Три весёлых смены

На костёр собирались с самого обеда. Вернее как собирались — больше наводили порядок в своих комнатах, складывали потихоньку вещи. Даже не верилось, что завтра уже домой, так быстро и незаметно пролетели три месяца. Столько событий в них уместилось, целая жизнь, а промелькнуло, как один день. Управившись со своими делами, Ваня пришёл в изолятор помогать Ванечке. Тот неутомимо шуршал по многочисленным ящикам, то пересчитывая остатки лекарств, то разбирая картотеку, то просто бесцельно бегал туда-сюда, бормоча под нос, боясь забыть что-нибудь важное. Подавляя смех, Ваня наблюдал за его кипишем, методично собирая в сумку всякую мелочёвку из Ванечкиных личных вещей, которые каким-то волшебным образом за лето расползлись по всему изолятору. Аккуратно открепил от стены портрет, подаренный Леной, мечтательно улыбнулся, вспоминая день, когда впервые увидел это чудо, свою глупую ревность, и как Ванечка окатил его водой, когда они ругались, и как стонал и выгибался под ним потом, ночью, когда уже мирились. — Да твою мать! — из палаты раздалась сдавленная ругань. Ваня неторопливо направился туда, заглянул в проём. В комнате царил полный кавардак. Все кровати стояли разобранные, на полу огромной горой высилась куча постельного белья, в воздухе летали перья. — Что стряслось? — спросил Ваня, смотря, как в солнечных лучах пляшут мириады пылинок. — Полотенца одного не хватает! Вот где оно? Мне кастелянше всё сдавать надо по описи. Что все скажут — медик в советском лагере полотенца ворует! Что за блядство... — Успокойся, вот оно, — Ваня со смешком протянул пропавшее полотенце. — Ты же сам мне его дал, чтобы протереть стол в приёмной. — А, точно, — Ванечка схватил полотенце, вытер им вспотевший лоб, опустился на ближайшую кровать. — Меня удар скоро хватит. Столько дел. Ваня подсел к нему, приобнял за плечи. — Ты чего сегодня такой шебутной, первый раз тебя таким вижу, — хмыкнул он. — Перестань суетиться, всё мы успеем. — Сомневаюсь, — буркнул тот, пристраивая голову ему на плечо, вздохнул тихо. — Курить охота. — Так идём покурим. Перекур подействовал, но как-то не так, а в обратную сторону — Ванечка забегал по изолятору в два раза активнее. С улицы вернулся Гриша. Прижал уши, глядя на бардак, на полусогнутых лапах обошёл разорённый изолятор, подозрительно обнюхивая каждый угол, потом освоился и принялся кружить у Ванечки под ногами, громко мяукая. Тот чуть не споткнулся о него, присел на корточки, подхватил на руки. — Гри-иша, ах ты, толстая морда, — заворковал привычно, вызывая у Вани улыбку — Гришку они баловали одинаково, и одинаково же над ним тряслись, как над любимым дитём. Ванечка вдруг задумался, уселся прямо на пол, рассеянно почёсывая разомлевшему коту рыжее пушистое пузо и глядя в никуда. — А где же ты теперь жить будешь, малыш? — пробормотал под нос. — С кем? Со мной или с Ваней? Ваня остолбенел, глянул с недоумением. — В смысле? — подал он голос, и Ванечка вздрогнул в удивлении, будто забыл о Ванином присутствии. — Что — в смысле? — спросил, чуть краснея. — А правда, Вань, что делать-то? Как мы Гришку делить будем? Не можем же мы его друг другу передавать, типа месяц у тебя, месяц у меня. Он кот, а не переходящее знамя. — Да зачем его передавать? — ещё больше изумился Ваня. Поколебался и предложил: — Давай, он с нами будет жить? Ванечка озадаченно нахмурился. — То есть как — с нами? Ваня потёр лоб, собираясь с духом. Он давно уже задумывался над этим, но всё никак не решался поговорить, обсудить один вопрос. Теперь, видимо, настало время. Он подошёл к Ванечке вплотную, опустился на корточки, тоже запустил руку в Гришину густую шерсть, сталкиваясь пальцами с Ванечкиными, переплетая их. — Слушай, — начал осторожно, — я тут подумал... Что, если нам вместе пожить? — Где пожить? — тупо переспросил тот, но тут же сообразил, глаза его округлились. Ваня кивнул, подтверждая его догадки. — Переезжай ко мне? Всё равно же я один, да и до метро от меня не очень далеко, и район хороший. Платить будем пополам! — добавил торопливо, зная Ванечкину болезненную тягу к независимости. Тот расслабился, чуть улыбнулся, кивнул в ответ. — От меня до метро так-то тоже недалеко, — бросил задумчиво и почесал подбородок. — А что я родителям-то скажу? — Скажешь, что съезжаешь и с другом квартиру будешь снимать, — продолжал излагать план Ваня. — Вроде как оттуда на работу ближе добираться, да и вообще взрослый уже, раз из института выпустился, не хочешь больше у них на шее сидеть. — Ты, я смотрю, всё в деталях продумал, — хмыкнул Ванечка, помедлил немного и спросил очень серьёзно: — А уживёмся? Ваня наклонился к нему, упёрся лбом в лоб, запустил пальцы в отросшие волосы, взъерошил на затылке. — Мы постараемся, да? — сказал тихо и вдруг хохотнул. — Нам всё равно деваться некуда, Гриша не простит, если мы ему одного из хозяев проебём, ему обоих подавай, заднице мохнатой. Ванечка лишь согласно кивнул без тени улыбки. Ну а что, если так оно и есть? * * * Открыв глаза, Мирон сразу вспомнил, что сегодня последний день, вечером костёр, а завтра дети разъедутся по домам. Обычно в сентябре он всегда брал отпуск, всё равно университет пустовал до октября, всех студентов с первого по пятый курс отправляли на полевые работы. Кому-то везло, и они целый месяц убирали в солнечной Астрахани арбузы, кому-то нет, и им приходилась месить грязь под хмурым Ленинградским дождиком, копая на близлежащих колхозных полях картошку. За свои студенческие годы Мирон поработал и там, и там. А сейчас уходил в отпуск, проводил несколько дней у родителей и ехал куда-нибудь в Крым или Сочи, обязательно дикарём. Отращивал усы и бороду, готовил себе на костре еду и жил в палатке на берегу моря. Как было бы хорошо позвать с собой Славку и Вань, но первого скоро не будет в его жизни, а у Вань работа. Вместо обещанного одного дня постельного режима Иван продержал его в кровати до последнего. Каждое утро и вечер он приходил его проверять и говорил: — Нет, сегодня вставать ещё нельзя, у тебя головные боли не полностью прошли, зрачки по-прежнему сильно расширены, да и спина побаливает. Мирон лежал, скрипя зубами, но когда тот заявил ему это накануне закрытия лагеря, взвился: — Иди ты, Ваня, со своими рекомендациями знаешь куда! У меня дел невпроворот, а ты пристал! — Вообще-то при сотрясении не меньше десяти дней нужно вылежать, — пожал тот плечами, — но раз ты такой нетерпеливый, завтра можешь встать. Только не сильно по лагерю носись, а то знаю я тебя. Получив хоть и сомнительное, но разрешение, Мирон уже в семь утра был на ногах. Работы и вправду накопилось выше крыши, да и пионеры юные, видимо, решили напоследок потрепать работникам лагеря нервы. Две девочки из Ромкиного отряда подрались из-за мальчишки, который отдыхал в Юркином. Сейчас у одной красовался приличный синяк на подбородке, а у другой вся шея была расцарапана. Славкины засранцы вчера в пять утра ушли без разрешения на рыбалку. Тот нашёл их на привычном месте, но за то, что не предупредили, они до обеда убирали площадь для линеек и центральную аллею. Зато рыбы наловили столько, что и приблудные коты обожрались до упаду, и Грише хватило под завязку. Ванька, забежав перед ужином, ржал, что Гриша весь день лежал на крыльце и двумя лапами держал свою миску, в которой рыбёшки становилось всё меньше и меньше. Никуда не отлучался и внимательно бдил: видимо, боялся, что еду кто-нибудь стащит. Или попросту не мог встать от переедания. Шестой отряд разрисовал цветными мелками все стены в коридоре своего корпуса. Женя сказала ему, что было очень красиво, но она всё равно заставила юных художников отмывать стены. А в четвёртом отряде в тихий час подрались подушками, весь корпус оказался засыпан перьями, да и подушки знатно похудели. Где в это время находились вожатая и воспитатель, предстояло выяснить. Ко всем этим привычным детским проделкам, ещё и Вани внесли свою лепту. Вечером после того, как они все героически спасли малышей из-под завала, Светло так усердно лечил своего ненаглядного, что чуть пожар не устроил. Хорошо, вовремя заметили и не дали огню разгореться. Правда, благодаря им, весь лагерь остался без света. Дети уже, конечно, спали, а у персонала имелись фонари, но без казусов не обошлось: кухарка на кухне в темноте перепутала грязную и чистую посуду, и ей пришлось всю перемывать утром; Петрович, проверявший целостность забора, провалился в яму, которую вырыли строители бетонной стены, и кое-как выбрался; Славка разбил его любимую кружку и порезался; ну и ещё пара-тройка случаев помельче. Мирона радовало только одно: главный виновник их бед, электрик, тоже получил по заслугам. Когда свет вырубило, тот выскочил из своей комнаты и в темноте врезался в косяк, на следующий день светил знатной шишкой на лбу. Да только так ему и надо. Ещё в конце мая Мирон предупреждал этого тунеядца, чтобы хорошо проверил и отремонтировал все нагревательные приборы, проводку и щитовые в лагере, но тому что об стенку горох. Два года Мирон его терпел, но всё, в следующем году будет нового искать, а то из-за этого пройдохи точно когда-нибудь беда случится. Так что в последний день у Мирона не было свободной минуты. Впрочем, не у него одного: все готовились и к закрытию, и к тому, чтобы законсервировать лагерь до будущего лета. Зимой на территории лагеря отапливался только административный корпус, для этого к нему сбоку была пристроена небольшая котельная. К Петровичу приезжал его брат, у которого жили две красивые, ухоженные собаки, лайки, вот они все вместе и охраняли территорию. Мужчины ловили рыбу в реке, охотились, за остальными продуктами ходили в деревню, иногда кто-нибудь один выбирался в Ленинград. У брата был старый «Москвич-412», на нём они и ездили. А Мирон знал, что под их присмотром всё будет отлично. После ужина ребята, вожатые и воспитатели начали подтягиваться на поляну за лагерем. Все сначала просто танцевали под принесённый Лёшей Храмовым магнитофон. Ровно в девять вечера, когда уже опустился сумрак, Мирон громко объявил: — Лагерный сезон тысяча девятьсот семьдесят девятого года считать закрытым! Зажечь костёр! Большая, сложенная островерхим домиком куча брёвен, заранее облитая пожарными какой-то горючей смесью, весело заполыхала, громко потрескивая. — Ура-а! — разнеслось над поляной десятками звонких голосов, и у Мирона уже неизвестно в который раз защемило сердце. Всё закончилось, и никогда больше не повторится самое замечательное, самое счастливое в его жизни лето. * * * Прощальный костёр был в самом разгаре. — ...И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди-и! И Лени-ин такой молодо-ой, и юный Октябрь впереди... — Ваня Светло с удовольствием слушал на удивление слаженный хор пионеров под аккомпанемент Пашиного аккордеона, и сам тоже пел, громко и не стесняясь. Он любил петь, только редко это делал, разве что дома, один или при маме с папой, и иногда в дворовых компаниях в юности. А сейчас вот что-то распелся. Может, потому, что знал, этот костёр — последний, завтра уже домой. Ванька периодически косился на него, но ничего не говорил, только тоже подпевал на некоторые песни и грустно улыбался, смотря на детей. Ваня знал, что тот в конце смены всегда хандрил пару дней из-за мелких, привязывался он к ним. Ничего, скоро его пацаны-боксёры с юга прикатят, вернётся Ванька в свою секцию, сразу воспрянет. Тем более что братья Макаровы железно обещали прийти к нему записываться, и, кажется, ещё Денис Лесной со второй смены. За такое короткое время Ваньке удалось всерьёз заинтересовать своим спортом целых троих ребят, это очень неплохо. Внимание отвлёк знакомый басок, Ваня глянул вбок. Слева расположился третий отряд. Дети вели себя смирно и с упоением пели, глядя на отсветы костра, а поодаль сидел Рома почти в обнимку с незнакомой стройной девушкой в хипповой блузочке и светло-голубых джинсах. Ваня прищурился, пытаясь понять, кого это Рома привёл на пионерский костёр. Местную девчонку какую-нибудь подцепил напоследок? Рома склонился к ней, сказал что-то, та легко улыбнулась, откидывая голову, и Ваня опешил, с трудом узнавая Викторию Карповну, приоткрыл рот, таращась на распущенные волосы и какие-то яркие висюльки, прицепленные к нескольким прядям. Он даже толкнул Ваньку в бок, указал подбородком на этих двоих. Ванька уставился сначала непонимающе, потом вытаращил глаза. — Вань, чего это они? — шепнул недоверчиво. — Это наша Карповна, что ли? — Похоже, она, — не менее удивлённо отозвался тот. — То есть, совсем непохожа. — Ни фига себе, жаба в принцессу превратилась. — Тихо ты, — цыкнул на него Ваня, еле подавляя смех. Кажется, они все сильно недооценивали Викторию Карповну. А Рома-то молодец, не растерялся. Сидит теперь вон, физиономией сияет, как ёлка на Новый год. — Оба-на, какие люди! — раздался вдруг рядом гнусавый голос. Ваня обернулся, обозревая двух молодых парней, видимо местных. Несмотря на слегка помятые рубашки и весьма затрапезного вида брюки, оба были трезвы и выглядели почти прилично, даже рожи чисто выбриты и волосы приглажены на пробор. — Иконников, а ты тут какими судьбами? — Ванька тоже оглянулся через плечо, спросил ровно, не выказывая никаких эмоций. — Да вот, мимо топали, глядим, костёрчик пионерский горит, а нам как раз прикурить неоткуда было, спички дома забыли, — ухмыльнулся тот и бесцеремонно плюхнулся на какое-то бревно почти рядом, зыркнул исподлобья. — Побазарить бы нам по-мужски. — В прошлый раз не набазарился? — Ванька слегка напрягся, Ваня сразу это почувствовал, слегка похлопал по плечу, успокаивая. — Всё никак не уймёшься, Петька? — Да ладно-ладно, чё ты, — тот ощерился, но без злости, скорее сконфуженно. — Мы ж шутим, городской. Подымить не угостишь? — Тут не курят, — холодно проинформировал Ваня, глядя с прищуром. — Здесь дети, если ты ещё не заметил. Не нравились ему эти гаврики. Он уже догадался, что это были те самые, которые над Гришенькой издевались и Ваньку избили. Потом, правда, раскаивались и извинялись, даже помогли однажды машину вытащить из грязи, но всё равно они вызывали у Вани стойкую неприязнь. В отличие, судя по всему, от Ваньки — у него было куда больше причин злиться на них, но он не злился, смотрел с добродушным любопытством, не более. Петька перевёл взгляд на Ваню, будто только заметил, хмыкнул снисходительно. Не впечатлившись, Ваня выдал в ответ не менее ехидную ухмылочку, уж этому его учить не надо было. Петька, видно, почувствовал — а может, и не хотел ругаться, прискребался чисто из спортивного интереса, потому что по-другому общаться не мог. Он фыркнул и примирительно вскинул лапы. — Дети — это святое, — согласился солидно. — Мы люди культурные, не совсем без понятий, чё. Да, Митяй? — Ага. Вдруг мы ваще не на сейчас просили, а на потом, — хрипло отозвался Митяй. — Вот вы, городские, всегда жлобы, как ни глянь. Ванька хмыкнул, сунул руку в карман, потом в другой, рассеянно шаря там. Сообразив, что он ищет, Ваня вытянул из внутреннего кармана наброшенной на плечи куртки их общие сигареты, кинул ему. Тот протянул Петьке с Митяем раскрытую пачку. — Угощайтесь, так и быть. Те отказываться не стали, вытянули каждый по паре сигарет, заправили за оба уха. — Ну вот, другой разговор, — прогундосил Митяй. — А то строили из себя не пойми кого. — Закройся, Митька, — внезапно шикнул на него Петька. — Ты-то теперь кто? Такой же городской! — А я чё? — тут же пошёл на попятную тот. — А сам-то нет, что ли? — «А сам-то нет, что ли», — передразнил тот клоунским голосом и довольно загыгыкал. Потом приосанился, косясь на прислушивающихся к их перепалке зрителей. В глазах мелькнули гордость и смущение. — Ну, говори уже, — подбодрил Ванька, явно догадавшись, что появление его бывших недругов на прощальном лагерном костре не просто так. Тот разулыбался широко, без подвоха. — Мы в город учиться поступили! — похвастался он давно заготовленной новостью, ради которой они, судя по всему, и припёрлись сюда. — Я в Ленинградский строительный техникум, а Митяй баллов не дотянул — на помощника машиниста устроился. — Да ладно? — Чё, не веришь? — оскорбился Петька. — Думаешь, тупее вас, что ли? Да у меня брат аж в Москве учится, если хочешь знать. И мы бы в столицу поступили, кабы захотели, просто далеко уезжать неохота, мамку одну оставлять, — не моргнув глазом выдав это сомнительное заявление, он осклабился. — А как же ваши исправительные работы в коровнике? — в тон ему напомнил Ваня. — Неужто отменили? — Да щас прям, — вздохнул Петька. Помялся и добавил, косясь на Ваньку: — От души, братан, что председателю рассказал, что мы помогли с машиной. Нам-то он бы ни за что не поверил, а так разрешил работать в коровнике в летние месяцы и в каникулы, пока весь срок не отмотаем. Спасибо, что не стал тогда заяву катать. — Да, не ожидали от тебя, — сипло засмеялся Митяй, достал на автомате сигарету из-за уха, наткнулся на Ванин красноречивый взгляд, помял в пальцах, скривился и отправил обратно. — Думали, ты козёл последний, а ты ничё так, хоть и пижон. Ваня чуть не рассмеялся, сведя наконец концы с концами. Ну и типчики! А что, вполне в их духе — прийти с благодарностями и чуть не затеять свару. Митяй ещё ничего, сразу видно, просто подпевала, а в Петьке явно угадывался лидер. Похоже, его только могила исправит. Ваня по-прежнему не испытывал к ним особой симпатии — не мог простить Гришеньку и избиение Ваньки, — но, по крайней мере, надеялся, что теперь эти гаврики начнут учиться и возьмутся за ум. — Ладно, пошли мы, — очень вовремя засобирались те, переглянувшись. — Бывайте, пацаны. Они ушли. Ванька проводил их взглядом, покачал головой. — Ну и ну, — присвистнул тихо, — в столицу они поступят, ага. — А я никогда в Москве не был, — поделился Ваня. — Ни разу. Встрепенувшись, Ванька хитро прищурился, легонько толкнул его плечом. — Так в чём проблема, давай сгоняем, — сказал так обыденно, будто за город на дачу приглашал. Ваня криво усмехнулся. — Ну да, конечно, сорвались и поехали. — А почему нет-то? — Вань, ну хватит чепуху молоть. Не трави душу. — Нет, серьёзно, — всё больше воодушевлялся тот, — до выхода на работу ещё неделя, на выходные смотаемся на денёк, как раз успеем! — Ага, почти сутки в поезде трястись ради нескольких часов по Красной площади погулять. — Да в жопу поезд, — горячо возразил Ванька и заговорщически подмигнул. — На самолёте полетим! Он тряхнул головой, и Ваня как-то сразу понял, что их будущая поездка в столицу — дело решённое. Ванька редко с ним по-настоящему спорил, но если ему что в голову взбредало — пиши пропало, а сейчас уж слишком завёлся от этой спонтанной задумки. Впрочем, у Вани не было возражений. Почему бы и нет, если можно? Денег, конечно, спустят прилично, но с другой стороны — а чего их копить, один раз живут. * * * Если честно, Славка устал от того беспокойства, которое поселилось внутри и особенно остро ощущалось в последние дни. Но по-прежнему не понимал, откуда оно взялось, вроде же всё хорошо было, однако червячок тревоги неумолимо грыз, и он понятия не имел, как это прекратить. Даже начал списывать на то, что волнуется за Мирона, у которого был постельный режим. А тот, пока лечился, был таким... В общих чертах, совсем не похожим на того человека, с которым Славка познакомился почти три месяца назад. Сейчас он был другой, свой, родной, как будто они лет десять вместе. Мирон постоянно дотрагивался до Славки, то гладил колено, то просто держал за руку, то ещё что-нибудь, как будто наглядеться не мог. И вроде бы радоваться надо, а у Славки внутри всё от страха сжималось и внутренний голос испуганно кричал, что уж больно похожи все эти ласки и взгляды на прощание, на желание запомнить, отложить в голове и доставать в самые трудные, самые тёмные времена своей жизни, чтобы снова черпнуть из них хоть немного, хоть самую малость того счастья, которое не вернуть. И эти мысли ему ох как не нравились, но и отвязаться от них он не мог. А потом понял, что боится остаться без Мирона, не представляет, если тот уйдёт от него. Куда он будет двигаться дальше, чем заниматься, что от него останется без этого человека? Каждый день он ждал, что тот скажет хоть что-нибудь, но Мирон упорно молчал. Пока у того был постельный режим, Славка бегал к нему по десять раз на дню, просто чтобы увидеть, перекинуться парой слов или чмокнуть в губы. Они не занимались сексом, Славка проконсультировался с Ванькой и выяснил, что при сотрясении лучше воздерживаться, поэтому приходил каждую ночь, просто ложился рядом, обнимал, и они спали. Иногда немного целовались, но практически сразу осознавали, что моментально начинают возбуждаться, поэтому Славка и поцелуи свёл к минимуму. — Как семейная пара с двадцатилетним стажем, — ворчал Мирон, но потом не выдерживал и ржал. А ещё он постоянно провоцировал Славку, и тот ходил последние дни с хронически привставшим членом. Не то чтобы это было полноценное возбуждение, но и до полного расслабона тоже было далеко. Вот так, за всеми этими мыслями и проблемами, Славка не заметил, как наступило закрытие лагеря. В последний день перед костром Мирон, перехватив его возле столовой, когда они с ребятами возвращались с обеда, вдруг попросил задержаться, а потом, тихо прошептав: — Пиздец, как я хочу тебя, — тут же свалил. Он ушёл не оглядываясь, по дороге окликая Евгению Олеговну, а Славка, немного отставший от отряда, только покачал головой. — Гондон, — прошипел сквозь сжатые зубы и, оглянувшись по сторонам, поправил джинсы. Он и сам не мог дождаться, когда закончится костёр и он, угомонив ребят, сможет отправиться к Мирону, но впереди было ещё полдня, поэтому Славка вздохнул и припустил догонять свой отряд. Чтобы мелкие опять ничего не натворили и никуда не вляпались, решено было, что готовиться к костру первый отряд будет вместе с восьмым, всё равно они почти всю смену провели совместно, а после спасения Петьки и его друзей Славка и его ребята стали личными кумирами малышей. Наташа рассказала сыну, как весь первый отряд искал их, как они перетряхнули весь лагерь, каждый закуток, и про Артёмку тоже они догадались. Поэтому готовили весёлые конкурсы и сценки все вместе, а Славка вдруг заметил, что неизвестно ещё, кому больше нравится такое соратничество — большим или маленьким, потому что и те, и другие получали настоящее удовольствие. На празднике концертная часть всем очень понравилась. Первый отряд, как самые старшие, конечно подготовил несколько довольно забавных и весёлых номеров, хотя и второй отряд не отставал, да и другие проявили себя. Потом они все вместе пели «Если с другом вышел в путь», «Что тебе снится, крейсер Аврора», «Орлёнок», «Северный олень» и много других песен. А когда младшие отряды отправились спать, начались танцы, и Славка на какое-то время забыл о волнениях и страхе. Он с удовольствием потанцевал с каждой девочкой из своего отряда, с Наташей и даже с поварихой Маргаритой Константиновной, которую попросил передать привет его «подружкам», когда та вернётся на комбинат. Маргарита громко смеялась и обещала, что непременно передаст и «девочки» будут очень довольны, что Славка о них не забыл. Потом они сидели с ребятами и вспоминали о том, что пережили за три недели, упомянули и Мишку Сидорова, и мини-футбол, и как пугать ходили, и «Зарницу», и, конечно, как физрука с медиком пришили. Инга и близнецы Макаровы напомнили Славке про первую смену, когда Вань мазали пастой, и как к конкурсу патриотической песни готовились. — А Сашка с Борькой хотели космонавтами быть, — хохотнула Инга. — Но, видно, рановато им ещё, — притворно вздохнул Кешка, — отлично у них получилось только в обморок падать и блевать. — Да ладно тебе, — засмущался Сашка, — я всё равно вырасту и стану космонавтом. — Правильно, Саш, — похлопал его по плечу Славка, — нельзя изменять своей мечте. Они договорились, что встретятся всем отрядом в сентябре, обменялись адресами и телефонами. У Славки за три месяца скопилось больше полусотни адресов и три десятка номеров телефонов. Он аккуратно записал всё в записную книжку и даже уже кое с кем из ребят, которые приезжали в первую и вторую смены, переписывался. В полночь костёр потушили, и Славка, угомонив подопечных, рванул наконец-то к Мирону. * * * Тот сидел на кровати, опустив голову. Он как будто не услышал, что Славка уже зашёл, и продолжал пялиться в пол. Предчувствие чего-то поганого опять резануло внутри, но Славка упорно отогнал его. — Мироша, — тихо позвал он. Тот резко поднял голову и, увидев его, попытался улыбнуться, но вышло как-то не совсем радостно, и Славка забеспокоился. Он быстро шагнул к нему и опустился на корточки. — Что случилось? У тебя что, опять голова болит? — Нет, — отмахнулся тот, — ничего не болит, просто в конце лета всегда немного грустно. Славка выдохнул и поднялся. Комната за последние месяцы стала ему почти родной. Можно было притвориться, что это их с Мироном дом и что так будет всегда. И хотя он по натуре был реалистом и предпочитал, как говорила мама, «лучше страшную, но правду, чем красивую, но ложь», в этот раз готов был обманываться и заводить разговор с Мироном об их будущем так и не собрался. Поэтому, обругав себя мнительным придурком, он потянул Мирона встать. И когда тот, абсолютно не сопротивляясь, поднялся, он погладил его по щеке, едва касаясь пальцами кожи, потом целомудренно поцеловал и принялся раздевать. Славка не торопился, впереди у них была вся ночь. Он несильно толкнул Мирона в грудь, и тот, практически уже голый, упал на кровать. Стянуть носки, брюки и бельё было секундным делом. Славка аккуратно сложил вещи на стул, зная, как щепетилен в этом вопросе Мирон, разделся сам и одним движением оказался на нём сверху. Они долго целовались, прямо как тогда, в квартире Мирона после первой смены. А когда губы заломило, Славка, потираясь о тело под собой, зашептал Мирону на ухо: — Ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты меня выеб. Без растяжки и чтоб смазки немного, чтобы я мог чувствовать тебя в себе. Мирон под ним то ли всхлипнул, то ли жалобно застонал, и у Славки мурашки по спине побежали от острого наслаждения. Он сглотнул, пытаясь успокоиться, и с трудом продолжил: — Хочу, чтобы головка каждый раз проходила по простате, и это сводило бы меня с ума. Очень хочу, чтобы ты так меня отжарил, чтоб вот до слёз и соплей, чтобы жопа завтра болела, я очень хо... — Мирон не дал ему договорить, рывком перевернул их. Славка всегда подозревал, что тот довольно сильный мужик, иначе деревянный щит в блиндажах ни за что не удержал бы, да ещё и так долго, но не ожидал, что его если и не как пушинку, то довольно легко опрокинут на спину. — Хочешь, значит, — выдавил Мирон сквозь зубы, и Славке даже показалось, что его глаза опасно блеснули. А может, это был обман зрения, отблеск от фонаря на улице, свет от которого пробивался между штор. — Всё для тебя. Он приглушённо рыкнул и прикусил Славке сосок, заставляя беспомощно охнуть и слегка прогнуться. А потом Славка перестал думать, и соображать нормально совсем не мог, потому что чужие губы, зубы и руки целовали, кусали, ласкали, гладили и сжимали, пуская по телу сотню острых иголок удовольствия. Тело горело от отметин, оставленных Мироном. А тот, немного смазав себя, вошёл в него сразу и до конца, не дав опомниться или перевести дух. И тут же задвигался быстро, размашисто, именно так, как Славка сам и просил. Он обхватил ногами его бёдра, дёрнул его за плечи, заставляя практически упасть на себя, оплёл всеми конечностями, прижимая к себе изо всех сил, как будто хотел вплестись под кожу, спаяться каждой клеточкой, чтобы их невозможно было разнять, разделить, чтобы никогда не расставаться. С каждым своим криком, каждым стоном он выплёскивал свою боль, свой страх, свои сомнения, старался донести их до Мирона, чтобы тот понял, осознал, что порознь им нельзя, порознь только пустота и забвение. А Мирон, найдя правильный угол, теперь входил ещё быстрее, двигаясь практически хаотично, иногда сбиваясь с ритма. На самом краю оргазма Славке показалось, что он слышит: — Люблю тебя, как же я тебя люблю... — и было непонятно, правда это прошептал Мирон или просто он сам хотел, чтобы тот сказал ему. Оргазм вывернул его наизнанку, заставил забыть на несколько секунд обо всём и отступил, оставляя задохнувшимся и опустошённым. Славка чувствовал, как Мирон бережно вытирает его, но открыть глаза у него не получилось, слишком насыщенным эмоционально и физически оказался день. Поэтому не сопротивляясь, он провалился в сон. * * * Мирон проснулся, когда Славки уже не было. За окном вовсю светило солнце и радостно щебетали птицы, а ему захотелось зарыться с головой под одеяло и не высовываться, сделать вид, что этот страшный день ещё не наступил, что впереди всё лето и что не пришло время прощаться. Он чувствовал себя старым, больным и немощным. Каждое движение давалось с трудом, а лицо болело от лживой, ненастоящей улыбки, которую приходилось навешивать на себя и делать вид, что всё отлично. В полдень он стоял на крыльце административного корпуса и смотрел, как дети, вожатые и воспитатели прощались друг с другом. Как близнецы Макаровы бегали то к Ваньке, с которым о чём-то договаривались, то возвращались к Славке и отряду, то снова искали Ваньку — и так по кругу. Мирон обратил внимание, что девочки первого отряда украдкой вытирают набежавшие слёзы, а мальчишки снисходительно успокаивают их, явно обещая, что они ещё встретятся, ведь в одном городе живут. Восьмой отряд, стоявший рядом, жался к своим старшим товарищам. Лица малышей были расстроенными, а у некоторых и заплаканными. Наташин Петька вообще обхватил тонкими ручонками Славкину ногу, и когда тому приходилось разворачиваться или делать шаг, он попросту волочил мелкого за собой. Наташа попыталась оторвать сына от Славки, но у неё не получилось, и она махнула рукой. Так тот и болтался на нём, пока Славка, чмокнув Наташу в макушку, не подхватил Петьку сам. Подбросил его в воздух, отчего мальчишка счастливо взвизгнул и мягко опустился в его руки. Славка проводил их до как раз подъехавшего автобуса и вернулся к своим ребятам. Те всё медлили и не расходились, а наоборот, сбились в плотный комок, прижались друг к другу плечами, окружив Славку. Девочки уже не стесняясь ревели, мальчишки хмурились, а Славка старался коснуться, погладить по голове каждого из них и что-то говорил им, говорил, говорил... На этот раз прощание затянулось. То кто-то из ребят выскакивал из автобуса и орал водителю: — Сейчас, подождите, я совсем забыл! — и со всех ног мчался к другому автобусу, чтобы кричать через окно и показывать жестами кому-то что-то крайне необходимое. То вожатые или воспитатели вспоминали вдруг что-то безумно важное и потом бегали между автобусов, выискивая того или другого ребёнка. Но наконец последний автобус исчез за поворотом дороги. Лагерь опустел, а оставшиеся медленно разбрелись по своим корпусам, чтобы в последний раз проверить, всё ли там в порядке, и закрыть до следующего года. Воспитатели уехали вместе с детьми. Вожатые должны были отбыть чуть позже, также, как физрук и врач, им ещё предстояло сдать на склад инвентарь, постельное бельё, матрасы, подушки и одеяла. У Мирона тоже всё было в принципе готово, но он обещал, что увезёт в город бухгалтера, телефонистку и кастеляншу — они будут последними, кто покинет лагерь. Он уже всё обсудил с Петровичем, и тот сообщил, что брат приедет ближе к вечеру, так что делать в «Новом рассвете» до следующего лета больше нечего. Мирон сел за стол в кабинете и вдруг представил, как Славка сейчас ходит по опустевшему корпусу, заглядывает в комнаты, проверяет шкафы и тумбочки, не забыли ли что, дотрагивается кончиками пальцев до спинок кроватей, вспоминая ребят, которые на них спали, грустно улыбается, закрывает распахнутые окна и двери, проворачивает ключ в замке и, тяжело вздохнув, уходит оттуда, где был так счастлив. Он это себе как наяву представил, а через пару минут дверь тихо скрипнула, и тот появился в дверном проёме с рюкзаком за плечами. Молча положил ключ от корпуса перед Мироном и замер, не глядя на него. Мирон не смог усидеть на месте, вскочил и, обойдя стол, оказался у Славки за спиной. — Спасибо за работу, из тебя получился отличный вожатый, — хрипло похвалил он, наверное, впервые за лето. — Пожалуйста, — ответил тот, пожав плечами. — Ты когда освободишься? Мирон громко сглотнул, собираясь с силами. Больше оттягивать было некуда. — Слав, ты поезжай, — начал он, кое-как выталкивая из себя слова, — мне ещё сотрудников дождаться надо, я ближе к вечеру только поеду. — Он осторожно дотронулся до Славкиной спины трясущейся ладонью и продолжил: — Не думаю, что нам следует продолжать отношения. Славка крупно вздрогнул, но головы так и не повернул. — Ты молод, красив, умён, тебе настоящая семья нужна. Чтобы жена смешливая, детки, которых бы ты вверх подбрасывал, на санках катал и на рыбалку возил. Со мной у тебя ничего этого не будет. Это сейчас, пока мы вместе всего ничего, новизна чувств зашкаливает, и ты думаешь, что я тебе нужен. А пройдёт год, два, пять — и ты устанешь от того, что придётся скрываться, обманывать маму и сестру, врать друзьям, каждый раз выбирать слова, когда кто-то будет заводить с тобой разговор о женитьбе, устанешь и возненавидишь меня за это... — у Мирона перехватило горло, и он на секунду замолчал. Славка наконец развернулся к нему, прищурился, глядя в лицо. — А ты, значит, опять за нас обоих всё решил, Мирон Янович? — выплюнул он. — Ты же умный, опытный, а кто я такой, чтобы спорить? Глупенький Слава-дурачок, которым ты отлично попользовался и выкинул за ненадобностью. У Мирона аж в глазах потемнело от той боли, которая звучала в каждом Славкином слове. — Слав... — прохрипел он, шагнув к нему, но тот резко отшатнулся, перебивая: — Не маленький, понимаю всё, — он зло усмехнулся, — навязываться, как и обещал, не буду. Прощайте, Мирон Янович, всего вам наилучшего. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а Мирон беспомощно упал на стул и долго глядел на дверь. Сердце заболело в груди, а на глаза навернулись слёзы. Он жмурился изо всех сил, чтобы не дать им пролиться, мысленно уговаривая себя, что сделал всё правильно, что Славка рано или поздно поймёт, что он прав, что самому ему нужно только подождать, перетерпеть — и всё успокоится, уляжется и станет как прежде. Знал, что лжёт себе, что такого, как Славка, никогда больше не встретит и не забудет, но сейчас это было уже не важно. Он не оставил себе пути для отступления, он собственными руками разрушил свою жизнь. * * * — Ванечка, давай быстрее! У нас самолёт через три часа, — в который раз напомнил Ваня, подавляя раздражение. Сколько можно копаться! Сам Ваня давно уже был готов, а Ванечка всё копошился, бесцельно бродя по квартире из угла в угол, как недавно в изоляторе. — Не торопи меня, — озабоченно пробормотал тот и снова зарылся в коробки с вещами, которые они перевезли как раз накануне. Разобрать их пока руки не дошли, этим им придётся заняться уже после возвращения. Ванечка выудил откуда-то из коробочных глубин тёплую кофту, свернул комком, пихнул в сумку. — И всё равно я себя как-то хреново чувствую, — пробормотал он, утрамбовывая поверх кофты олимпийку. — Куда ты столько шмотья набираешь? — Ваня, не выдержав, хмыкнул. — Мы всего на один день же едем. И почему — хреново? — Потому, — буркнул тот, засовывая паспорт в нагрудный карман. — Потому что Мирон твой — козёл! Киданул Славку, гадёныш поганый. Мне бы сейчас поддержать его, а я в Москву прусь развлекаться. — Ну чего ты, Ванечка, — Ваня сразу стушевался — по правде, ему тоже было немного не по себе от поступка друга. Когда он узнал, что тот натворил, то искренне опешил, не понимая — зачем? То есть, Мирон ему пытался, конечно, объяснить, приводил аргументы, только Ване они всё равно показались притянутыми за уши. Будто Мирон сдался заранее, даже не попытавшись попробовать, побороться. Почему он сразу решил, что у них со Славкой ничего не выйдет? Не мог ведь просто струсить — Ваня никогда в жизни за ним не наблюдал такого, значит, причина не в этом. Но в чём — тот не признавался, и вообще при разговоре был таким вялым и несчастным, что Ваня не решился его донимать. И спрашивать ничего не стал, отложив выяснение на другой раз. Ванечка, в отличие от него, проявлять понимание отнюдь не рвался — вот уже три дня он ходил взъерошенный и злой, крыл Мирона на чём свет стоит и изрядно этим достал. Конечно, Ваня своего друга не оправдывал, но сам-то он здесь при чём? А выслушивать бесконечный поток Ванечкиных словесных шедевров приходилось именно ему. Он надеялся, что в Москве тот отойдёт, отвлечётся на новые впечатления и перестанет нудить, но нервы сдали ещё задолго до Москвы, как всегда внезапно и не вовремя. То есть, прямо сейчас. В очередной раз прослушав витиеватую тираду на тему, кто такой Мирон, чей он сын и какой матери, Ваня психанул. Грохнул кулаком о стол так, что чуть сам не подпрыгнул, потряс в воздухе слегка отбитыми пальцами. — Хватит, — сказал тихо и угрюмо посмотрел исподлобья. — Если не хочешь нам испортить поездку, замолчи. Пожалуйста. Тот ответил ему не менее тяжёлым взглядом, наморщил лоб. Ваня качнул головой. — Я просто устал это слушать, Вань. Я понимаю, что ты переживаешь за Славяна, и сам знаю, что Мирон... м-м, не очень прав, но... — Не очень прав? — мрачно переспросил тот. — Ну, сильно неправ, какая разница! Что ты меня за язык ловишь. — Потому что большая разница, — пробурчал тот и сокрушённо вздохнул, потирая переносицу. — Извини, Ваня. Тебе надоело уже, я знаю, но... как подумаю об этом, у меня аж кипеть начинает. Не могу удержаться. Кто же знал, что Мирон Янович такой скотиной окажется. Заморочил Славке голову, поматросил и бросил. Падла. — Славян — взрослый мужик, что ты из него Бедную Лизу делаешь! То есть, они оба взрослые и разберутся сами, не надо лезть. — А я лезу, что ли? — искренне изумился Ванечка. — Я просто... — Мозги мне пилишь, какой Мирон нехороший, — со вздохом докончил Ваня. — Я не тебе, я так. Взбесил он меня, пиздец! Не могу я молчать, Вань, — признался тот. — Оно само. — А что ты тогда мне это говоришь? Ему и скажи. — И скажу! Как я раньше не догадался. Позвоню этому козлу и всё выскажу. Подумаешь, директор нашёлся, хуй начальственный. Сейчас... Ваня думал, что он шутит, но тот действительно подошёл к недавно проведённому в квартиру телефону, снял трубку, обернулся через плечо: — Какой номер? Посмеиваясь, Ваня продиктовал. Он всё ещё считал, что Ванечка блефует и у него не хватит смелости взаправду позвонить. Не совсем ведь он идиот? Оказалось, что совсем: продолжая ворчать под нос, тот нервно набрал на диске нужные цифры, приложил трубку к уху, сосредоточенно ожидая. — Алло, Мирон Янович? — заговорил наконец, и Ваня с ужасом осознал, что тот на самом деле дозвонился. И сейчас на эмоциях такого наговорит! Он может. Ваня содрогнулся, представляя. — Кто звонит? Это Иван Светло, — продолжал тем временем Ванечка, тёмные глазищи сверкали от гнева. — Славин лучший друг, если не забыли ещё такого... Ай! Ваня поспешно вырвал у него трубку из рук: — Я сам поговорю. Ванечка недовольно скривился, но затих, демонстративно отвернулся, скрестил руки на груди. Ваня тяжко вздохнул — м-да, трудно им будет вдвоём. Хорошо хоть, Гриша у них есть. Плохо — что именно сейчас тот у Ванечкиных родителей, пристроили его туда на пару дней, попросили приглядеть. Придётся им, видимо, как-то и без кота учиться конфликты сглаживать. Ваня снова уткнулся в трубку. Раз уж так получилось, то он поговорит с Мироном начистоту. * * * Мирону казалось, что он сходит с ума или существует в каком-то липком, тягучем сиропе, который не имеет ни конца ни края. Днём его всё время клонило в сон, и он вяло пытался заняться хоть какой-то работой, но не мог ни на чём сосредоточиться, забывал о том, что делал минуту назад, и замирал, когда в голову приходил Славкин образ. Несколько дней назад куратор вернул ему диссертацию на доработку, а он ушёл из университета, чуть не забыв её в своём кабинете на кафедре. Он и в университет бы не поехал, если бы ректор не позвонил и практически не умолял его явиться. Диссертация мало его волновала, как, собственно, и всё остальное. Он даже пытался пить, но становилось только хуже. Под действием алкоголя привычное умение держать себя в руках ослабевало, и он либо крушил всё, что попадалось ему под руку, либо, спрятавшись под одеяло, ожесточённо тёр глаза в попытках не заплакать, как сопливая девчонка. А ночью ему не давали покоя сны. В них Славка то весело улыбался ему, то пристально смотрел, и во взгляде чувствовались забота и внимание, а то вдруг прищуривался и зло выплёвывал в лицо: — Как же ты мне надоел, идиот, неудачник, ненавижу тебя! Мирон вскакивал, обливаясь холодным потом, курил в форточку, хотя никогда не увлекался куревом раньше, мерил квартиру шагами и скучал. Жутко, дико скучал по Славе Карелину. Когда он уехал из ГДР, то практически и не вспоминал Бруно, лишь изредка, когда желание секса становилось невыносимым, он слегка сожалел, что произошло именно так, а не иначе. Но в целом очень ровно и спокойно перенёс расставание с человеком, с которым был вместе не один год. Зато сейчас понял разницу между ничем не обязывающим, сравнительно спокойным проживанием с кем-то ради секса, как это было у них с Бруно, и отношениями. Настоящими, где секс был просто приятным дополнением, а главным оказались поцелуи по утрам, ленивые ласки без намёка на продолжение, переживания за свою половинку, какие-то общие милые истории, ощущение безграничного счастья и улыбка самого родного человека на земле. Но как теперь всё это вернуть, Мирон не знал. Он так остро ощущал нехватку тепла и уюта, которыми, даже не понимая этого, окружал его Славка. Отчаянно хотелось чувствовать свою квартиру домом, где тебя ждут и любят. Чтобы подарки по поводу и без, чтобы вместе снова работать в лагере, а на Новый год елка до потолка и под ней мандаринки, чтобы всегда помнить тепло любимых рук и каждый день, каждый вечер слышать самый важный и нужный голос. Но ничего больше не будет, ни улыбки, ни смеха, ни россыпи родинок на нескладном теле, и беда вся в том, что Мирон не в состоянии был забыть или вычеркнуть всё это из головы. Каждый миг, проведённый со Славкой, сохранится навсегда, и это так много для памяти, но безумно, катастрофически мало для самого Мирона. Пока он сдавал отчёты за лагерь, оформлял отпуск, несмотря на хаос, творящийся в душе, Мирон ещё держался, но теперь ему никуда было не надо, делать было нечего, и тоска накатывала такая, что он до скрежета стискивал зубы, иногда даже зло рычал, только бы не завыть в голос. Показываться в таком виде у родителей он не собирался, а долгожданная поездка к морю оказалась бессмысленной. Ехать на юг, чтобы и там мёрзнуть от одиночества и пялиться в пустоту — глупо. И он бездумно бродил по пустой квартире, не находя себе места. Прошедшую ночь он почти не спал и только под утро забылся беспокойным сном. Поэтому проснулся с тяжёлой головой и болью в висках. Кое-как доплёлся до ванной и уставился в зеркало. Впалые щёки, мутные, блеклые глаза, землистая кожа. Его собственное отражение с презрением смотрело на него из гладкой поверхности стекла. — Ну что, Мирон Янович, ты счастлив? — с насмешкой процедил он своему двойнику и тихо добавил: — Трус ты и скотина. Себе можно было уже не врать, опять испугался, как мерзкая душонка, смалодушничал. А вдруг Славка и вправду когда-нибудь уйдёт, бросит, забудет? Если даже сейчас, когда они были вместе так мало, его, Мирона, корёжило и выворачивало, но он, по крайней мере, пока ещё в состоянии был если уж и не жить легко и спокойно, то хотя бы потихоньку коптить небо, то потом, когда врастёт в Славку всей своей душой, всеми внутренностями, переплетётся каждым нервным окончанием, а тот в конце концов устанет, возненавидит, брезгливо оттолкнёт — вот тогда точно только удавиться останется, на другое просто сил не хватит. «Но ведь ты даже не попробовал, — пронеслось в голове, — сразу отступил и теперь никогда не узнаешь, что бы могло получиться, поступи ты иначе». Мирон резко ударил кулаком по зеркалу, раздался звон, осколки посыпались в раковину, на пол, на край ванны. Тяжело дыша, он равнодушно посмотрел на закровившие костяшки пальцев, на автомате замотал руку первым попавшимся полотенцем и вернулся в комнату. Зачем-то снял с полки том Булгакова и ласково погладил шершавую обложку, как будто хотел почувствовать прикосновение Славки, который когда-то брал эту книгу в руки. Звонок телефона разорвал тишину комнаты. Мирон вздрогнул всем телом и с неохотой снял трубку. Звонил, как ни странно, Ваня Светло, и он почему-то сразу понял, что тот в ярости. Потом в трубке что-то зашуршало, Светло на другом конце провода глухо возмутился, выматерился, и Мирон услышал голос уже Вани Евстигнеева: — Привет, друг. Как ты? — Здорово, — хрипло отозвался Мирон. — Я нормально, сам как? — Мы сегодня в Москву улетаем, Ванечка ни разу в столице не был, вот и решили перед новым учебным годом сгонять. — Молодец ты, Ванька, всё правильно сделал. Держись его, он у тебя хороший. — Блядь, — расстроенно выдохнул тот, — ты же знаешь, я в чужую жизнь не люблю лезть, но у меня сейчас стойкое ощущение, что ты там загибаешься, к хуям. На фоне послышалось неразборчивое бормотание Светло, Ванька шикнул на него, потом что-то заорал, прикрыв трубку рукой. — Не надо, Ваня, — устало прошептал Мирон, — никто, кроме меня, не виноват в этой ситуации, я сам всё разрушил, винить некого. — Чёрт! — взвился тот. — Так исправляй! Делай что-нибудь! — Нечего уже делать, — Мирон обречённо опустился на стул. — Не всё в жизни можно исправить. — Ты, конечно, прости меня, друг мой Мироша, но ты полный придурок, — разозлился Ванька. — Если бы я такую херню натворил, наизнанку бы вывернулся, Луну эту ебучую с неба достал, но добился бы своего, потому что без Ванечки мне никак. А ты сидишь дома, как сыч, и себя жалеешь. — Ты прав, — голос сорвался, и Мирону пришлось сглотнуть, — во всём прав, только не простит меня Славка, уж очень сильно я его обидел. — Не попробуешь — не узнаешь, — уверенно ответил тот. — Адрес у Ванечки есть, сейчас... — А вот хуй ему! — услышал Мирон в трубке отдалённый голос Светло. — Придумал ещё один способ побольнее Славку ударить? Не дам. — Ванечка, ну ты чего говнишься? — примирительно зашептал Ванька в сторону. — Им обоим хреново, мы должны помочь. — Ему помогать не буду, — упрямо отрезал Светло, — не заслужил. — Вань! Ваня! — крикнул в трубку Мирон, привлекая внимание, и когда тот ответил, добавил: — Не надо, Вань, он всю правду сказал, не заслужил я. — Не хари, — успокоил его тот шёпотом, — Ваня только с виду такой, он даст адрес, просто за друга волнуется. Мы сейчас в аэропорт уезжаем, я тебе оттуда позвоню и продиктую. Только ты уж больше не делай хуйни всякой. — Не буду, — пообещал Мирон. * * * Голос у Мирона звучал бесконечно устало, так призрачно, почти потусторонне, что Ваня выпал в осадок. Он машинально что-то говорил другу, а сам беспокоился всё больше. Ещё и Ванечка подливал масла в огонь, бесцеремонно слушая чужой разговор и всё время встревая со своими едкими комментариями. Наконец, просто исчерпал Ванино терпение. Услышав, как Мирону плохо, взял и брякнул почти в трубку: — Неужто воспаление совести? Ваня вспыхнул, зашипел на него: — Тише ты! — Ничего, не помрёт. От правды-то. Он же у нас весь правдивый такой, умеет благородство проявить в самый нужный момент... — Вань, отъебись, а! — рявкнул Ваня, практически доведённый до белого каления. Ванечка злобно засопел, полоснул обиженным взглядом, и он умерил тон. — Я тебя прошу, — он выделил последнее слово, — прекрати. Иди лучше вещи дособирай, опоздаем же в аэропорт. Тот угрюмо глянул. — Ага, — бросил напоследок, — что я в самом деле. Какая там у него совесть, нету её! — выкрикнул специально погромче, но больше пререкаться не стал, отошёл снова к груде вещей в углу. Ваня закатил глаза и вернулся к разговору — неловкому, с долгими паузами, такими, что пару раз казалось, что просто связь прервалась. В конце концов Ванечка снова возник рядом и недовольно поинтересовался: — Вы там долго ещё трепаться будете? У нас регистрация через час. — Иду! — Ваня торопливо попрощался с Мироном, и они, подхватив вещи, отправились в аэропорт. Как Ваня и предполагал, по дороге ему удалось убедить Ванечку назвать адрес. Тот хоть и фыркал, ворчал, но сдался, записал несколько слов на клочке бумажки. Ваня аккуратно спрятал её в карман, облегчённо выдохнул. — Я уже и не ожидал от тебя, честно, — признался он, забираясь в автобус. — Ну, что ты всё-таки скажешь. Спасибо, очень выручил. Мирону нужно... — Да вот и зря дал, по-моему, — перебил тот и поморщился. — Плевать мне, что там твоему лысому нужно, пусть бы сам побегал-поискал. — Зачем ты так на Мирона? Он же не со зла, он просто не хотел, чтобы... — Повторяю ещё раз — чихать мне на его мотивы. Нашёлся дитятко малое — то он не хотел, то опять захотел. Набарагозит хуйни, а другие расхлёбывай потом. Чего ты его защищаешь всё время? — Потому что он мой друг! — Ну, а вот Славка — мой друг, — отрубил тот. — И я только из-за него адрес сказал, так бы хрен раскололся. На Славяна смотреть было страшно, он аж почернел весь. Поэтому я и выдал адрес — им поговорить надо ещё раз. Но не дай бог, если Мирон задумал какую херню и напортит ещё больше, я... я не знаю, что я сделаю! — Не напортит, — неожиданно твёрдым тоном сказал Ваня. Почему-то вдруг пришла уверенность, что Мирон больше не собирается юлить, что он выпросил адрес, чтобы всё исправить, а не разрушить окончательно. А ещё Ване в голову пришла одна мысль. Незаметно они прибыли на место и едва вошли в здание, Ваня повернулся к Ванечке, вручил ему свои вещи: — Ты иди очередь занимай, я сейчас приду! — и, не дав ничего возразить, направился к телеграфу. Мирон по телефону всё же сомневался, мучился, Ваня хотел его ещё раз подбодрить, чтобы наверняка. Подумав секунду, он быстро продиктовал телеграфистке адрес и ещё пару слов, протянул мелочь в окошко, ссыпал горкой. — «Молния», пожалуйста, — добавил он и улыбнулся, отходя от окошка. Бросился к стойке регистрации, протиснулся к Ванечке через толпу. Тот смерил его обеспокоенным взглядом. — Куда тебя мотало напоследок? Ваня незаметно сжал его пальцы своими на секунду, тут же выпустил, успев в последний миг ощутить ответное пожатие. — Теперь всё будет отлично, — пообещал негромко. — Точно говорю. Ванечка застыл на секунду и вдруг весело улыбнулся. — Ну, раз ты говоришь, — протянул чуть гнусаво и засмеялся, уворачиваясь от шутливого тычка, потом посерьёзнел, кивнул. — Я верю. * * * Мирон метался по квартире, как неприкаянный, не зная, куда себя деть. Время растянулось до бесконечности. Даже погода на улице как будто чувствовала его настроение, ещё со вчерашнего дня зарядили холодные и противные моросящие дожди. Долгих три часа он не находил себе места, и когда в дверь неожиданно позвонили, рванул в прихожую, не разбирая дороги. Кого он ждал — сам не понимал, но широко распахнув дверь, увидел полную, приземистую женщину-почтальона. — Вам телеграмма «Молния»! — бойко отрапортовала та. Мирон уставился на неё, ничего не понимая. И кто послал ему срочную телеграмму, понятия не имел. Он быстро подмахнул бланк в руках у почтальона и, забрав сообщение, закрыл дверь. Немного неровные печатные буквы гласили: «Большая Зелёная улица дом 58 корпус 3», дальше шла небольшая приписка от Ваньки. Мирон схватил ключи от машины, вылетел в подъезд. Перескакивая через две ступеньки, чуть не сбил с ног старушку-соседку, извинился, на ходу натягивая ветровку, и вывалился во двор. Потом завёл машину и, закрыв глаза, глубоко выдохнул, стараясь успокоиться. Через несколько секунд снова достал смятый бланк телеграммы, внимательно запоминая адрес, тронулся и впервые за последние дни улыбнулся, вспоминая напутствие Вани: «Дерзай, друг!»