Три весёлых смены

Дорога пролетела на удивление незаметно. Половину Ваня Светло проспал, пригревшись на утреннем солнышке, насквозь просвечивающем автобус через окна, а вторую провёл в размышлениях, что его ждёт на новом месте. Впрочем, не совсем новом — когда-то давно Ваня уже был в этом детском лагере. Отец получил назначение на работе, и они всей семьёй переехали из Хабаровска в Ленинград. Родители целыми днями крутились, занятые своими заботами, переездом, обустройством на новом месте, а сына отправили в пионерский лагерь. Двенадцатилетний Ваня ехать никуда не хотел. Он и так был расстроен и очень недоволен, что его увезли из привычного места, где у него была своя интересная жизнь и военная игра с ребятами со двора, которую пришлось бросить из-за срочного отъезда. Осенью ему предстояло пойти в новую школу, в совершенно незнакомый класс, а его одноклассники наверняка окажутся в десять раз хуже, чем его старые друзья, это уж как пить дать! Ему хотелось немного осмотреться и привыкнуть, побыть рядом с родителями, хотя он мог видеть их только по вечерам, но на третий же день после переезда отец «обрадовал» его новостью: Ваня на весь остаток лета едет в какой-то «Новый рассвет». Сначала он отказался наотрез, но отец спокойно разъяснил, каких трудов ему стоило выбить путёвку, и что Ваня уже достаточно взрослый и разумный человек, пионер, а устраивает истерики, как несмышлёныш, и что лучшая помощь Вани родителям будет — поехать и не мешаться под ногами у взрослых, ведь у них столько дел: оформить все справки и документы, сделать ремонт, записать Ваню в школу, а ещё маме нужно будет найти работу... В общем, пришлось Ване ехать — а куда деваться-то? Но он не пожалел — в лагере оказалось совсем неплохо, и с ребятами он подружился, и «Зарница» была в конце третьей смены ничем не хуже их военной игры в Хабаровске. Он и не заметил, как пролетело время и пришла пора возвращаться домой. А теперь он снова здесь. Ваня ухмыльнулся, оглядывая своё место работы на ближайшие три месяца. Как будто ничего и не изменилось — всё тот же небольшой деревянный домик с большими окнами. С обратной стороны, Ваня помнил, находилась комната физрука, а впереди как раз медицинский изолятор. В лето, когда Ваня отдыхал здесь, медработником была дородная дама, строгая и неумолимая, но в целом не злая. Как-то Ваня подрался с одним пацаном из первого отряда, с которым они враждовали, и его отвели сюда. Врачиха (как же её звали-то?) обработала ему ссадины и из вредности оставила куковать у себя в изоляторе до самого вечера. Ваня сидел на кушетке и дулся, умирая со скуки, но в этот момент появилась Вика, молоденькая вожатая младшего отряда. Она привела двух карапузов, неудачно репетировавших цирковое представление на асфальтовой площадке. Врачиха смазывала пострадавшим коленки зелёнкой и беззлобно ворчала, после отпустила «акробатов» с миром, но надолго изолятор пустой не оставался, вечно кто-то появлялся со своими болячками и царапками. Ваня наблюдал за процессом и даже сунулся пару раз помочь. Наверное, именно тогда он и заинтересовался медициной, пока ещё не всерьёз, но потом всё больше, а после школы поступил в мединститут, который с успехом и окончил в этом году. Пару лет ещё придётся отрабатывать практику, но Ване даже нравилось, особенно когда выяснилось, что ехать ему предстоит именно в «Новый рассвет». Столько воспоминаний! Он поднялся по высокому крыльцу, прошёл налево до последней двери — там находилась комната медработника, кинул чемоданчик с вещами на голый матрас на кровати. Позже надо будет сходить за постельным бельём к кастелянше, а пока предстояло разобраться с медикаментами. Этим Ваня и занимался следующие пару часов, распахнув окна и наслаждаясь свежим воздухом. День уже перевалил за середину, когда снаружи раздался шум и деревянное крыльцо заскрипело под чьими-то тяжёлыми шагами. Ваня поднял голову, отвлекаясь от тетрадки и ожидая. Смена ещё не началась, детей в лагере нет, значит, либо начальство, либо у кого-то из работников голова разболелась. За дверью топтались, шебуршали, переступали с ноги на ногу, словно не решаясь войти. Устав ждать, Ваня раздражённо дёрнул плечом. — Ну, кто там мнётся такой вежливый? — громко спросил он. — Входите уже. Дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая фигура. Ваня прищурился, пытаясь понять, кто к нему пожаловал — из-за бьющего в глаза солнца лица было не различить, только силуэт. Одно ясно — не начальство, Мирон Янович ростом явно пониже. — Проходи, чего застыл, — пригласил Ваня своего визитёра. — И дверь закрой, не вижу ничерта... Ты-ы?! На последнем слове Ваня чуть не подавился воздухом. Было от чего: перед ним стоял призрак, воспоминание из прошлого, тот самый пацан, с которым они тогда, в далёком шестьдесят девятом, столько дрались и воевали. Евстигнеев, кажется. Точно, Евстигнеев, а зовут его тоже Ваней, они тёзки. В то время тот был высоким и тощим, нескладным, с вечно разбитыми костяшками пальцев, часто в синяках и с чуть припухшими от курева глазами — а подымить он любил уже тогда, что они всей кодлой старшаков из первого отряда часто делали в укромном месте под деревянным настилом эстрады, на которой днём проводились конкурсы. Теперь, конечно, его никак нельзя было назвать тощим и нескладным — здоровенный детина, даже чуть выше Вани, который так-то тоже ростом не был обижен, крепкие бицепсы, подтянутое тело — сразу видно, что занимался каким-то спортом. Вот только одно осталось неизменным — опять этот Евстигнеев, как и много лет назад, был какой-то потрёпанный, лохматый, на роже красовалась длинная царапина, да ещё и на скуле синяк, правда, небольшой. Стоял Евстигнеев ссутулившись и почему-то прижимая руки к животу. И таращился на него так, словно тоже увидел привидение. Ваня сглотнул, отходя от шока, сощурил глаза. — Какие люди, — протянул с ухмылкой. — Привет, дядь, ты ли это? Тот вздрогнул, словно живой голос выдернул его из оцепенения, моргнул чуть растерянно. — Светло... — пробормотал под нос и кашлянул, прочищая горло. — А ты-то здесь откуда взялся? — Оттуда, — в тон ему ответил тот, поднимаясь из-за стола, уставленного баночками, склянками и заваленного бумажными кульками с лекарствами, которые он пересчитывал, попутно занося все данные в общую тетрадь. — Работаю здесь. А ты? И что с тобой, ты успел с кем-то подраться? Что, всё никак за ум не возьмёшься, детство в жопе до сих пор? — Да я вот... — начал тот и поморщился. — С местными столкнулся, пустяки. Но Мирон, то есть, я хотел сказать — Мирон Янович, сюда отправил, чтобы врач меня осмотрел на всякий случай. Я это... — он попятился назад, к двери, — пойду, наверное. Нормально всё со мной, херня, так заживёт. — Стоять, — остановил его Ваня. Вообще-то он и сам собирался отпустить болезного с миром — подумаешь, пара пустяковых царапин, что они для взрослого мужика? — но тот так явно сам хотел унести отсюда ноги, что в Ване заговорила природная вредность и немедленно захотелось поступить наперекор. Он сделал приглашающий жест рукой. — Проходи вот сюда и оголяй верх, у тебя на майке кровь — явно не из носа накапало, подбородок чистый, значит, изнутри проступила. Сейчас посмотрим, что там. — Да ну, на фиг, — неожиданно заупрямился тот. — Там царапины ерундовые. — Давай сюда свои царапины, — твёрдо велел Ваня. — Занесёшь грязь в раны, получишь столбняк, а мне отвечать? Раздевайся, говорю! Тот вздохнул, длинно так, почти обиженно — похожий и одновременно совсем не похожий на того Евстигнеева, которого Ваня помнил, — сгорбился и обнял себя руками покрепче, словно закрываясь. Или пытаясь что-то спрятать. Ваня пригляделся: ну точно же, вон как майка — модненькая, явно заграничная — оттопырилась, а сразу и не заметить. — Что это? — он подался вперёд. Евстигнеев отшатнулся так молниеносно, что такой реакции стоило только позавидовать, набычился. — Ничего, — буркнул сквозь зубы. — Ладно, если тебе так приспичило в доктора поиграться, то я сейчас приду, обещаю. Только, э-э... схожу к себе в комнату, переоденусь, рюкзак скину и вернусь. Я быстро... — Да что за тайны ты тут развёл, тоже мне, Зоя Космодемьянская нашлась! — Ваня успел ухватить его за запястье, дёрнул со всей силы на себя и бесцеремонно ткнул пальцем в подозрительный бугор на Евстигнеевском пузе. «Бугор» неожиданно зашевелился и запищал — тоненько и жалобно. Из-за ворота майки выглянула рыжая мордочка. Ваня вытаращил глаза. — У тебя это что... котёнок? Здесь, в лагере? Ты зачем его приволок?! — он старался говорить построже, но чувствовал, как непослушные губы сами собой разъезжаются в улыбке. Котики — это была его тайная слабость, а тут ещё и такой милаха! Ваня влюбился с первого взгляда. — Не твоё дело! — огрызнулся Евстигнеев и обречённо опустил плечи, уже не скрываясь. Осторожно вытащил из-за пазухи котёнка, прижимая одной рукой к боку, а второй кое-как стащил с себя майку. — На, осматривай, мажь своей зелёнкой, и я пошёл. — А ну-ка, — Ваня аккуратно забрал у него из рук тёплое дрожащее тельце, пристроил на стул рядом, почесал за ушком. Котёнок громко заурчал, подставляя голову. Ваня снова улыбнулся, погладил по пушистой шёрстке. Какой хорошенький. — Посиди тут, маленький, я сейчас. Евстигнеев напрягся, ястребом следя за каждым его движением, но увидев, что с его питомцем ничего плохого не делают, заметно успокоился, расслабленно наблюдая, как Ваня ополаскивает под умывальником руки, надевает перчатки, перебирает на столе свои склянки, отыскивая нужную. И потом терпеливо ждал, пока тот обработает ему все ссадины. — Вот и всё, — закончил наконец Ваня и кивком головы указал на дверь. — Больше спорил. Эй, ты что делаешь? Протянувший руки к котёнку Евстигнеев озадаченно замер, посмотрел с недоумением. — В смысле, что? Ухожу, мы же закончили. — Это с тобой закончили, дядь, — уточнил Ваня и усмехнулся, решив прояснить обстановку. — Иди, сдался ты тут кому, а вот кота оставь, я ему сейчас хвост смажу, и бок у него немного повреждён. И вообще, — заявил невозмутимо, — я хочу, чтобы он под моим присмотром жил, ему тут будет лучше. Евстигнеев уставился на него, заморгал так обалдело, что Ваня наконец-то почувствовал себя отмщённым сразу за всё — за прошлое и настоящее, за все конфликты и обиды. Правда, тот довольно быстро взял себя в руки. — А больше ты ничего не хочешь? — вскинулся он. — Обойдёшься, это мой кот. — Зачем тебе кот? — вздохнул тот. — Ты вообще кем сюда работать приехал, вожатым? Ну и на хрена тогда кот, тебе за детьми следить придётся круглосуточно. А ты, как я вижу, ни капельки не изменился, всё такой же кретин, лишь бы кулаки почесать. Куда тебе ухаживать за кем-то, он от тебя сбежит тут же. Его дети замучают! — Что?.. — порядком замороченный его отповедью, тот замотал головой. — Как?.. Никто не замучает. Каким ещё вожатым, никаким не вожатым, я физрук вообще-то! А это — мой кот, я его от местных спас, они над ним издевались, живодёры! Ваня помолчал. — О как, — резюмировал задумчиво. — Физрук. Ну, здравствуй, соседушка. Твоя комната как раз за стенкой, вот счастье-то подвалило. Ладно, дуй отсюда, я пушистика сейчас полечу и занесу тебе. Иди! — повторил настойчиво, видя, что тот не сдвинулся с места, не отрывая глаз от котёнка, беспокойно перебирающего лапками у Вани на руках, пока он пристально осматривал его пострадавшие места. Ваня завёл глаза. — Да принесу, не украду, я же не такая скотина, как некоторые. Уходи, дядь, не мешай. Евстигнеев на его словах насупился, покосился исподлобья. Резко развернулся, рванул на себя дверь, шагнул было, но притормозил на пороге. — Это не я тогда твой компас спёр, — сказал глухо. — Чем хочешь клянусь. Ваня опешил, впечатлённый заявлением, почесал затылок, не найдясь, что ответить. — Да мне как-то похрен, — брякнул наконец. — Ну ладно, — тот пожал плечами и вышел за порог. — Гришу принести не забудь. — Какого Гришу?! — Я кота так назвал, в честь Григория Новака, — ответили ему, и дверь захлопнулась. Ваня некоторое время смотрел на неё, рассеянно поглаживая новоиспечённого Гришу, который извивался на руках, так и норовя ухватить зубами за палец. — И почему Новака? — спросил в пространство. Помотал головой, сбрасывая оцепенение, перевёл на котёнка взгляд. — Что, малыш, не повезло тебе с хозяином? — пробормотал под нос и потянулся за нужным средством. Смазал ватный тампон, опустился на коленки и осторожно попытался обработать сначала мелко подрагивающий рыжий хвостик. Гриша возмущённо мявкнул, забарахтался, вырываясь. — Ну-ну, потерпи. Ты же умный парень, понимаешь, что это для твоей же пользы, да? Вот так, молодец. Видишь, и совсем не страшно... — продолжая ласково шептать успокоительные слова, Ваня быстро докончил дело. Удовлетворённо оглядел результат своих усилий — вылеченный Гриша недовольно шипел и фыркал от слишком пахучей мази, — усмехнулся и клятвенно пообещал себе особенно пристально следить за Евстигнеевым и его питомцем. И если только заметит, что что-то не так — сразу заберёт кота себе. Конечно, не положено, всё-таки медицинский изолятор, а тут животное, антисанитария, но Ваня решил, что как-нибудь отбрешется. В конце концов, Гриша может жить в его комнате — никто и не узнает. А мнение некоего Евстигнеева по этому поводу его не волнует: тот хоть и здоровый, подкачался вон, мускулы так и перекатывались под пальцами, пока Ваня его обрабатывал, но в башке как был мозг с грецкий орех, так и остался. Увеличение мускулатуры — не показатель ума. Хотя то, что он Гришу от шпаны спас (если не врёт) — это ему в плюс, нельзя не признать. * * * Незаметно пролетело несколько часов. Ваня потянулся до хруста, с удовлетворением оглядывая наведённое подобие порядка: расставленные по шкафчикам медикаменты. Тетрадку и все нужные бумажки он сложил в стопку и пристроил на край стола — надо будет завтра отнести директору для сверки и подписи. А сейчас осталось только сходить за постельным бельём — не спать же на голом матрасе. Он уже шагнул к выходу, когда в дверь забарабанили и, не дожидаясь ответа, распахнули. В проём просунулась темноволосая патлатая голова. — Привет, — обладатель головы нарисовался на пороге полностью, представляя собой худого парня, на вид почти мальчишку не старше девятнадцати, в модных клёшах и ковбойке, — ты Иван Светло? — Ну, — кивнул тот. — А ты кто? — Паша, — представился тот и дёрнул головой, откидывая со лба длинную чёлку. — Я на аккордеоне играю, здесь буду музруком. — А-а, — протянул Ваня, не зная, что ещё сказать. — И чего тебе надо? — Мы тебя два часа уже ищем, заблудились тут. У тебя спирт есть? — с места в карьер спросил тот. Ваня непонимающе потёр переносицу. — В смысле? Обработать что-то надо? — Да не-е, — засмеялся тот. — Мы с ребятами посидеть собрались за беседкой, только выпить никто не догадался прихватить. Не выручишь? Юрка тебя днём у ворот лагеря встретил, помнишь, он говорил, ты вроде обещал. — А, точно, — Ваня ухмыльнулся. — Ладно, хрен с ним, только много дать не смогу, у меня всё на учёте. Сорок-пятьдесят грамм нацежу максимум. — Вот и хорошо, и хватит! — обрадовался тот. — Мы его водой разбавим — нормально получится. — Под статью вы меня подведёте, — беззлобно проворчал Ваня, медленно переливая в небольшую склянку обещанные пятьдесят грамм. Заткнул резиновой пробкой и протянул гостю. — Запомни, если вас поймают — я вам ничего не давал, вы сами у меня стащили. Паша закатился смехом, кивая головой. — А идём с нами? — позвал неожиданно. — Мы с ребятами условились: если спирт дашь, значит, свой человек. Идём, познакомишься со всеми. Сегодня последний день свободы, завтра дети приедут, больше так не посидим. Секунду поколебавшись, Ваня согласно кивнул и вышел из изолятора вслед за этим весёлым Пашей. * * * — На дальней станции сойду, запахнет мё-одом, — пел Юра красивым, чистым голосом, — живой воды попью у журавля... Время от времени ему подпевали несколько голосов на разные лады. Ваня расслабленно стёк спиной по скамейке, широко расставив ноги. Вечер определённо удался. В беседке собралось человек семь, парни и девушки, в основном вожатые, и общались за жизнь. Все пребывали в приподнятом настроении, Ваню встретили как родного, усадили на лавку, сунули в ладони гранёный стакан и горбушку подсохшего хлеба, стащенного скорее всего с ужина из столовой. Ваня первым опрокинул в себя получившийся разбавленный спирт, зажевал корочкой и почувствовал, как теплеет в животе. Стало хорошо, душевно, особенно после того, как Юра достал гитару. — А ты здесь уже работал? — отвлекла его от общей беседы хрупкая девушка с русой тоненькой косой через плечо. Ваня напрягся, пытаясь вспомнить её имя, но не смог, у него с этим всегда плохо было. — Нет, в первый раз, — ответил он. — Но я здесь был десять лет назад, отдыхал шкетом. Нынешний директор уже тогда здесь работал, только вожатым и не в моём отряде. — А какой он? — не отставала девчонка. Похоже, она просто очень волновалась перед своей — наверняка первой в жизни — настоящей работой. — Очень строгий? Ваня неопределённо пожал плечами. — Да нормальный вроде. Только правильный такой чересчур, принципиальный... — Ваня рассеянно замолчал, обращая внимание, как парни рядом перестали переговариваться и громко засмеялись, замахали кому-то за Ваниной спиной. — А вон и Славка ползёт, — воскликнул кто-то. — Карелин, ты чего так поздно? Филонишь? Штрафную ему! — Да какое там филонишь, — обиженно-устало протянули буквально у Вани над ухом. — Умотался я, как лошадь в пахоте, вчера с тётками весь день корпус драил, сегодня всё болит, еле разогнулся. Где справедливость на свете, кто-нибудь скажет мне или нет? — А другие-то как? — засмеялся кто-то. — У всех всё то же самое. — Ага, а меня потом ещё заставили какие-то брошюры читать и заучивать чуть не наизусть, — дурашливо наябедничал тот. — Ох, невзлюбил меня Мирон наш Янович. С самого начала невзлюбил, ему сторож наплёл про меня всякого, вот он и вяжется ко мне. — Ладно, мученик, давай утолим твою печаль, нам Ваня подогнал правильное лекарство. Кстати, познакомься — вон он, Ваня, наш медик, мировой парень... Вполуха слушая шутливую беседу, Ваня мучительно поморщился, его накрыло какое-то странное чувство — будто то ли чихнуть хочешь, но не получается, то ли вот-вот что-то вспомнишь такое, очень нужное. Услышав своё имя, очнулся и поднял голову. Нахмурился, пристально вглядываясь в рослую фигуру вновь прибывшего. Тот как раз обернулся, поймал его взгляд, вопросительно поднял бровь. И Ваню будто ударило. — Слава? — неуверенно произнёс он. — Славка Машнов? Он всё ещё сомневался, боялся ошибиться, ведь внешне парень ничем не напоминал того Славика, которого Ваня когда-то знал, самого лучшего друга из детства. Да, Ваня помнил его очень смутно — Машновы уехали из Хабаровска ещё раньше семьи Светло, Ване тогда едва десять лет исполнилось. Но всё равно что-то было: облик, манера речи, жесты — всё это неуловимо воскрешало в памяти далёкие, полустёршиеся воспоминания. Только почему Карелин? Может, всё-таки не он? Тот всё это время стоял, застыв столбом, и жадно ощупывал взглядом его лицо — явно тоже пытаясь что-то вспомнить. Потом распахнул глаза, расплылся в широкой улыбке. — Ванька! Чёрт тебя дери, Светло, ты, что ли? — гаркнул так, что на него зашикали со всех сторон, призывая к тишине. А то, не ровён час, ещё сторож Петрович примчится, а у него разговор короткий: разгонит всех, ещё и директору нажалуется — из самых честных и правильных побуждений, естественно. Славка между тем, отмахнувшись от всех (но не забыв заграбастать стакан со своей порцией спирта, выпивая на ходу и возвращая тару Роме, который у них сейчас был «на разливе»), в два шага преодолел расстояние до Вани, протянул руку и крепко пожал. После плюхнулся рядом, по-простому обнял за плечи. Будто и не было этих тринадцати лет разлуки. — Ну так какими судьбами, Вань? — А ты? — улыбнулся тот. Славка вдруг помрачнел, качнул головой. — Да у меня тут... целая история, в общем. Ваня посмотрел на него более внимательно, подумал секунду, кивнул понимающе. — А пойдём-ка покурим, Слав? — предложил тихо. — У меня сигареты есть, «Космос»! Достал по случаю. Угощу, а ты мне всё расскажешь. Славка поколебался, посмотрел на расслабляющийся в беседке народ. — Спиртика у парней отольём себе немножко, намахнём, как взрослые, смотри, что у меня ещё есть, — Ваня красноречиво скосил глаза вниз, указывая на свой карман, откуда достал две шоколадные конфеты «Красный мак», на которые в честь окончания института просадил остатки последней стипендии. Славка хмыкнул. — Красиво живёшь, Вань. Ладно, идём, только спирта больше не надо, лучше просто покурим, раз ты угощаешь, — и первым поднялся на ноги. — Вы куда? — ребята встрепенулись, но Славка успокоил всех одним ёмким: «Сейчас придём!» — и это, как ни странно, подействовало, все тут же потеряли к ним интерес, возвращаясь к своим разговорам и гитаре. * * * — Рассказывай, — Ваня чиркнул спичкой о коробок, прикурил сам, сложил ладони домиком, протянул огонь Славке. — Кстати, почему тебя все Карелиным называют? — А, это, — отмахнулся тот. — Когда отец от нас ушёл, мама переписала меня и сестру на свою фамилию. — Ясно, — удивлённо и чуть растерянно отозвался Ваня. Пожалуй, именно в этот момент особенно остро ощутилась вся та пропасть, что образовалась между ним и Славкой за эти годы. Детская дружба — это хорошо, но не осталась ли она окончательно в детстве? Смогут они со Славкой заново подружиться? — Ну, а что стряслось-то у тебя? — Да там такое дело, короче, — тот задумчиво затянулся дымом. — Сосед у меня есть, пьянь и дебошир, а у него пацан растёт, ну, не его родной, пасынок. Тот его, как напьётся, колотит смертным боем, мальчишка вечно в синяках ходит. Я этому козлу говорил-говорил, а ему всё похер. Однажды я сорвался. Эта мразь опять к мальку прискреблась, мне ж за стенкой всё слышно. А малёк всегда так жалобно взвизгивает и просит: «Папочка, не надо, не надо!..» — слушать невыносимо, пиздец. Ну, я и не выдержал — пошёл к ним прямо домой и отделал мудака, сказал, ещё раз услышу, как мальчишку обижает, вообще убью. А эта гнида на меня потом заявление в милицию накатала! Ваня слушал рассказ внимательно, не перебивая, лишь изредка качал головой. — И что дальше? — поторопил, когда Славка надолго замолчал. — Что, — повторил тот, очнувшись. — Сидеть бы мне за причинение тяжких телесных, если бы не наш участковый. Я ему всё рассказал как было, соседи подтвердили, что да, заступился за малька, ну, участковый не последней тварью оказался, привёл меня в отделение, а там начальник такой, Мамаев его фамилия. Он этому суке такое устроил! Вызвал по повестке и предупредил, что если не заберёт заявление, он снимет с пацана побои и мужику статью по хулиганке припаяет лет на пять. Тот забрал — он же трус. Такие всегда трусы. Одно хорошо — мать пацанёнка своего горе-муженька выгнала, и Мамаев ему пригрозил у нашего дома даже близко не появляться. А меня сюда отправил от греха подальше: Фёдоров — его какой-то там дружок, жаловался как раз, что вожатых в лагере не хватает, а смена вот-вот начнётся. И вот я здесь, — закончил он рассказ. — М-да, — подытожил Ваня. — Ты, Славка, и не изменился совсем. Сколько тебе было, когда ты из Хабаровска уехал, одиннадцать? Так ведь ты и тогда всё время бродячих собак и котов от хулиганов спасал и в истории влипал, я же помню. — Мы влипали, — улыбнувшись, поправил тот. — Сам не лучше, за котиков порвать был готов. — Котики — это святое, — подтвердил Ваня. — А вот за девчонок мы почему-то не заступались. — Так они дуры тогда были, — резонно заметил Славка. — Сами дрались похлеще нас. — Это да. — Ваня затушил хабарик и кинул под крыльцо. — Ну что ж, ладно. Хорошо, что хорошо закончилось. Пойдём ко мне, посидим, вспомним детство? Они начали подниматься в изолятор, но в этот момент со стороны беседки послышался гомон и чей-то громкий резкий голос. — Чего они разорались? — Ваня повернулся на шум. — Кажется, засыпались ребята, — Славка скорбно вздохнул. — Узнаю этот до боли знакомый тон. Пойдём, посмотрим. Уже на подходе выяснилось, что он прав: у беседки расхаживал Мирон Янович собственной персоной и распекал подгулявших подопечных. Понурые ребята, втянув головы в плечи, застыли, как мыши под веником, молча слушая пламенную речь. — ...Вы хоть понимаете, что это пионерский лагерь? — выговаривал тот, возмущённо размахивая рукой. — Вы не имеете права так себя вести. Это же ЧП! Ваня со Славкой подошли к беседке. — И вовсе не ЧП, — буркнул Славка вроде бы под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали. Мирон Янович резко развернулся, уставился в упор жёстким взглядом. Он был ниже ростом (впрочем, по сравнению с высоченным Славкой почти все были ниже ростом), но сейчас казалось, будто он нависает над ним. — А, ты тоже здесь, — отреагировал Мирон Янович, вытянул шею и подозрительно принюхался. — А ну-ка дыхни! — Это ещё зачем? — невольно отшатнулся Славка. — Затем, что у вас здесь пьянка на территории детского учреждения. Славка моргнул от растерянности. Потом пошёл красными пятнами. — Нету тут сейчас детей, — пробурчал упрямо, поджимая губы и глядя в сторону. — И никаких пьянок нет, мы все совершеннолетние, сидим и отдыхаем в своё свободное, нерабочее, время. На этих словах Ваня порадовался, что они не стали брать с собой спирт, когда отходили на разговор. То, что успели выпить до этого — ерунда, пятьдесят разбавленных грамм на столько человек уже выветриться успели. Можно соврать, что просто бутылочку вина или портвейна на всех уговорили. А вот если бы Мирон Янович про те пятьдесят грамм узнал... Ваня содрогнулся. Тот между тем замер, ещё больше выпучив глаза, которые и так были слегка навыкате, похватал ртом воздух от такой наглости. — Карелин, — повысил он голос, — хватит пререкаться! Я вам слово, вы мне десять в ответ. А вы все, — он обвёл подопечных хмурым взглядом, — как вам не стыдно? Вы же комсомольцы, вы должны быть достойной сменой старших товарищей, а вы пьянку устроили. — Мирон Янович, мы больше не будем, — послышался хрипловатый голос Ромы — тот, умница, успел по-тихому припрятать куда-то их разливон и теперь сидел с виноватым видом. — Мы совсем немножко, всего одну бутылку вина на всех. — Мирон Янович, не злитесь, пожалуйста... — Мы чуть-чуть посидим и разойдёмся, честно, — наперебой начали увещевать девчонки. — Мирон, да оставь ты их, — за спиной у того внезапно нарисовался Евстигнеев, тронул осторожно за плечо, словно успокаивая. Надо же, а Ваня его сразу и не заметил. И ещё одна новость — тот, оказывается, на короткой ноге с начальством. Очень интересно. Мирон Янович еле заметно дёрнулся, устало махнул рукой, словно смиряясь. — Ещё полчаса сидите, а потом быстро по своим комнатам, — велел негромко. — Поздно уже. И чтобы завтра все были огурцами, ясно? С утра дети приедут, смена начнётся. У вас всё готово? Рома, я тебя спрашиваю. — Готово, Мирон Янович, — подтвердил тот по-прежнему пристыжённым тоном. — Юра? Света? — Да, — хором ответили те. Мирон Янович кивнул и развернулся, намереваясь уйти. — А тебя я даже спрашивать не буду, — бросил напоследок Славке. — Если что-то будет не так, лично ответишь. Красный от негодования, тот проводил его взглядом и обернулся к притихшей компании. — Нет, ну вы видели? — сказал удручённо. — Я же говорил, точно вяжется ко мне. Ваня хмыкнул и ткнул его локтем в бок, указывая подбородком в сторону изолятора. Ну и день сегодня выдался. Хороший, но странный. Или лагерь этот такой заколдованный, что Ваня сразу двух старых знакомых встретил. Но даже Евстигнеев почти не вызвал негативных чувств, разве что поначалу, а уж встрече со Славкой Ваня и вовсе был искренне рад.