Три весёлых смены

Вечером после отбоя Рома вышел на веранду подышать воздухом и немного подумать. После того нелепого разговора с Ванькой в изоляторе он теперь этим только и занимался. Очень странно, но тот оказался прав: Рома сам не понимал, как мог не замечать раньше всех этих... знаков внимания со стороны Виктории Карповны. Сначала это показалось бредом сумасшедшего, но вернувшись в отряд, Рома начал специально наблюдать и был немало удивлён. Сложившаяся ситуация его напрягала. Он и прежде в обществе Виктории Карповны чувствовал себя неловко, а теперь совсем не знал, куда деваться, и буквально считал часы до окончания смены, чтобы уехать скорее домой. Отшить напрямую он не решался, не любил ругаться, особенно с женщинами, поэтому оставалось стиснуть зубы и потерпеть последние несколько дней. Вздохнув, он вынул из-за уха предусмотрительно прихваченную с собой сигарету, достал из кармана спички. Поколебался и сошёл с крыльца, обогнул корпус, встал у задней стенки, прикурил, задумчиво глядя на тлеющий огонёк. Почему так всё вышло? Не то чтобы Виктория Карповна была страшной или совсем грымзой, но у него она не вызывала никаких трепетных чувств, скорее опасение и, может, уважение — как к хорошему специалисту. Именно поэтому все её неформальные поползновения вызывали почти панику и желание оказаться от неё как можно дальше. Потому что так она не вписывалась в Ромино сложившееся представление: она его начальница и воспитатель в отряде, а он вожатый, у них нейтралитет и одно общее дело. А подумать о ней как о женщине ему и в голову не приходило, пока Ванька Светло ему глаза не открыл. Рома отмахнулся, но мысли в голове уже начали роиться, как по цепной реакции, и так просто от них было не избавиться: Рома с самого детства был большой любитель покопаться в себе, дотошно препарируя все чувства, эмоции, реакции. Если кто-то и умел относиться к жизни проще, то явно не он. — Опять куришь на ночь? — раздался за спиной знакомый голос, и он чуть не подавился дымом, сгорбился, не поворачиваясь и чувствуя, как потеют ладони. — Угу, — буркнул мрачно, не зная, что ещё сказать. — Дай сюда, — обойдя его спереди, Виктория Карповна бесцеремонно выдернула сигарету из его рта, затушила о землю, покачала головой. — Сколько раз просила не курить на территории лагеря, Ром. И дети могут увидеть, и вообще непедагогично. Да и вредно до ужаса. Ты такой молодой, бросал бы уже эту пагубную привычку, все лёгкие себе испортишь. Рома был так ошарашен её поступком, что всё это время стоял в ступоре. Сигарета была последняя, а день — тяжёлый и физически, и морально. Всё-таки «Зарница» — очень утомительное и трудоёмкое мероприятие, гораздо сложнее смотра военной песни или Дня Нептуна, и отнимало много сил. Поэтому он весь вечер мечтал, как уложит наконец-то детей и спокойно покурит, чтобы снять стресс. А эта мегера что наделала! И Рома не выдержал. — Вам какое дело до моих лёгких? — довольно грубо бросил он. — Я не ребёнок, а взрослый человек, и сам могу решать, что мне вредно, а что полезно, курить или не курить, куда ходить, что есть и когда ложиться спать! Отстаньте! Сказал — и тут же пожалел о своих словах. Лучше бы смолчал, недолго ведь оставалось. А теперь сорвался, наговорил лишнего. И женщину обидел, хоть она и сама напросилась, и себя подставил под удар: он был уверен, та не спустит ему дерзости и обязательно постарается испортить напоследок жизнь. Может, даже жалобу напишет. Он вскинул тяжёлый взгляд, готовясь к скандалу. Виктория Карповна отшатнулась, растерянно заморгала, даже в сумерках было заметно, как побелело красивое лицо. — Т-ты... как ты... — выдавила она. Сморщилась, губы некрасиво искривились — и вдруг разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Рома ошарашенно уставился на неё. Он был настолько шокирован, что буквально прирос к месту, только и мог что стоять и моргать, как дурак. — Эй? — беспомощно спросил наконец, не решаясь дотронуться до вздрагивающих плеч, казавшихся сейчас такими худыми, даже хрупкими. Рома смотрел на эту плачущую девушку и не узнавал в ней привычную Викторию Карповну, властную даму и порядочную стерву, весь её образ не просто нарушился — разбился вдребезги. Он сглотнул, виновато переступая с ноги на ногу. — Виктория Карповна, — позвал нерешительно, — простите, я не хотел. Виктория Карповна?.. — втянув голову в плечи — теперь ему стало по-настоящему стыдно, — он осторожно потеребил её за локоть, но та дёрнулась, стряхивая его руку. — Уй-ди, — всхлипнула судорожно. — Уби-райся, ты, хам... Я думала, что ты... а ты... ты! Заторможенно глазея на неё, Рома никак не мог собраться, сообразить, что нужно делать. — Виктория Карповна, ну чего вы, — забубнил, бестолково топчась на месте. — Виктория Карповна, перестаньте, пожалуйста. Ну Виктория Ка... — Ост-тавь меня в п-покое! — заикаясь, воскликнула та, плача навзрыд и уже не скрываясь. Кажется, у неё начиналась истерика. Рому осенило. Усилием воли взяв себя в руки, он вышел из ступора, шагнул в сторону. — Сейчас, — пробормотал, сомневаясь, что его кто-то слышит, — подождите минуту, — и опрометью кинулся в корпус. Пробежал по коридору, стараясь не зашуметь и никого не разбудить, схватил стеклянный стакан, стоящий на столике, плеснул туда воды из графина и понёсся обратно. Виктория Карповна стояла там же, где он её оставил, уже не столько рыдая, сколько всхлипывая в безуспешных попытках успокоиться. — Вот, выпейте, — Рома протянул ей стакан, поднёс к губам. На этот раз та не отпрянула, выпила воду мелкими глотками, отвернулась к стене. — Спасибо. — Вам лучше? Та длинно выдохнула, упорно избегая его взгляда, оттолкнула от себя стакан, повернулась и быстрыми шагами пошла в корпус. Рома остался стоять, раздираемый сомнениями. Он был потрясён, почти выбит из колеи произошедшей сценой, и понятия не имел, чем это всё для него обернётся. А ещё, впервые за всё время, ему почему-то стало очень жалко Викторию Карповну. Она всегда казалась такой несгибаемой, а сейчас, став свидетелем её слёз, он с изумлением осознал, что она обычная женщина. Даже девушка, наверное, ну сколько ей, лет двадцать пять? Она же ещё молодая — и тоже уязвимая, как простой человек. А он её так обидел. Все эти открытия обрушились в секунду, заставляя испытывать странные чувства. Образ сгорбленной плачущей фигурки стоял перед глазами, и Рома, поколебавшись, решил, что завтра обязательно извинится перед Викторией — после произошедшего почему-то язык не поворачивался называть её по имени-отчеству, даже мысленно. Потоптавшись ещё немного, он тяжело вздохнул и пошёл в свою комнату, намереваясь хоть немного поспать. * * * Заснуть удалось далеко не сразу, а утром Рома подскочил ни свет ни заря, что являлось для него совсем нетипичным. Он всегда был безнадёжной «совой», любил полуночничать и поздно вставать, и даже здесь, несмотря на почти три месяца ежедневных ранних подъёмов, не приучился к режиму и с утра старался урвать каждую лишнюю минутку сна. А тут как подбросило — Рома сел на постели, потирая кулаками воспалённые глаза, посмотрел на часы. До сигнала побудки оставался ещё целый час, но сна не было ни в одном глазу. Волнение по поводу вчерашнего снова подступило вплотную, Рома встал, мысленно пытаясь выстроить будущий диалог. Он не умел просить прощения, был смущён, по-прежнему боялся Викторию — не в смысле её саму, а того, что она опять начнёт плакать или что-то такое. Но о том, чтобы оставить всё как есть, даже речи не шло. Раз виноват, надо исправить. Да и перед Викторией стыдно. Мысли роились в голове, не давая не только спать, но и усидеть на месте. Рома встал, сделал зарядку, заправил постель, сходил к умывальнику, прибрал в комнате, посмотрел на часы — прошло пятнадцать минут — и понял, что больше не может ждать. Он вышел в коридор, на цыпочках подошёл к комнате Виктории и прислушался. За дверью раздавался лёгкий шум, скрипели половицы. Значит, тоже не спит. Вдохнув поглубже, Рома постучал и, услышав удивлённое: «Кто там?», решительно толкнул дверь, шагнул в комнату: — Виктория Карповна, я хотел... то есть, доброе утро! Я... — и замолчал, обозревая хозяйку комнаты. Сонная и слегка помятая — видимо, только встала, растрёпанные волосы, не убранные в привычный строгий пучок, спадали по плечам, лицо без косметики выглядело совсем молодым, будто девчонка-старшеклассница, а не опытный педагог со стажем. — Викт-тория... э-э... Карповна? — Рома сглотнул, потеряв дар речи, покраснел, не отводя глаз от бледно-розовой комбинации, в которую та была облачена. Тихо ахнув, Виктория зарделась, нервно сдёрнула с крючка на стене халат и поспешно замоталась в него, завязала пояс потуже. Рома покраснел ещё больше, внезапно осознавая, как в паху тяжелеет, в панике подался назад, прижался спиной к двери. На нём были только лёгкие шорты, они при случае ничего не скроют, не хватало ещё, чтобы Виктория подумала... Не станешь же ей объяснять, что он вовсе не хотел её оскорбить, что это просто физиология, нормальная утренняя реакция организма. Член напрягся, чуть приподнимаясь, пока незаметно. Рома в ужасе согнулся немного, прижал руки к животу. Закралось смутное сомнение, что утро тут ни при чём, эта реакция конкретно на Викторию — такой необычной и красивой она сейчас выглядела. — Извините, — выдавил он, пытаясь нащупать дверную ручку. — Я пойду. — Рома, что случилось? — Виктория, проследила за его взглядом, который был направлен отнюдь не на лицо, а чуть ниже шеи, где халат предательски разошёлся, снова залилась румянцем и поправила ворот. Рома был ей даже благодарен за это. Перевёл дыхание, пытаясь вспомнить, какого хрена он, собственно, припёрся сюда. — Рома? — снова окликнули его. — Что-то с детьми? — А? — очнулся он наконец, посмотрел осмысленно. — А, нет, всё нормально. Спят ещё. — Тогда что? Рома потупился, но решил, что раз грубил ей в лицо, то и извиняться надо так же, поэтому поднял взгляд, посмотрел прямо. — Виктория, я хотел... то есть, Виктория Карповна... — и опять умолк. Ну не шли у него дальше слова, хоть убей! — Рома, ты язык проглотил? — осведомилась та — она явно пришла в себя и снова завладела ситуацией. — Ты, мой милый, или говори, или иди, скоро подъём. В голосе читалось отчуждение и отголоски вчерашней обиды, но ещё Рома поклясться мог, что слышит там изрядную долю иронии, хоть и чуть горькой. Кажется, он за всё это время так и не удосужился узнать воспитательницу своего отряда по-настоящему, был слепым кротом, видел только образ, маску, под которой таилось немало открытий. Волнение отступило, Рома выпрямился, расправил плечи. — Виктория Карповна, извините меня, — сказал хрипло. — Я вчера наговорил вам там... ну... — Ну? — приподняла та бровь, ехидно и чуть надменно улыбнулась уголками губ, мгновенно превращаясь в привычную Викторию Карповну, и он поморщился. — Не надо, — брякнул вдруг, — пожалуйста. — Что? — та явно растерялась. — Не превращайтесь снова в... Ну, вы не такая, я же знаю... теперь знаю, то есть, — Рома наконец прихлопнул рот и мысленно дал себе подзатыльник. Как? Ну вот как это происходит, что он, всегда сдержанный, всегда думающий, прежде чем сказать, уже второй раз при Виктории срывается и мелет не пойми что. Заколдовала она его, что ли? Та между тем хлопала глазами, переваривая его заявление. Рома втянул голову в плечи, уже ожидая, что сейчас последует взрыв, как вчера, но та вдруг спокойно посмотрела. — Вот как? — спросила негромко. — Знаешь? Ты, видимо, большой специалист по женщинам. — Нет, — тот не стал юлить, медленно качнул головой, — не специалист. Но и вы, Виктория К-к... — Можно просто Виктория. — Да... спасибо, — поблагодарил Рома, чувствуя себя увереннее. Просто теперь, когда воспитатель третьего отряда, педагог Виктория Карповна предстала с другой стороны, превратилась в простую девушку со своими слабостями, своим скелетом в шкафу, дистанция как-то стёрлась. Виктория стала обычной, перестала казаться неприступной мымрой, ощущалась почти «своей» — ну, как все вожатые, или оба Вани, или поварихи в столовой. Поэтому всё напряжение исчезало прямо на глазах, Роме больше не было неловко в её присутствии. Он вздохнул, покосился исподлобья. — Хотел извиниться. Я вам вчера наговорил лишнего. — Да почему же, ты всю правду сказал, — равнодушно пожала плечами та, но губы дрогнули, уголки их скорбно опустились вниз, а в глазах промелькнуло затравленное выражение. Викторию явно до сих грызла обида, но показывать свою уязвимость она не собиралась. Рома даже восхитился такой выдержкой. Кремень, а не женщина. — Не всю, — возразил он. — В смысле, я не люблю, когда мне указывают, а вы же постоянно меня гоняли, а тут... — он замялся, — вы вдруг заплакали, как будто нормальный человек, а не такая стерва, как всегда. И я... — он осёкся, осознавая, что опять говорит что-то не то. Виктория смотрела на него распахнутыми глазами и, кажется, снова собиралась зареветь. — Убирайся, — тихо прошипела она. — Припёрся ко мне в комнату с утра пораньше, чтобы снова оскорблять? — Да нет же! — Рома готов был с досады надавать себе по морде. Он зажмурил глаза, массируя виски. — Виктория, извините. Я не то имел в виду... — Пошёл вон! — Не пойду, — отрезал тот. Страх и беспокойство полностью исчезли, осталось только горячее желание оправдаться, доказать, что он не такой кретин, каким себя выставил. Виктория от его заявления опешила. — Не пойдёшь? — переспросила растерянно. — Ни за что, — подтвердил Рома и вскинул подбородок, упрямо поджал губы. — Я хочу объясниться. Поэтому прошу, чтобы вы выслушали. — Я уже достаточно наслушалась, — повысила голос та. — Что с грубияна взять, другого и не ждала. Со вчерашнего дня слушаю. — Ничего, ещё послушаете! — слегка озверел Рома. — Прекратите меня перебивать. Я думал, что вы вчера были настоящая, а вы... Вы всё такая же! Стерва. — Ты что себе позволяешь, негодяй? — сдавленно прошептала Виктория, шмыгнула носом, но сдержалась. Сузила глаза, мстительно улыбнулась. — Я тоже много чего думала, Ромочка, — сказала незнакомым голосом. — Например, что ты хороший воспитанный парень, настоящий человек. А ты! Обыкновенное хамло! В последний раз говорю — выкатывайся из моей комнаты! — Чего вы меня всё время выгоняете! — взвился Рома, чувствуя себя как в каком-то фильме. Кровь бурлила, он порядком завёлся от перепалки. Пусть Виктория орёт, что хочет, он её больше не боится. А ещё — она очень красивая, когда вот так злится. В горле пересохло, и он сглотнул, неосознанно пялясь на пухлые губы напротив. Без привычной яркой помады они выглядели даже ещё лучше. — Вот ты как? — Виктория, кажется, тоже не на шутку разозлилась. — Ну, тогда я сама уйду. И позову на помощь — пусть тебя отсюда выкинут за шкирку! — Она шагнула ему навстречу, гневно сверкая глазами. — Пропусти меня. — Нет, — Рома сильнее вжался спиной в дверь. — Да что с тобой, ты совсем с ума сошёл?! Потеряв контроль, Виктория кинулась на него и замолотила кулаками по его плечам и груди — совсем не больно, мускулистый Рома даже не чувствовал этих ударов, не уклонялся от них, замерев в ступоре. Краем сознания он понимал, что наворотил такого, что вовек не расхлебать, вляпался по уши и выбраться из этого позора уже не сможет. Как же — комсомолец ворвался в комнату к женщине, устроил скандал, оскорблял, насильно удерживал... Наверное, из комсомола его скоро попрут. От ужаса сводило дыхание, и он решил, что пропадать так с музыкой. От Виктории вблизи пахло очень сладко, чем-то цветочным, одуряющим, как на летнем лугу. Он неосознанно втянул запах, перехватил тонкие запястья и вдруг подался вперёд, накрыл кривящиеся губы поцелуем. Виктория затрепыхалась в его хватке ещё сильнее, возмущённо замычала в рот, но Рома не отпускал, целовал, как сумасшедший, чувствуя небывалый адреналин. Поколотив его ещё немного, Виктория обмякла, обвила руками за шею, прижалась сама. Остановился Рома только когда воздух в лёгких окончательно закончился. Оторвался от горячих губ, задыхаясь, смотря мутным взглядом в чужие глаза, такие же затуманенные. — Извини, — прошептал едва слышно. — Я дурак. Виктория нахмурилась, чуть отодвигаясь, взгляд сразу похолодел. — Я тоже считаю это ошибкой, — тут же перешла она к обороне, — мы взрослые люди, так что не утруждайся... — Ты обманываешь, — Рома больше не дал сбить себя с толку, — но дело не в этом. И это, — он наклонился, снова легко коснулся её губ, — не ошибка, это лучшее, что со мной было. Виктория немного расслабилась, из взгляда ушла настороженность. — Тогда почему дурак? — шепотом спросила она. — Потому что не сделал этого раньше, — он потянулся к ней, но в этот момент в воздухе заверещал сигнал горна. Они заполошно отпрянули друг от друга, посмотрели с одинаковой паникой и недоумением — словно оба не могли поверить в то, что только что происходило. Виктория машинально запахнула чуть разъехавшиеся полы халата. — Боже... дети... — пробормотала и метнулась к зеркалу, схватилась за голову. — Я не готова! Что делать... — Виктория... — позвал Рома и исправился, — Вика? Она оглянулась, смотря с надеждой. Почему Рома не замечал прежде, какие у неё глаза огромные? И волосы... надо обязательно уговорить её, чтобы не делала больше этот уродский пучок, а носила распущенными. Рома улыбнулся уверенно. — Не торопись. Я сам подниму детей и отведу на зарядку, а потом на завтрак. — Правда? Тот кивнул. — Ты приходи сразу в столовую. — Х-хорошо. — Ну, я пошёл, — он повернулся, чтобы выйти, но сразу ощутил буквально кожей — что-то не так. Сообразил, шагнул обратно, обнял Вику за талию, чмокнул в щёку, поймал лёгкую улыбку и улыбнулся в ответ. Вот теперь всё правильно. Он покидал комнату со странными чувствами, слишком уж стремительно всё случилось, упало, как снег за шиворот. Для его медлительной натуры всего этого оказалось через край, необходимо было всё обстоятельно обдумать, но он ни о чём не жалел. Потому что одновременно с шоком в нём бурлила какая-то бесшабашная лёгкость, как в детстве, когда качаешься на качелях, подлетаешь к самому небу, и больше ничего на свете тебя не волнует, только полёт, замирание в груди и чистый восторг. * * * Незадолго до обеда Славку окликнула взволнованная Наташа. Они с пионерами как раз складывали в коробки весь инвентарь, что накопился за три месяца, и лишнее уносили на склад. До окончания смены осталось всего несколько дней. Ребята сами предложили помощь, чтобы после их отъезда Славке не пришлось это делать одному. — Слав, — дернула она его за локоть, — у меня Петька пропал. — Как это пропал? — не понял Славка. — А что вожатая говорит? — Они с ребятами тоже, как и мы, собрали игрушки, кубики разные, мячики в три небольшие коробки, — зачастила Наташа, — и она отправила Петьку, Женю Савельеву и Антошу Хорошилова их отнести на склад. — А потом нас собрал Андрей, — перебил её Славка, — для обсуждения плана закрытия смены. — Да, — согласилась Наташа. — Она ушла на планёрку, а когда вернулась, дети с воспитателем играли в «Море волнуется раз», а этих троих нигде не было. Она сразу побежала в административный корпус к кастелянше. Та сказала, что ребята были больше часа назад, всё сдали и ушли. — Директору сообщила? — Так нет же Мирона Яновича! — махнула рукой Наташа. — На поляну для костра отправился, там пожарные дрова заготавливают, решил проверить, как работа идёт — это вожатой бухгалтер сказал. — Не волнуйся, — попытался успокоить её Славка, — найдём мы твоего Петьку, и остальных найдём. — А если с ними что-нибудь случилось? — губы у Наташи затряслись, она явно из последних сил сдерживала слёзы. — Слава, я так боюсь. — Не думай о плохом, — как можно увереннее предложил он и крикнул: — Кешка! Беги в изолятор к Ивану Ивановичу, скажи, пусть срочно к административному корпусу идёт. — Ладно! — уже на ходу гаркнул тот. — Сашка! — позвал Славка второго брата. — Ты же помнишь, где у нас костёр всегда проходит? Найдёшь Мирона Яновича и всё ему расскажешь. Второй Макаров только головой кивнул и убежал. — Володька! — обратился Славка к Корюкину, который в это время вышел из комнаты. — Иван Игоревич на футбольном поле с третьим отрядом, дуй до него, пусть срочно двигает к администрации. — Ага, — выдал тот и припустил по дорожке. — Валерка, возьми ребят — и прочешите каждый уголок лагеря. — Славка на секунду задумался. — Наташ, иди с ними, может, они где-то на территории играют, а мы с ума сходим. — Мы с Ингой в восьмой отряд сходим, — предложила Катя, — вдруг малыши что-то знают. — Отлично, девочки, — согласился тот. Валерка, Лёшка, Лена и ещё человек шесть ребят из отряда, разделившись на две группы, отправились на поиски, прихватив с собой совсем отчаявшуюся Наташу. Когда Славка появился возле административного корпуса, оба Вани были уже там, а из-за угла выворачивал нахмуренный Мирон. С полчаса они обыскивали территорию поблизости, но никого не нашли, даже следов не обнаружили. Петрович клятвенно божился, что мимо него никто не проходил, а он никуда не отлучался, и что забор в полном порядке, ни одна досочка не шевелится. Ребята из Славкиного отряда тоже вернулись, сообщив, что никого не нашли. Наташа тихонько плакала в сторонке, и её обнимала Лена, тихо шепча ей что-то. — Слава! — на центральную аллею вылетели Катя и Инга, практически волоча за собой мелкого взъерошенного мальчишку. — Он знает, куда они ушли, но молчит, как партизан! Пацан насупился, низко наклонил голову и, ерзая по песку одной ногой в грязном сандалете, буркнул: — Я слово дал, его нельзя нарушать. — Артёмка, ты прав, обещания нельзя нарушать, — присел перед ним на корточки Мирон, — но иногда обстоятельства вынуждают нас это делать, так как от твоего рассказа, возможно, сейчас зависят жизни твоих друзей. Артёмка долго сомневался, но потом, вздохнув, всё же ответил: — Они ушли немецкие блиндажи смотреть. — Ох ты, господи боже мой! — всплеснула руками Наташа. — Я же сама ему рассказала, что под Смолино есть оставшиеся от немцев блиндажи! — Спасибо, Артём, — Мирон пожал ему руку, как взрослому, и тот, покраснев, кивнул. — Мы найдём их, — пообещал Славка. — Я с вами пойду, — предложил Мирон. — И мы, — тут же подхватили ребята из Славкиного отряда. — Нет, — категорично отказал тот. — Мирон Янович, на вашем попечении весь лагерь. Ребята, вы идёте на обед и спать. Наташа, ты с ними, а мы с Иваном Ивановичем и Иваном Игоревичем найдём пропавших. — Хорошо, — откликнулся один Мирон — остальные же возмущённо пыхтели, не желая оставаться. * * * — Вань, — спросил Славка, когда они практически бежали до Смолино, — вы же там штаб устраивали, как думаешь, прочные эти немецкие сооружения? — Кроме последнего блиндажа, все остальные в хорошем состоянии, — ответил тот. — Деревенские постарались, да и мы перед «Зарницей» подлатали кое-что. А вот последний совсем ветхий, его даже местные мальчишки стороной обходят, в него во время войны фугас попал, и он наполовину обвалился, так что его ремонтировать не стали. Да и не пройти там: дверь почти закрыла проход, щель совсем неширокая, а на двери ещё от наката верхние брёвна лежат, поэтому она не открывается. Там невозможно пролезть, я проверял. — Вань, это тебе не пройти, — покачал головой Светло, — ты и в нормальных проёмах косяки цепляешь, а ребята-то мелкие семилетки, Петька и того меньше. Они ж в каждую щёлку проберутся. — Да-а, — согласился тот. — Ты прав, эти точно просочатся. — Тогда прибавили ходу, — подтолкнул их Славка, — а то, зная Петьку, могу сказать, что именно в этот злосчастный блиндаж его и попрёт. До места оставалось всего метров триста, когда раздался гул и треск дерева. — Чёрт, обвалился! — выкрикнул Ваня Евстигнеев. Ванька Светло аж с лица спал, а Славка рванул так, как никогда ещё не бегал. — Петька-а! — заорал он благим матом, падая на коленки возле того места, которое когда-то было блиндажом. — Петька-а! Он даже представлять не хотел, что будет с Наташей, если Петька пострадал или, не дай бог... А двое других детей! Славка их совсем мало знал, но разве это имело значение? Что будет с их родителями? Он взял себя в руки и, поднимаясь, заявил: — Разбирать будем — и быстро! — Нам одним не справиться! — обречённо взвыл Ванька. — Тут столько брёвен — физически все не вытащим. — Надо в деревню, — быстро предложил второй Ваня, — мужики местные помогут, и трактор или бульдозер у председателя попросим. — Тихо! — гаркнул вдруг Славка. — Слышите? Парни прислушались. И вправду, откуда-то с другой стороны доносился не то писк, не то плач. И вдруг отчётливо прозвучало: — Слава-а, — а за ним ещё раз, — Слава-а. Это точно был Петька, хотя голос звучал глухо, Славка его сразу узнал. — Петька, вы как? Все живы? — голос дрогнул. — Ответь, Петька! — Да-а, — услышал он, — только Тошке ногу придавило, и Жека плачет, ей страшно. — Держитесь, мы скоро вытащим вас! — крикнул Светло. — Петя, подумай хорошо и ответь нам, — попросил Евстигнеев, — вы от входа в какой стороне? Где вас искать? Тот долго молчал, видимо соображая, где именно они находятся. — Мы от входа налево! — крикнул он. — У дальней стены есть лавка, мы под ней. Когда потолок начал рушиться, мы не знали, куда ещё спрятаться, а вход сразу завалило! — Достаньте нас, пожалуйста, — тонкий девчоночий голос прозвучал так жалостливо, что у Славки сердце зашлось, — у Антоши нога очень болит, а у Пети на голове шишка и кровь, его чем-то сверху ударило. А ещё тут темно и страшно. — Потерпите немного! — снова закричал Славка. — Мы вас обязательно вытащим, только потерпите! Евстигнеев вдруг зарычал и рванул к другим блиндажам. Через несколько минут он появился с толстой доской метров шесть в длину. — Фугас в войну вон в тот противоположный край угодил. Видите, там ни крыши, ни наката нет, всё обвалилось, зато стена есть, — сообщил он. — Если спустимся по ней в блиндаж и начнём разбирать оттуда, а не со стороны входа, сможем управиться быстрее. Они быстро обошли развалины. Обрушенный накат и потолок давно сгнили и обратились в труху, поэтому эта часть блиндажа была видна изнутри полностью, но дети-то находились у противоположной стены, а ту часть блиндажа из-за брёвен, досок и всякой деревянной ерунды совсем не было видно. Евстигнеев опустил доску, нижний край её упёрся в земляной пол, а верхний он наклонил на стену строения. Ни Славка, ни Ванька ничего не успели сказать, а он уже шустро сбежал по импровизированному мосту вниз. — Парни, — окликнул он их, — тут понадобится что-то посерьёзнее. Наверное, без техники не обойтись. — Сейчас в колхоз сгоняю, — сразу предложил Ванька. — Нет, машиной вытащим, — откликнулся непонятно откуда появившийся Мирон. — Пожарные её подгоняют, благо недалеко в лесу эти землянки стоят, а то бы не подъехать было. Только сейчас все услышали натужно работающий звук двигателя, до этого они даже внимания не обратили. Славка посмотрел на Мирона хмуро, и тот развёл руками: — Ну не могу я спокойно в лагере оставаться, когда тут такое творится. — Ты же не знал, что блиндаж обвалился? — спросил Славка. — Конечно, нет, — кивнул тот, — я только здесь увидел. Но не забывай, что место для штаба мы с Ваней вместе выбирали, постройки эти ремонтировали тоже вместе, и конечно я был в курсе, что один блиндаж ветхий. Просто подумал, что пацанов всегда тянет туда, где больше опасности, ну, по крайней мере, со мной так в детстве всегда было, вот и понял, что, как пить дать, обязательно в этот заберутся. Машина наконец подъехала настолько близко, насколько было возможно. Пожарные вытащили длинные толстые верёвки с мощными металлическими крюками на концах. Мирон сразу спустился к Ване, хотя Славка предпочёл бы, чтобы он где-нибудь в сторонке постоял, как примерный доцент. Но Мирон не был нормальным доцентом, а уж тем более примерным, он полез туда, где тяжелее всего. Другой конец верёвок пожарные привязали к машине, один из них сел за руль, второй, немного отойдя от него, начал подавать сигналы. Ванька Светло и Славка встали на краю стены, а Мирон и другой Ваня принялись цеплять брёвна внизу. — Вира! — крикнул Мирон, и Славка тут же передал, махая рукой: — Поднимай! — Давай понемногу, — скомандовал высокий пожарный, которого звали Денис, и, когда машина тронулась, продолжил, — не торопись, легче, легче, ст-ой! Первое бревно подняли. Ухватив его баграми, Славка с Ванькой начали подтягивать тяжёлый ствол на себя, а Денис крикнул водителю: — Давай, отъезжай! Да не рви ты, медленнее! Куда, блядь, спешишь-то! Отъехав на пару метров, машина остановилась. Денис снова махнул рукой: — Нормально, сейчас отцепят — и за следующим двигай. Каждое большое бревно поднимали осторожно. Славка и Ванька с помощью багров не давали поднимающимся столбам, которые тянула машина, задевать ветхую стену блиндажа. Была опасность, что и та начнёт рушиться, если такие толстые брёвна будут периодически о неё ударяться, а без этого никак, ведь машина — не подъёмный кран, у неё нет стрелы, она не поднимает вверх, она тащит на себя. Вот и старались держать брёвна на расстоянии, пока вытягивали из блиндажа, а потом, ловко уворачиваясь, разбегались в разные стороны, когда те переваливались за стену. То Мирон, то Ваня периодически орали на них снизу: — Славка! — Ванечка! — Не геройствуйте, шибанёт такой дурой, мало не покажется! Но эти только огрызались: — Давайте мы без нянек обойдёмся, времени нет, а вы только болтаете! Те ненадолго замолкали, но через какое-то время начинали снова. Переглядываясь, Славка и Ванька старались не обращать на них внимания. Заботятся, понятно и приятно, но сейчас не до этого, день неуклонно двигался к вечеру, а они и половины не разобрали. Немцы народ дотошный, практичный и обязательный, поэтому блиндаж был построен по всем правилам. Выкапывали глубокую яму метра два высотой, квадратом, по углам ставили деревянные опоры для стен и крыши. Потом выкладывали сами стены из брёвен, на них, чуть выше уровня поверхности, клали толстые доски, а на них в два ряда накат из брёвен. Сверху такое строение засыпали землёй, листьями или ветками елей. Крыша имела покат в противоположную от входа сторону и практически сливалась с местным ландшафтом. Артиллерийские снаряды их не брали, даже «Катюшам» они были не по зубам, только авиационные бомбы или фугасы могли пробить накат, но попасть в замаскированный блиндаж сверху можно было либо случайно, либо имея точные координаты. И даже спустя столько лет после войны, брёвна всё равно оставались довольно прочными, это нижние доски со временем сгнили, поэтому накат и обвалился. Верхний ряд наката убрали часам к четырём, с нижним стало тяжелее, ведь где-то под этой горой дерева детишки: если неудачно вытянуть бревно, а остальное кое-как пока державшееся строение совсем завалится, тогда что? Поэтому разбирали медленно, хотя внутри у каждого всё подрагивало от нетерпения. Славка увидел, как Евстигнееву шероховатым торцом довольно сильно содрало кожу от запястья до локтя: когда они поднимали очередную дуру, машина вдруг дёрнулась и заглохла, а бревно опасно закрутилось, Мирон быстро нагнулся, но Ваня стоял зажатый между двумя такими же брёвнами, деваться ему было некуда, он только успел прикрыть лицо согнутой в локте рукой. Славка быстро сориентировался и ухватил строптивое полено багром, отводя от Мирона и Вани подальше, а Ванька Светло, помогая ему, заорал на весь лес, матерясь во все лопатки. — Ты какого хуя творишь? — рявкнул он водителю пожарной машины. — Ебнулся совсем, что ли, там ведь внизу живые люди, а не только чурки деревянные! Думать же надо черепушкой-то! — Мужики, — вместо водителя ответил Денис, — простите, движок малость перегрелся, сейчас водички дольём и дальше поедем. Тот схватил свою сумку с медикаментами и спустился по доске. — Как ты обратно выберешься, дебилкин? — нахмурился Ваня. — Подумаешь, царапины, первый раз, что ли. — Не хари, выберусь, — буркнул тот, — руку давай, болезный. Славка опустился на край, свешивая ноги. — Петька-а! — позвал он. — Вы как? — Нормально! — отозвался тот, но по голосу было понятно, что ребята устали и полученные травмы явно их беспокоили. — Только Тошина нога очень сильно болит! — Потерпите, — попросил Мирон. — Скоро доберёмся до вас. — Твою мать, — снова выругался Светло себе под нос, — нужно поспешить. Нога мальчика чем-то зажата, а значит сосуды сдавлены. Ногу нельзя надолго оставлять в таком положении, из-за плохой циркуляции крови происходит закупорка, а потом гангрена, и тогда только ампутация. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! — взвился Мирон. — Славка, узнай, скоро там пожарные со своей колымагой разберутся! Но Денис отозвался сам: — Готово, поехали! Светло перекинул сумку через плечо. — Слав, опусти мне багор, — попросил он. Славка присел на корточки перед доской и подал один конец багра ему. Тот ухватился за крюк и ловко взобрался по доске обратно, пока Славка отходил от края всё дальше, таща его вверх. Они сразу же продолжили. Сейчас брёвна решено было не вытаскивать, не тратить время, а складировать там же, только у противоположной стены, чтобы не мешали. Дело пошло быстрее. Наконец стали видны доски потолка. Где-то они были сломаны и развалились, где-то составляли небольшие фрагменты из нескольких штук, сбитые металлическими скобами. — Вань, — Славка услышал, как Мирон зовёт Евстигнеева, — вон, видишь кусок потолка? В этой связке все доски целы, только она сломана, цепляй за неё, она короче других, а я сбоку, попробуем поднять, вдруг там дети. Так они и сделали. — Денис, — окликнул Славка пожарного, — пусть осторожно трогает, только очень, очень медленно. Тот кивнул и принялся отдавать команды водителю. Щит из досок медленно поднялся, но крюк, который зацепил Ваня, сорвался: гнилая доска не выдержала, и щит снова опасно накренился, собираясь вот-вот рухнуть обратно. — Сто-ой! — заорал Славка. — Замри! Водитель, услышав его, сразу нажал на тормоза. Сорвавшийся крюк не за что было уцепить, доски с этого края прямо в руках превращались в труху, а оставшийся крюк вряд ли удержал бы всю конструкцию, и Мирон, недолго думая, поднырнул под щит, не давая ему упасть. Он держал его своей спиной, и Славка увидел, как покраснели от напряжения лицо и шея Мирона. — Блядь, чего творишь? — гаркнул он ему, испугавшись, и сразу добавил: — Денис, пусть водила пока постоит. Доски не зацепить, они гнилые, ломаются, зато директор наш геройствует. Евстигнеев метнулся было к Мирону на подмогу, но тут раздалось радостное: — Вы нас нашли! Мы тут! — Вань, выноси их по одному, — приказал Мирон. — Они столько часов просидели, ноги, наверное, у бедных затекли вконец. Ваня, уже не слушая его, быстро схватил девочку и, вытащив, отнёс на брёвна около противоположной стены. Светло снова спустился к ним, а Евстигнеев доставал в этот момент грязного, замызганного, но улыбающегося Петьку. — Ох и всыплет тебе мать, — пообещал довольно. Тот громко шмыгнул носом, сразу становясь грустным. — Ага, всыплет, как пить дать. Антона вытащить так просто не удалось: под щитом лежало бревно, которое прочно прижало худую мальчишескую щиколотку к полу. Но Мирон и тут сориентировался мгновенно. — Ванька, цепляй крюк за торец бревна, — он указал на тот, который сорвался с доски. — Славка, командуй, пусть «вира» помалу. Бревно слегка приподнялось, Ваня тут же вытянул зажатую ногу и рванул туда, где Ванька Светло уже проверил первых двух ребят и занялся больше всех пострадавшим Антоном. Но в этот момент раздался треск, доска в щите не выдержала и сломалась, а крюк сорвался. Не удержав эту деревянную конструкцию, на которую ещё и пара брёвен сверху давила, Мирон упал на колени, а потом его и вовсе накрыло полностью. Благо щит упал одним концом на до сих пор приподнятое бревно: так, по крайней мере, не вся тяжесть свалилась на Мирона, а только одна сторона, иначе его бы точно убило. — Бля-ядь! — заорал Славка, как полоумный, забыв, что в паре метров сидят дети. — Миро-он! — он даже не помнил, как сбежал по шаткой доске вниз, где Ваня уже пытался поднять щит. — Денис! — заорал снова, когда трясущейся рукой зацепил злополучный крюк. — Мед-лен-но, давай! Щит дёрнулся, и они с Ваней, помогая, начали поднимать его. Мирон лежал ничком и не шевелился. — Мироша, — тихо позвал Славка, боясь до него дотронуться, — Мирош, ответь мне. Тот зашевелился и застонал: — Ох, блин, моя голова. Вдвоём с Ваней они вытащили его из-под завала и наконец отдали Денису указание опускать щит. Больше не имело смысла что-то трогать, спасательные работы были закончены. Пожарные быстро отвязали верёвки с крюками и прицепили вместо них специальную люльку, больше похожую на корыто, в подобном Славкина мама стирала бельё. Ванька поставил Антону укол и, пока вытаскивали Мирона, массировал мальчику ногу, разгоняя кровь. Сама нога отекла, распухла и была неестественного красноватого цвета, но Ванька заверил, что отёк и краснота сойдут за пару дней, а закупорки, к счастью, не произошло. Он осторожно усадил малышей в люльку, и через несколько минут те уже были наверху. И тут упёрся Мирон, которого Славка попытался тоже отправить в подъёмник. — Совсем, что ли? — зашипел он на него. — Ты меня со школьниками перепутал? Не сяду туда. Я и сам могу. Они спорили шёпотом, чтобы не слышали дети, и непонятно было, на какое время это всё бы затянулось, но на помощь Славке пришли оба Вани. — Мирон, у тебя скорее всего сотрясение, а ты по неустойчивой доске собрался подниматься, — покачал головой Евстигнеев. — Мирон Янович, если вы сейчас не сядете в этот долбанный тазик, я напишу докладную в гороно, что вы игнорировали мои рекомендации, как врача, и тем самым умышленно причинили вред своему здоровью, — абсолютно серьёзно выдал Светло. — Во загнул, — почесал затылок Ваня, восхищённо глядя. Славка хмыкнул, честно не зная, можно ли вообще написать такую докладную; хотя в этих бюрократических конторах чего только ни писали, так что он был склонен поверить, что и такого рода доклады тоже рассматривались. Мирон же вдруг прикрыл глаза, хватаясь за Славкин локоть, и выдавил: — Ладно. Потом они кое-как уместили в машине ребят и Мирона, у которого, как тот сказал, хоть и не сильно, но кружилась голова, а сами отправились обратно пешком, только на этот раз с ними шёл ещё и Денис, которому места в машине не нашлось. Времени было восемь вечера, почти весь день они провели в блиндажах. Отлично, конечно, что ребят вытащили живыми и здоровыми, но целого дня было жалко, их и так осталось раз-два и обчёлся. Вместе они помогли Мирону умыться и улечься в постель. Ванька Светло звал его в изолятор, но тот наотрез отказался, сказав, что у себя отлежится. Тот согласился, но с условием, что Мирон выполнит все его рекомендации, будет принимать лекарства и сутки не оторвёт головы от подушки. Тот повздыхал-повздыхал и дал слово, что постельный режим не нарушит. Ванька принёс из изолятора лекарства и таблетки, вкатил Мирону парочку уколов, пихнул в рот несколько пилюль и ушёл лечить своего Ваню, у которого бинт на руке весь пропитался кровью. Мирон уснул, а Славка, прикрыв дверь, рванул в отряд. Едва он вошёл в коридор, из комнаты вылетела Наташа и повисла на нём. — Спасибо, Славочка, спасибо, — шептала она ему в шею, — я так благодарна тебе и всем, кто спасал этих засранцев. Из Наташиной комнаты высунулась вихрастая башка Петьки. — Спа-си-бо, — одними губами произнёс он, не издавая ни звука, но Наташа всё равно его увидела. — А ну, марш в постель, ты уже сегодня до отвала нагулялся! — Сейчас Иван Иванович принесёт тебе лекарство, — сообщил ему Славка. — А Антохе укол на ночь поставит, и завтра будете как огурцы! * * * К изолятору Вани добрались почти в сумерках. Перед крыльцом Ванька уже свернул в сторону, намереваясь смыться к себе в комнату, но Ваня поймал его за руку: — Куда собрался? Тот посмотрел с недоумением. — Да я ненадолго, переодеться хотя бы, весь извозился в этой пылище. — Успеется, — одобрительно кивнул Ваня, — но сначала идём ко мне — умоешься, потом по-быстрому тебя подлатаю, а то всех пострадавших оприходовал, ты один у меня остался. Руку твою ободранную обработаем, ну и укольчик в одно место, будешь как новенький. — Укольчик-то зачем? — сразу погрустнел тот и тяжко вздохнул. — Ну бля. Может, не надо? Ваня усмехнулся. — Надо, Вань, — сказал сочувственно. — Жил у нас в Хабаровске во дворе такой дядя Гена, крепкий мужик, здоровый — хоть в космос отправляй, если б не пил. Навернулся однажды по пьяни, ногу ржавым гвоздём порезал, грязь в рану попала, а он махнул рукой, мол, само заживёт. И что? Скрючило его всего через две недели, так и помер от столбняка, а ведь молодой ещё был. Он поймал Ванькин недоверчивый взгляд и закивал: — Чем хочешь клянусь, не вру. Так что давай, проходи, заголяйся, там работы-то на одну минутку... Ах ты, чёрт! — он в досаде всплеснул руками, только теперь вспоминая, что чистых шприцев у него не осталось — как раз хотел простерилизовать сегодня, да тут позвали детей из блиндажа вызволять, так всё и бросил, убежал. Кто же знал, что они до самого вечера провозятся. — Чего ещё? — кисло осведомился Ванька, вслед за ним заходя в процедурную. — Накладочка небольшая, — успокаивающе улыбнулся тот. Выудил из шкафа эмалированное продолговатое судно, налил воды, аккуратно уложил шприцы и водрузил судно на обыкновенную одноконфорочную плитку, воткнул вилку в розетку. Обернулся к Ваньке, с тоской на лице наблюдающим за его действиями. — Минут пятнадцать придётся подождать. Как раз хватит, чтобы обработать тебе ссадины. Садись на стул, руку вот сюда. Хотя нет, промой сначала под умывальником. Пока они возились, вода закипела. Ваня посмотрел на часы, засекая время, отбросил в сторону окровавленный кусок ваты с перекисью, аккуратно нанёс мазь и только принялся бинтовать несчастную Ванькину конечность, как свет внезапно моргнул и потух. — Это ещё что за... — пробормотал Ваня и вдруг выругался, краем глаза улавливая в углу красноватый отблеск. Плитка! Она старая уже была, на ладан дышала, вот её, видимо, и закоротило. — Твою мать! — заорал Ванька, вскакивая с кушетки. — Горим, блядь! К сожалению, это были не пустые слова: впав в кратковременный ступор, Ваня зачарованно наблюдал, как по электрическому шнуру ползёт тонкий огонёк. Красиво ползёт, сука. В плечи вцепились сильные руки, чувствительно тряхнули: — Ванечка, ты заснул? Поднимай жопу, надо что-то делать! Ступор моментально прошёл, Ваня взвился с места, и они заметались по комнате, натыкаясь на мебель, стены и друг друга. Воздух наполнился криками и руганью, вдобавок ещё и Гриша вопил во всю свою кошачью глотку — Ваня случайно запнулся за него в темноте, напугал, ещё и сам грохнулся, крепко ушибив колени. К счастью, Ванька вовремя выдернул шнур из розетки, огонь удалось потушить, так что до полноценного пожара дело не дошло, но переволновались оба так, что заполошно дышали через раз. Как только всё закончилось, не сговариваясь подхватили сигареты и отправились лечить потрёпанные нервы. Лагерь стоял погружённый в какую-то подозрительную темноту, даже фонарь у ворот не горел. Ванька затянулся дымом, посмотрел с сомнением: — Слушай, Вань. Мне кажется, или?.. — Уж лучше бы «или», — обречённо вздохнул тот и хлопнул себя ладонью по лбу. — Но тебе не кажется. Мы, Ваня, весь лагерь обесточили. Отлично, блядь. Тихо переговариваясь, они торопливо докурили и, что делать — поплелись к административному корпусу. — Этот день никогда не кончится, — простонал Ваня по дороге, потирая виски. — Дурацкий. — Зато дети живые-невредимые остались, — утешил его Ванька и покосился с улыбкой. — И мы тоже. — Угу, относительно, — пробубнил тот. — Ты Гришку у себя запер? — Нет, — покачал головой тот, — он вопил как бешеный, я на улицу его отпустил, пусть под крыльцом успокоится кошак, а то такой стресс. — Ну и ладно, — махнул Ваня рукой. Помедлил перед тем, как подняться по ступенькам, покосился на Ваньку. — Что, готов нагоняй получать? — Да идём уже, — хмыкнул тот. — Мирон сейчас не в кондиции, так что как следует всыпать нам не сможет, сил не хватит. — Зато у Петровича хватит, — пробурчал Ваня. — Он нам шею так намылит завтра, мало не покажется. Ванька на это сдавленно рассмеялся. — Ничего, отобьёмся, — пообещал оптимистично. — В конце концов, мы пожар потушили, так что мы не виноваты. Ну, то есть, не очень. — Вообще, я удивляюсь, как этого раньше не произошло, — мрачно согласился Ваня. — Это не плитка была, а какой-то древний артефакт. — Ну вот, так и скажем, — удовлетворённо кивнул головой Ванька и потянул Ваню за руку. — Идём скорее. * * * Спина с утра болела нещадно. Сказалось то, что вчера он долго держал этот чёртов щит из досок. Мирон открыл глаза и попытался понять, что ещё его беспокоит. Как ни странно, голова была в порядке. Он не стал испытывать судьбу и остался лежать в постели, нащупав рукой на полу судно, потому что готов был сделать всё, что угодно, лишь бы нормально себя чувствовать к закрытию смены. Так что вставать лишний раз по нужде не собирался. Светло велел лежать, значит, будет лежать. Такого с ним ещё не случалось. А если честно, с ним многого не происходило до этого лета. Он никогда не вытаскивал ребятню из-под завалов, не оказывался настолько беспомощным, как вчера, не пропускал прощальный костёр, что легко могло произойти в этот раз, никогда столько не злился на себя, не ревновал. Он, чёрт побери, никогда не влюблялся до одури. И вот пожалуйста: целый букет «никогда» вдруг решил обрушиться на него в одночасье. Он пробовал читать Бальзака, томик которого нашёл на тумбочке рядом с кроватью. Её, скорее всего, вчера заботливо пододвинул Славка. На ней лежали утренние пилюли, стоял гранёный стакан с водой, аккуратно прикрытый бумажной салфеткой от мух, и любимая книга. В ней было несколько повестей из серии «Человеческая комедия», и Мирон всегда удивлялся, насколько рассказы автора, умершего в середине прошлого века, актуальны поныне. Но постепенно пришла головная боль, глаза заслезились, и он отбросил затею с чтением. Тихо лежал и просто слушал всё, что передавали по радио. Перед завтраком пришёл Светло, поставил уколы, измерил давление и температуру, заставил помимо пилюль выпить какой-то противный отвар из трав и сообщил, что кухарка минут через пять принесёт ему завтрак. Он помог Мирону сесть в постели, откинувшись на подушку, включил телевизор, про который сам Мирон практически всегда забывал, и, пообещав, что Славка придёт примерно через час, ушёл. За весь день Славка прибегал к нему не менее десятка раз, а тихий час просидел полностью и всё время что-то пытался для Мирона делать. То подушку поправлял, то одеяло подтыкал, которое тот спихивал, то воду менял, то заставлял пить лекарства. Мирону так хотелось прижать его к себе и держать, не отпуская, вдыхать его запах, чувствовать его, быть с ним. А внутри всё скручивалось в блядский узел, разрасталось, давило на сердце, перекрывая кислород. Он решил, что должен будет сказать всё Славке, сказать — и расстаться. Но впереди у него ещё имелась пара-тройка дней до отъезда, а значит, можно позволить себе слабость и побыть с ним хотя бы чуть-чуть. Потом наступит привычная жизнь, Мирон уйдёт в работу над диссертацией, которую планировал закончить к Новому году, но за три последних месяца даже не прикоснулся. Снова начнутся лекции, зачёты, экзамены, несданные хвосты, студенты, которые не хотят учиться, но очень жаждут получить дипломы. А после защиты ему пообещали место заведующего кафедрой. В общем, всё привычно, знакомо и тоскливо. А ещё он понимал, что как бы ни старался, но как раньше не будет никогда. Потому что был в его жизни Славка Карелин, умный, добрый, самый лучший для него человек, а он сам отказался от него, только вот непонятно: ради Славки или всё же ради себя? Всё это не давало покоя, и, оставаясь один, Мирон зарывался головой под подушку, чтобы хоть ненадолго спрятаться от мыслей, которые были назойливее комаров.