отразился на его лице. Мирон это точно знал: что-что, а «держать фасад», как всегда поговаривал Илюха, он умел отменно, поэтому ещё раз вздохнул и отдал распоряжение: — А раз работать приехал, — пренебрежительно похлопал он Славу по плечу, — тогда иди во-он в тот корпус с зелёной крышей, там твой отряд будет жить. На комнате вожатого есть табличка, не потеряешься. Понял? — Понял, — кивнул тот и уже собрался уйти, но Мирон добавил ехидно: — В корпусе ни постели не заправлены, ни пол, ни окна не мыты, — улыбнувшись «по-доброму», ввёл он Славу в курс дела. — Тебе придётся этим заняться. Слава сдёрнул с себя очки и с негодованием уставился на него, но сдержался, промолчал, отвернулся, даже спиной выражая, как он возмущён, и двинулся к своему новому месту жительства. «Красивый», — тут же отозвался предатель-мозг, и Мирону захотелось треснуть себя по лбу. Не хватало ещё воспылать нежными чувствами к этому типу. * * * — Бардак, — тихо выдохнул Славка, идя по коридору вверенного ему помещения. Даже в комнате вожатого требовалась генеральная уборка, не говоря уже о спальнях пионеров. Семь комнат, считая его личную, располагались в одну линию и соединялись довольно просторным коридором с большими окнами. Выходов из корпуса было целых три: с одного торца здания, с другого и посередине, как раз напротив спальни Славки. Он вздохнул и почесал затылок. Ему с таким количеством окон и полов даже за неделю не управиться, а ещё и десятка два кроватей заправить нужно. Славка совсем уже было поник, но тут из боковой двери в коридор зашли три дородные женщины со швабрами и вёдрами. Толстушки весело переговаривались, смеялись и, не обратив на Славку никакого внимания, принялись за дело: начиная с крайней комнаты, одна сразу принялась за окна, а две другие споро надевали на постели постельное бельё и заправляли детские кровати. — Кх-кх, — откашлялся Славка, не зная, с чего начать. — Здравствуйте, меня зовут Слава, я буду в этом корпусе вожатым. — Привет! — выкрикнула та, что мыла окна, самая молодая, по крайней мере, на вид ей было лет сорок. — Здравствуй, — отозвалась вторая, деловито натягивая наволочку на подушку, — помогать пришёл? Славка не успел ответить, когда вмешалась третья: — Тю-ю, придумала тоже! — Хитро зыркнув на него, она продолжила: — Он же городской, поди ж ты и делать-то ничего не умеет? — Почему не умею? — Славка даже обиделся. — Умею, вы только говорите, что нужно. Женщины громко рассмеялись и отправили его набрать в умывальниках воды. Умывальники Славку слегка удивили. Они находились не в здании, а на улице, и были так расположены, чтобы одним помещением могли пользоваться сразу четыре корпуса. Это были округлые домики, в которых больше десятка умывальников тоже создавали круг. Выглядело это всё как здание цирка, с таким же куполом и застеклёнными окнами по всему периметру, только намного меньше размером. Славка принёс сразу два полных ведра, без указания вылил грязную воду у той, что мыла окна, и ещё раз сбегал. Потом помогал с постельным бельём, подметал полы, двигал кровати, в общем, делал всё, что велели смешливые тётеньки. А те, не переставая работать, увлечённо рассказывали ему, что работают много лет на комбинате и в лагерь в качестве шефской помощи уже лет семь-восемь приезжают, так что всё тут знают. А ещё они постоянно его хвалили и даже заигрывали с ним, но шутя. Он не заметил, как пролетел день, и только когда ближе к вечеру вышел на среднее крыльцо и прикурил, усевшись на тёплые, выкрашенные в голубой цвет ступени, понял, что каждый мускул гудит от усталости. * * * Заработавшись, Мирон совсем забыл про нового сотрудника, а когда закончил, понял, что время скоро шесть. Он быстро вышел из помещения и решил проверить, чем там занимается Слава Карелин. Тот нашёлся на крыльце собственного корпуса: развалившись, он лениво мусолил в зубах сигарету. — Комсомолец Карелин! — повысил голос Мирон. — Курение на территории лагеря запрещено. — Но детей же пока нет, — огрызнулся тот, но потушил недокуренный хабон о подошву кеда и выкинул его в урну, стоявшую неподалёку. — Это совсем неважно, — нахмурился Мирон. — Попозже зайдите ко мне, я дам вам брошюру с правилами нашего лагеря, чтобы вы впредь их не нарушали. — Здравствуйте, Мирон Яныч, — раздался сзади зычный женский голос, — чего случилось, чего шумим? Мирон расплылся в широкой улыбке. — Нина Сергеевна, добрый день, — узнал он владелицу голоса, — приятно вас снова видеть. — И вам не хворать, — откликнулась та. Следом за ней появились две другие работницы и поздоровались. — Ну что, Мирон Янович, принимайте работу! — воскликнула самая молодая. — Остальные группы тоже всё сделали, по два корпуса закончили, а мы с таким помощником целых три легко одолели. — Да, хороший мальчишка, работящий, — подтвердила Нина Сергеевна и, спускаясь по крыльцу, от души хлопнула Славу по плечу. — Молодец! — Труженик! — вторая следом взъерошила его волосы и прошла мимо. — У-умничка! — третья, наоборот, ласково пригладила его взлохмаченные подругой вихры и, отойдя на пару шагов, выдала: — Эх, лет бы двадцать скинуть... Мирон с тупым выражением лица таращился то на женщин, то на ухмыляющегося Славу, потом мотнул головой и рыкнул: — Так, труженик тыла, вали-ка ты в столовую! — и, возмущённо махнув рукой, пошёл к себе. * * * После трудового дня и вкусного ужина Славка почитал немного томик Владислава Крапивина, который мама недавно купила на сданную макулатуру, и завалился спать. Но несмотря на то, что лёг он накануне довольно рано, около девяти вечера, утром проспал аж до десяти часов. Смачно зевнув, он потянулся от души, сделал зарядку и решил наведаться в столовую: завтрак, конечно, уже давно закончился, но может получится у повара Маргариты Константиновны выпросить хотя бы хлеба с маслом и стакан чая. Та приветливо улыбнулась, когда посудомойка Глаша крикнула ей: — Константиновна, вон твой потерялец, явился не запылился! — Что, Славик, умаяли тебя вчера наши бабы, что ты сегодня даже завтрак проспал? — хохотнула повариха, накладывая ему полную тарелку дымящейся рисовой каши и сдабривая её сливочным маслом. — А вы откуда знаете, что... Она не дала ему договорить: — Так мы же на комбинате почитай без малого двадцать годков все вместе работаем, девки мотальщицами, а я в столовой поваром. — А-а-а, — протянул Славка, забирая поднос с едой. — Они нормальные тётки, весёлые. Та только хмыкнула ему в спину. После завтрака он засел в летней беседке, пытаясь набросать хотя бы примерно те мероприятия, какие можно проводить в отряде с ребятами. Сам он в детстве пару раз ездил в пионерский лагерь, но не в этот, а в «Зорьку», который находился на берегу Финского залива, и Славке там нравилось. Путёвки брал отец, но когда он ушёл из семьи, Славка больше там ни разу не был. Сейчас он вспоминал, чем же их в «Зорьке» развлекали вожатые, и потихонечку накидал около десятка мероприятий. За этим и застали его два шумных парня Юра Музыченко и Рома Худяков, вожатые второго и третьего отрядов. Они много ржали и цепляли друг друга, но Славка не прочь был провести время в их компании, а то как-то надоело быть всё время одному. Те предложили ему собраться вечером в дальней беседке и «отметить» открытие лагеря, тем более что молодой медик, приехавший сегодня, пообещал прийти не с пустыми руками. Славка, пожав плечами, согласился, и они дружно рванули к реке — коротать оставшееся до вечера время. * * * — Милок, помоги бабусе с корзинкой, — попросила Ваню Евстигнеева немолодая женщина перед остановкой. Оглядев количество сеток и сумок, тот только хмыкнул. Его всегда поражало, как женщины умудряются столько всего накупить, что даже здоровый мужик не может за раз унести, при этом сами они вполне спокойно таскают эти самые покупки без видимых усилий. Он сграбастал большую часть поклажи и, пропустив бабушку вперёд, вышел из автобуса. Остановка, выкрашенная в ржаво-кирпичный цвет, гласила: «д. Бережки». Ваня молча донёс все сумки и корзинки до деревни и, передавая их возле приземистого деревянного дома старушке, поинтересовался: — Вы не скажете, как мне в пионерский лагерь «Новый рассвет» попасть? Та улыбнулась, поблагодарила за помощь и махнула рукой в нужном направлении: — Вон туды иди, милок, аккурат за деревней тропка начинается до самого лагеря. Не бойси, не пройдёшь мимо, она широкая, по ней даже Мишка Валькин на своём «газоне» умудряется ездить. — Спасибо, — кивнул Ваня, подтянул рюкзак на плечах и бодро зашагал в указанную сторону. Обычно скудное на солнце ленинградское лето в этом году обещало быть знойным: первые числа июня, а жарило уже прилично. На выходе из деревни он стянул с себя рубашку с коротким рукавом, обвязав её вокруг талии, и остался в одной светлой майке, которую ему года два назад привёз из ГДР Мирон. Ох уж этот Мирон! Мёртвого уговорит подняться, честное слово. Неделю назад прилетел к нему во Дворец спорта, где Ваня вёл секцию бокса, и пока не убедил лето в его лагере поработать физруком, не угомонился. После окончания педагогического института Ваня вообще-то работал преподавателем физкультуры в триста сорок шестой ленинградской школе. А секция — это уже для души. Её когда-то давно открыл Илюха Мамаев, а Мирон был первым, кто к нему записался. Вот туда и привёл его тринадцатилетним трудным подростком бывший участковый милиционер Николай Сергеевич. Но тогдашнему Ваньке секция как-то не приглянулась, и только через год, после лагеря «Новый рассвет», где Мирон оказался у него вожатым, Ваня снова пришёл заниматься боксом. Мирон очень много рассказывал о любимом виде спорта, и Ваня потихоньку проникся этой привязанностью. А закончив школу, сам начал тренировать ребят: Мирон к тому моменту уже уехал на стажировку в ГДР, а Илюха получил повышение по службе, у него не было столько свободного времени, как раньше. Хотя он частенько заглядывал проверить родное детище. Ваня всегда считал, что только благодаря Мирону и Илье, с которыми по-прежнему дружил, он, можно сказать, стал человеком. Их дружбе не мешала разница в возрасте, и если с Мироном она была всего четыре года, то с Ильёй почти девять лет. Однако Илья, хоть и дослужился уже до майора, но прежние связи не разрывал, считая, что старый друг лучше новых двух. Ваня не знал, как пройдут три смены в лагере, но уже сейчас нисколько не жалел, что поехал. Подыхал бы от скуки в городе, тем более его подопечных, мальчишек из секции, тот же Мамай на всё лето отправил в Анапу в трудовой лагерь. Ванины пацаны — все, как на подбор, — были трудными детьми. У кого родители пили, у кого только один родитель и был, чаще всего мать, которая сутками горбатилась, лишь бы любимое чадо прокормить, а времени на это самое чадо не оставалось, вот и рос мальчишка перекати-полем, предоставленный сам себе. Некоторые по малолетней глупости влезали в компании старших парней и воровали с ними по мелочи, приставали к прохожим, либо дрались «район на район». В общем, по-разному, но в итоге все они, благодаря Илюхе, попали в секцию. Ваня возился с каждым отдельно и со всеми вместе, сначала считал это своим комсомольским долгом, а потом — потому что всегда было приятно смотреть на то, как из мелкого воришки и драчуна постепенно вырастает отличный человек. Путёвки для ребят подвернулись неожиданно. Двадцать пятого мая Илья прибежал во Дворец спорта и, пытаясь отдышаться, заявил, что старшеклассники из детского дома должны были ехать в Анапу на море, но не просто отдыхать, а полоть и окучивать фрукты и овощи в одном из совхозов Краснодарского края: по четыре часа в день, остальное время на отдых. Заработанные деньги они должны были получить в конце смены, каждый лично. Но так уж получилось, что в детском доме началась эпидемия ветрянки и там объявили карантин. Министерство здравоохранения и гороно, посовещавшись, решило перенести поездку на вторую смену, а оставшиеся путёвки раздать вот по таким секциям, какую вёл Ваня. Правда, как раз самому Ване с ребятами ехать не пришлось. Сопровождал мальчишек до места представитель того же гороно, а чтобы работать в летнем трудовом лагере вожатым или воспитателем, заявку нужно было ещё в октябре прошлого года подавать. Так что подопечных Ваня отправил, а сам остался не у дел. Если бы Аня, с которой он встречался больше года, не ушла от него месяц назад, возможно, они вместе поехали бы в Карелию отдыхать, как собирались. А так у него не осталось никаких планов. Да и неприятные воспоминания от расставания с казалось бы любимой девушкой всё ещё скреблись где-то в глубине души, хотя он искренне считал, что они разошлись правильно. Не такой ей нужен парень. Надёжный нужен, серьёзный, чтобы хорошо зарабатывал, чтобы каждую минуту с любимой проводил. А Ваня что? До сих пор мальчишка мальчишкой, мог запросто с пацанятами из своего двора в футбол погонять, возвращаясь с работы. Кидал олимпийку с сумкой на ближайшую лавку и носился с ними по двору, закатав до колен дорогие ластиковые спортивные штаны. А ведь этот костюм, модный и красивый, Аня втайне от Вани выпросила купить Мирона, который частенько за границу летал. Мирон отнекивался, говорил, что Ванька ни за что не примет такой подарок, ведь они с Илюхой никогда не злоупотребляли просьбами привезти им что-то из-за бугра. Так, по мелочам, очки, например, или красивые сандальки для трёхлетней дочурки Илюхи Олечки. Вот эту майку, к слову, Мирон привёз Ване только как подарок на день рождения. Про спортивный костюм даже речи не велось. Не взял бы его Ваня ни за что, отругал бы только за потраченное время. Потому что понимал: Мирон в Берлин не за шмотьём мотался, а по работе, некогда ему там по магазинам бегать. Но Аня всё же убедила Мирона, а потом наплела Ване, что подруга купила мужу, а тому не подошёл. Костюм был хороший, качественный, но что ж теперь на него богу, что ли, молиться и надевать только по праздникам? Вещи — они же для того и нужны, чтобы их носить. И то, что они пачкаются, тоже как бы нормально. А Аня ему за этот костюм и футбол такую взбучку устроила, Ваня неделю вздрагивал от громких звуков. Да и зарабатывал он не так много. На зарплату учителя по ресторанам не походишь. Вот та и припомнила ему всё, когда решила его бросить. И как старалась, костюм доставала, а он его не берёг, и что зарплату приносил сто рублей (а где он больше-то мог взять, если она у всех учителей одинаковая?), и, конечно, про секцию не забыла. Вот что-что, а увлечение Вани боксом и тренировки мелюзги Аня больше всего ненавидела. Мало того что он каждый раз бросал её и бежал к своим трудным подросткам хоть днём, хоть ночью, так ещё и не получал за это ни копейки. Поэтому выходило, что совсем неподходящий он был для Ани человек, да и она оказалась не такой, какой он её себе выдумал поначалу. Так что всё правильно, рвать нужно вовремя, иначе потом только хуже будет. Задумавшись, Ваня не заметил, как протопал через всю деревню. А завернув за последний сарай, увидел двух рослых парней лет двадцати. Те, видимо от нечего делать, развлекались, как могли: улюлюкали, свистели, перескакивали с места на место и выкрикивали какую-то ерунду. Создавалось впечатление, как будто они пытались кого-то удержать, но кроме этих двоих никого больше не было. И только подойдя ближе, Ваня понял, что они издевались над котёнком. Маленький рыжий заморыш с парой привязанных к хвосту пустых консервных банок метался между ними, испуганно и громко мяукая. Он кидался то в одну сторону, то в другую, но эти лбы постоянно преграждали ему дорогу и издевательски ржали. Котёнок шарахался, разворачивался в противоположном направлении, но и там было то же самое. Вряд ли бы этот номер прошёл у них со взрослым котом, но рыжий малыш был так напуган, что только без толку тратил силы. Ваня, конечно, в детстве был отъявленным драчуном, мог за косой взгляд таких навешать, но чтобы издеваться над животными — никогда. Он любил живность, всегда старался пристроить в добрые руки соседей и друзей бездомного щенка или котика. А тут даже не кот, а котёнок размером с его ладонь! Недолго думая, Ваня толкнул стоящего к нему спиной придурка и удачно поймал рыжего задохлика. Парень взвыл, отлетая на пару метров и заваливаясь на бок прямо в крапиву. А котёнок зашипел и ухватил Ваню мелкими и острыми зубками за ребро ладони. Ваня ойкнул, но даже не дёрнулся: второй великовозрастный обормот, набычившись, попёр на него. — Ты кто такой? — взревел он, строя из себя взрослого дядьку с крутым нравом. — Чего лезешь, куда не звали? — Вас в школе не учили, что обижать животных нехорошо? — спокойно ответил Ваня, стараясь отвязать от дрожащего хвостика проклятые банки, пока мелкий, грозно урча, с усердием грыз его левую руку. — Вон какие дылды вымахали, вам что, заняться больше нечем? — Митяй, вдарь этому городскому пижону промеж глаз! — плаксиво отозвался парень, выползая из крапивы. — Я не понял, — снова двинулся на него тот, которого звали Митяй, — ты чего к нам прикопался? Вали отсюда, хлыщ городской, пока ноги целы! — и кинулся на Ваню. Котёнок в этот момент особенно сильно цапнул его за палец, оставляя кровавые бороздки на внутренней стороне ладони, Ваня отвлёкся на секунду и почти увернулся от летящего ему в физиономию кулака, но только почти: костяшки пальцев хоть и не впечатались в скулу со всего маха, но неплохо так по ней проехались. — Блядь, — сквозь зубы матюгнулся Ваня. Ну как он с такой рожей детям покажется? Рыкнув от досады (больше на себя, чем на этих паршивцев), он легонько ткнул вояке кулаком в живот. Тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, и рванул от Вани за сараи. Первый, видя, что друг дал дёру, припустил за ним, оборачиваясь, грозя кулаком и выкрикивая на ходу: — Мы с тобой ещё встретимся, жлобяра! Петька Иконников такого не прощает! Но Ване было уже не до них. Он присел на валяющуюся рядом чурку, кое-как отцепил котёнка от вожделенного пальца, посадил на колени и наконец-то полностью убрал всю гадость с его хвоста, на котором явно проступал кровавый след от сильно завязанной верёвки. И на боку тоже была ссадина — видимо, носком ботинка досталось бедолаге. «Эх, жалко, — подумал Ваня, — с собой даже хлеба нет, голодный малыш, наверное». Он снова взял кота в ладонь и поднёс поближе к себе. Тот, правда, хоть и был совсем маленьким, оказался не робкого десятка: встопорщил усы и шерсть на загривке, устрашающе зашипел, и не успел Ваня оглянуться, как заработал когтистой лапой по щеке пару приличных царапин. — Ох ты ж злюка мелкая, — проворковал он и потрогал лицо другой рукой, — вот зачем ты меня пометил, мне же с детьми работать, а царапины — как-то несолидно. Но котёнок продолжал фыркать и шипеть, ему не было никакого дела до Ваниной солидности. Вздохнув, Ваня постарался засунуть его за пазуху, но растопыренные лапки котёнка и здесь оставили свой след, умудряясь расцарапать Ване и шею, и грудь. И только когда тот, осторожно поглаживая котёнка через футболку, двинул дальше, мелкий затих и успокоился. Тропинку, вернее даже неширокую просёлочную дорогу, Ваня, как и обещала старушка, увидел сразу. И несмотря на то, что расцарапанные лицо, руки и грудь неприятно саднили, он с отличным настроением добрался до лагеря. Подозрительный сторож уставился на него не мигая, но Ваня, вежливо поздоровавшись, отрапортовал: — Евстигнеев Иван Игоревич, по просьбе Мирона Яновича, буду у вас физруком. Можно пройти на территорию лагеря? Тот хмыкнул, ещё раз оглядел его с ног до головы и, пожав плечами, молча пропустил. Идя к главному корпусу, он слышал бурчание немолодого сторожа: — Это что же дееться, один на бандита похож, другой как есть хулиган, вон даже рожа наглая вся исцарапана. Замордуют они бедных деток, как есть замордуют. И о чём только Мирон Яныч думает? * * * Стукнув пару раз по косяку открытой двери, Ваня заглянул внутрь. — Привет, — улыбнулся он важно сидевшему за большим письменным столом Мирону, — работаете, значит, Мирон Янович? — Ваня, ну наконец-то! — воскликнул тот, быстро выходя из-за стола, но увидев, в каком плачевном состоянии физиономия друга, нахмурился. — Ты чего, до лагеря не успел добраться, а в детство своё шальное уже впал? — Да... — отмахнулся Ваня, — происки врагов. — Ваня! — взвился Мирон. — Какие, к чёртовой матери, происки, как я тебя завтра детям покажу, тебе если один глаз завязать, точь-в-точь пират! Ни дать ни взять. Вообще-то Ваня и сам прекрасно это понимал. Видок далёк от идеального, но что ж он должен был котёнка на растерзание этим извергам оставить? — Мирон, — поморщился он, приобнимая друга за плечи, — не бузи, тебе по должности не полагается. Ты, как директор, должен быть строгим, но справедливым, а я за правое дело пострадал, — и он, не вдаваясь в подробности, рассказал другу все свои злоключения по дороге в лагерь. — И куда ты теперь его денешь? — спросил тот, успокаиваясь. — У нас, конечно, при столовой живёт пара-тройка бродячих котов. Хоть и нельзя, но сердобольные кухарки подкармливают приблуд, только те мелкого такого и сами порвут, но едой делиться с ним не станут. Да и малышня как увидит — затискает бедного до смерти. — К себе определю. Мне же полагается отдельная комната? — спросил Ваня и, дождавшись утвердительного кивка, добавил: — Вот, еду буду ему носить, пусть у меня живёт, а потом я его в город увезу, давно мечтал котика завести. — Хорошо, убедил, — сдался Мирон. — С поварихой договорюсь, будет она тебе молока и каши для него давать. А сейчас давай-ка шуруй ты вместе со своим котёнком в изолятор: царапины твои обработать надо и припухлость на скуле помазать, а то на твою рожу без слёз смотреть нельзя. Да и этому задире, кажется, тоже помощь нужна. Где изолятор — сам знаешь, ничего не изменилось за десять лет. Он проводил Ваню до крыльца и, влепив шутливый подзатыльник, вернулся к работе. — Вот и отлично, — разговорился по дороге с котёнком Ваня, — сейчас полечимся и пожрать чего-нибудь поищем. Он вдруг остановился, призадумавшись. — Слушай, паря, а имени-то мы тебе до сих пор не дали. — Постучал двумя пальцами по собственному лбу и сообщил до сих пор молчавшему коту: — Гриша, вот прямо самое подходящее для котика прозвище! А я буду звать тебя Гришенькой, — и для пущей убедительности, снова погладил свою майку, под которой угадывались очертания животного.