Покой даруй им

С моей преступной головы Я гордо снял венец терновый, Я все былое бросил в прах: Мой рай, мой ад в твоих очах. М. Ю. Лермонтов

      В квартире Кондратия Рылеева заговорщики негласно хранили тишину, вполголоса переговариваясь между собой. Никто не решался повышать тон, никто не мог забыть о том, что практически за стеной шла мирная жизнь: жена Рылеева укачивала дочку, баюкая на руках. Мирная жизнь, от которой Кондратий отрезал себя, закрыв дверь в гостиную, ставшую для них переговорной комнатой.       И уж точно не мог позабыть о существовании семьи Рылеева князь Сергей Трубецкой, по обыкновению расположившийся в кресле. Сергей, как ни старался, не мог отделаться от мысли, что, знай Наталья Рылеева о том, что за речи льются из уст друзей в уши ее мужа, она бы уже не улыбалась так радушно при встрече, а гнала их из своего дома, из дома, где растет их дочь, поганой метлой. Однако Наталья, должно быть, уже видела седьмой сон у кроватки Настеньки, а неугомонный муж ее все так же пропадал в гостиной, где решалась судьба русской монархии. — Я согласен с Каховским, — подал голос Кондратий, и Сергей, очнувшись от невеселых дум, поглотивших его разум, поднял голову, навострив уши. Он всегда слушал со вниманием, когда говорил Рылеев. Каховский победно окинул взглядом товарищей, но внимание Сергея было приковано исключительно к Кондратию. — Неужели, мой дорогой? — раздался его мягкий голос, и Кондратий вздрогнул, подняв на него взгляд волооких глаз: весь запал, который был в нем минуту назад, угас, уступив место кротости. Голос Трубецкого всегда действовал на него отрезвляюще, тот слишком хорошо это знал и пользовался своим природным обаянием. — Хоть кто-то, кроме Пестеля, разделяет мнение Каховского. Не в обиду, Петр Григорьевич, — улыбнулся Сергей вскипевшему было товарищу. Если в отношении того же Рылеева или молодого Бестужева Трубецкой мог позволить себе дружеское проявление чувств: прикосновение или ласковое обращение — то Каховский всегда оставался Каховским, и не только для Трубецкого. Просто… не тот это был человек, которого хотелось назвать Петей и дружески похлопать по плечу. Откусит руку-то. — Нет, послушай, Сережа, — было видно, что Кондратий расстроился, не найдя поддержки Трубецкого, и решил доказать ему свою точку зрения, — как бы прискорбно это ни было, мы не можем оставить императора в живых. Пока жив он, жива надежда его подхалимов на продолжение раболепия и воскрешения отвратительного рабства, которое гложет Россию… Сергей склонил голову набок, наблюдая за очаровательно взволнованным Рылеевым. Лоб его покрылся испариной, скулы чуть порозовели — от вина или от смущения? — И что же, Кондратий? Возьмешь оружие в руки? Запятнаешь в царской крови? — Сергей потянулся к сидевшему рядом Рылееву и сжал в ладонях мягкую руку, не сделавшую попытки вырваться из этого плена. У Сергея никогда не получалось быть грубым с Кондратием, да он и не пытался. Даже когда тот, по его мнению, нес какую-то околесицу, противоречившую даже самой его возвышенной и романтичной натуре. Не мог Кондратий стать цареубийцей. Не мог Сергей представить его хладнокровно лишающим жизни безоружного человека. Так зачем он заговорил об убийстве? — У всех нас руки окажутся в крови, Сережа, — тихо проговорил Рылеев, слегка сжав руку Трубецкого прежде, чем разорвать прикосновение, позволив своей холеной руке выскользнуть из ладоней Сергея, — и если это спасет Россию, я готов пожертвовать своей душой, — Рылеев ещё несколько секунд смотрел в глаза Трубецкому, но потом отчего-то потупил взгляд. Сергей откинулся на спинку кресла, и все присутствующие, которые, как оказалось, сидели все это время, затаив дыхание, перевели наконец-то дух. Щеки Евгения Оболенского были красны, будто он только что стал свидетелем какой-то неприличной сцены, и даже бесцеремонный обычно Каховский осторожно кашлянул, окончательно разрушая момент. — Я готов лишить жизни царя, если это будет необходимо. Не стоит поручать это дело Кондратию, он слишком… мягкотел.       Сергей кивнул ему, не позволяя ни единой эмоции отразиться на своем лице, Рылеев же бросил на Каховского косой взгляд, свидетельствующий о его неудовольствии, но спорить не стал. Однако Сергей не собирался так просто оставить его в покое. — Скажи мне, Кондратий, если ты соглашаешься с Каховским в вопросе судьбы самодержца, возможно, ты согласен с ним и в остальном? — Сергей смотрел прямо в большие карие, всегда влажные глаза Рылеева. — Петр Григорьевич говаривал, что оставлять в живых семейство государя слишком опасно. Ты бы пошел на это? Допустил расправу над цесаревичами, которые немногим старше Настеньки? Кровь отхлынула от лица Рылеева, и Сергей в глубине души пожалел о той боли, что ему пришлось причинить товарищу, однако он продолжал смотреть все так же требовательно, ожидая ответа. Рылеев покачал головой, по всей видимости, отгоняя видения детоубийства. — Нет. Нет, довольно, — хрипло прошептал он, невидящим взглядом глядя на свои руки, сложенные на коленях, и Сергей хотел бы оказаться рядом с ним, чтобы успокоить, но он не осмелился двинуться с места. — Петр Григорьевич хорохорится, но он, я думаю, не способен на убийство ребенка, — подал голос Никита Муравьев, облокотившийся о стену и наблюдавший оттуда за разворачивающейся маленькой трагедией. — Не тебе говорить, на что я способен, а на что нет, — мгновенно взбеленился Каховский, но Оболенский покачал головой, пресекая ссору: — Полно, Петр Григорьевич. Никто не ищет с тобой ссоры, бога ради. Но, уж не обессудь, план убийства царской семьи мы воплощать в жизнь не намерены. — Как знаете, — буркнул Каховский, залпом допив свой стакан, — не знал, что мир можно изменить, не запятнавши рук.

***

      Вскоре члены Северного общества разошлись по домам, но Трубецкой попросил Рылеева о разговоре тет-а-тет, сделав вид, что не заметил улыбочки Каховского, услышавшего просьбу. — Мне жаль, мой друг. Простите меня, всем сердцем прошу вас. — За что, князь? — Рылеев уселся на диван, жестом пригласив Сергея устроиться рядом. — Ах, Кондратий, за что ты так со мной, — грустно проговорил Сергей, опустившись на диван рядом и едва касаясь бедром теплого бедра Кондратия, — весь этот официоз ни к чему, уверяю. Взгляд Рылеева смягчился. — Ну, хорошо, Сережа. Какую обиду ты нанес мне, из-за чего тебя следовало бы извинять? — Прости, что упомянул в споре Настеньку. Мой паскудный язык сам извернулся во рту, мне следовало трижды подумать прежде, чем говорить… — Ты все правильно сказал, Сережа, — тихо ответил Рылеев, немного привалившись к нему боком, и Трубецкой, повинуясь негласной просьбе, приобнял его за плечи, понимая, что за смута творится сейчас в его душе. — Это я не подумал. Пока ты не сказал о Настеньке, я не задумывался о том, как бы я чувствовал себя, если бы решалась судьба моего ребенка. Разве ребенок виноват в том, кто его родитель? Разве поднялась бы у меня рука на Настеньку? Почему тогда должна она подняться на любого другого ребенка, будь он хоть сто раз царским сыном? А может, я просто мягкотел, как говорит Каховский? — Рылеев уткнулся носом в плечо Сергея, и тот в утешительном жесте взлохматил темные волосы на его затылке. — Ты верно мыслишь, Кондратий. Не стоит ориентироваться на слова Каховского. Это он сейчас, сидя в теплой квартире, громче всех кричит о кровавой бане, которую способен устроить — думаешь, хочется ему прослыть палачом и детоубийцей? Вот увидишь, он первый от своих слов откажется. — Ох, Сережа, знал бы ты, как сложно мне перечить твоим словам на собраниях: так бы слушал твой голос и соглашался, соглашался… — пробормотал Кондратий, нашарив его руку, свободно лежавшую на колене, и потянув вверх, к своему лицу. Сергей не вполне понимал, что было на уме у Кондратия, пока не почувствовал несмелый поцелуй дрожащих губ на костяшках своих пальцев. Сергей и сам задрожал, как юная осинка на ветру, но Рылеев аккуратно вернул его руку обратно на колено и сел прямо, отстраняясь от тепла тела князя. — Видел ли ты, мой милый друг, как смотрел на нас Оболенский во время собрания? — спросил Сергей. — Не он один. Каховский глазами ел, — отвечал Кондратий, спрятав взгляд. — А Муравьев напротив, делал вид, будто внезапно ослеп и оглох, — шепнул Трубецкой, вызвав слабую улыбку на лице Рылеева, — у меня самого не получилось бы так искусно притворяться, что ничего не происходит. — Мужчинам не пристало быть нежными. Так почему я чувствую себя юной краснеющей девушкой в твоём присутствии? Чувствую потребность защитить, спрятать. Самому укрыться на твоей груди, — щеки Рылеева окрасил румянец, но тот упорно продолжал, запинаясь от волнения, — терпеть не могу разочаровывать тебя, Сережа, видеть укор в твоих глазах, направленный на меня. А если бы я оказался убийцей? Если бы я божился, глядя тебе в глаза, что не посмею — а потом пошел бы и вонзил штык в сердце Николая? Или в спину? — Или если бы царь спал. Или если бы ты был извозчиком, а он — котенком, попавшим под колеса, — Сергей усмехнулся, стараясь не обидеть, и плечи Рылеева немного расслабились, — я бы поверил, что ты стал убийцей, только в том случае, если бы царь бросился на тебя и попытался отгрызть тебе ногу. Прошу тебя, сердце мое, не омрачай свой разум этими мыслями, — Сергей не успел остановить ласковые слова прежде, чем они сорвались с его губ, но Рылеев не выглядел оскорбленным в лучших чувствах. Уши его мгновенно заалели, он сглотнул, метнул быстрый взгляд на лицо Сергея, и, решившись на что-то, придвинулся к нему. Трубецкой повернул к нему голову, чтобы узнать, что тот хотел, но Рылеев не прервал своего движения, и Сергей почувствовал легкий поцелуй куда-то в скулу. — Прости, я не совладал с собой, — Кондратий был красным, как перезрелый помидор, глаза его лихорадочно блестели, — я болен, Сереженька, я помешался. Только не гони. — Тише, тише, — Сергей отвел пальцами прядку волос, упавших на его высокий лоб. Рылеев, дрожащий, будто в горячечном бреду, поймал его руку и прижал к груди: — Слышишь? Оно вот-вот выпрыгнет и убежит отсюда. Что же это такое? Сергей ничего не успел ответить: Рылеев отпустил его руку, и, двигаясь рывками, оседлал его колени, уткнувшись носом в висок князя. — Я больше не могу. Не могу, Сереж. Сейчас я бы убил сто царей и сложил бы их трупы у твоих ног, только попроси. Пожалуйста, не позволяй мне окончательно уронить свое достоинство. Если не видишь в себе силы принять меня такого, смириться с моей лихорадкой, прошу тебя, столкни меня прочь с твоих колен и уйди сию же секунду. Ты видишь, я в одном шаге от того, чтобы вверить тебе всего себя, и даже супружеская измена меня не пугает. Я мерзавец, я отпетый негодяй, Сереженька. Ну, как я тебе? Что ты теперь думаешь о своем Кондратии? Будешь ли теперь столь ласков со мной, как прежде, зная о моей погибели? Моя смерть, как и моя жизнь, в твоих руках. — Кондратий, послушай, милый мой, — Сергей проникновенно заглянул в мутные карие глаза, придерживая поэта за талию, чтобы тот не свалился с его колен — такая дрожь его била, — подумай, чего ты просишь! Будешь ли ты счастлив? — А разве теперь я счастлив? Разве теперь я верный муж, лежа в постели с женой и представляя на ее месте чужую широкую спину? Чужой щетинистый подбородок и плоские груди? — Рылеев прикрыл глаза, и по щекам его скатились несколько соленых капель, которые Трубецкой поспешил стереть большими пальцами. — Я болен, Сережа. И нам известно лекарство. Либо оттолкни меня, назови бугром*, содомитом, нечестивцем — видит бог, все это правда — либо делай со мной, что хочешь.       Сергей окинул взглядом исхудавшее лицо с впалыми щеками, такое милое его сердцу, и острая нежность кольнула его в груди. Обхватив руками его голову, Сергей притянул к себе Рылеева, почти уложив себе на грудь, и крепко поцеловал полуоткрытые губы, немедленно откликнувшиеся на ласку. Кондратий мгновенно обвил руками его шею и приник к нему устами, запустив свой грешный язык ему в рот. Сергей чуть не задохнулся от такого напора, осознав, что нужно взять на себя ответственность за Кондратия, за все, происходящее здесь, иначе Рылеев спалит своим жаром их обоих.       Сергей, плюнув на все оставшиеся приличия, подхватил Кондратия под ягодицы, заглушив его несдержанный стон очередным поцелуем, и, приподняв, уронил его на диван, оказавшись между его бесстыдно разведенных ног. Кондратий смотрел на него с таким обожанием, что Сергей смутился до румянца. Сможет ли он когда-нибудь ответить ему той же страстью? Он чувствовал нежность к другу, привязанность, желание уберечь — в нем не было того огня, который сейчас разрушал Кондратия изнутри. — Давай, Серёж, милый мой, чего ты тянешь, — Кондратий под ним нетерпеливо завозился, потянулся к застежке брюк, — ты верно смерти моей хочешь, жестокий. Прошу тебя… Вняв его бессвязным мольбам, Трубецкой встал с дивана и помог Кондратию раздеться, стянуть штаны и исподнее. Не отрывая потемневшего взгляда от молочно-белой кожи, открывшейся взору, он быстро разделся сам, оставив форму лежать комом на полу. Теперь скрывать было нечего, теперь оба они были обнажены, и их возбуждение стало очевидным. Член Кондратия был красным от прилившей крови и крепко прижимался к его животу, пачкая клейким и прозрачным. Сергей ненамного уступал ему в возбуждении. — Иди ко мне? — тихонько, с вопросительной интонацией позвал Рылеев, протягивая к нему руки. — Сейчас… сейчас, закрою дверь на ключ, — Сергей исполнил сказанное, внутренне ликуя, что догадался запереться. Не приведи бог, если бы в процессе соития в комнату вбежала хотя бы та же Настенька и увидела своего папу, прижатого к дивану крепким мужским телом… Вернувшись к дивану, где Кондратий так же терпеливо ждал, Сергей присел на корточки рядом с его лицом и трепетно поцеловал, сходя с ума от того, что Рылеев позволяет ему такие нежности. Рылеев в ответ жадно припал к его губам в поцелуе скорее пошлом, нежели мягком. — Ты, кажется, недостаточно тверд, — вдруг сказал Рылеев, указав глазами на пах Трубецкого, — дай-ка мне сесть… Приняв сидячее положение на диване, Кондратий цапнул его за член, легонько лаская мягкой ладонью, и так же решительно направил его себе в рот. — Кондратий, погоди, ты уверен? О… ч-черт, — Сергей поостерегся вспоминать бога всуе в такой момент, иначе гореть им обоим тотчас же в геенне огненной. Как тут не ругаться, когда член оказался окутан теплом и теснотой ласкового рта твоего… друга? Товарища? (Нет, так еще срамнее). Возлюбленного… Кондратий, обхватив тонкими губами член, делал поступательные движения головой, пытаясь заглотить глубже, принять в себя больше плоти Сергея. Сергею уже доставляли удовольствие ртом, в основном женщины легкого поведения, однако язык не поворачивался сравнить их действия с искренними, несколько хаотичными действиями Кондратия, пытающегося взять все и сразу. — У тебя есть подобный опыт? — посчитал своим долгом спросить Сергей, и Кондратий поднял на него обиженный взгляд. — Считаешь, я мог бы унизиться ради кого-то другого? Мог предать свою жену, родившую мне ребенка, ради другого мужчины? — спросил Кондратий, освободив рот, но продолжая ласкать рукой плоть Сергея, от головки которой к его губам протянулась развратная ниточка слюны. — Если это унижение для тебя, не поздно перестать, — тихо сказал Сергей, нахмурившись, — я не имею цели унизить вас или осквернить вашу супружескую постель. — Уже поздно. Все мои мысли только о вас, — просто сказал Кондратий, — я даже в мыслях неверен своей жене. Не это ли хуже всего? Сергей сжал зубы и хотел отойти, но Кондратий не позволил ему, вцепившись пальцами в его голые бедра. — Прости меня, Сережа, прости дурака. Я не виню тебя. Я, и только я виноват в своем грехе. Вернись ко мне, прошу, — и, когда Сергей устроился между его разведенных ног, коснувшись своим налитым членом его, что заставило их обоих вздрогнуть, Кондратий прошептал, смущаясь: — Я хотел бы быть твоим супругом. Возьми меня так, будто это наш супружеский… диван. — Потрудиться над тобой минуты три, а потом отвернуться к стене и захрапеть? — они улыбнулись друг другу. — Давай сделаем вид, что наш брак не успел нам опостылеть, — Кондратий почувствовал пальцы Сергея между своих ляжек и развел ноги шире, раскрываясь перед ним сильнее. — Есть что-то, что мы можем использовать? — Есть крем, — пошарив на тумбочке у себя за головой, Кондратий передал его Сергею, и тот, щедро выдавив его на пальцы, помассировал дырочку и скользнул внутрь указательным пальцем. — Как тебе? — Растянуто, — поморщился Кондратий, и Сергей обхватил другой рукой его член, лаская в такт движению пальца внутри него. — Сейчас я поищу ту волшебную точку внутри тела мужчины, о которой слышал, — пробормотал Сергей. — Ну и познааа… — слова перетекли в несдержанный стон, стоило Трубецкому задеть какое-то местечко внутри Кондраши, и тот, верно уловив направление, принялся массировать ту точку. Кондратий дышал хрипло, постанывая, и совершенно не заметил, как его задницу растянул второй палец. — Я не знаю, сколько продержусь, — предупредил он, и Сергей пережал его член у основания. — Потерпи, ты еще не готов принять меня внутрь себя. С третьим пальцем пришел незначительный дискомфорт и чувство растянутости, и Кондратий укусил свою руку, чтобы своими стонами не перебудить всех в доме. — Хватит, хватит меня таранить своими пальцами, бессердечный, — прошептал Кондратий пересохшими губами, содрогаясь от толчков внутри себя и вернувшегося чувства стыда. Сергей послушался и, навалившись на него сильнее, поставив руки по обе стороны от головы Кондратия, толкнулся внутрь уже не пальцами.       Почувствовав, как его девственную дырку распирает упругая плоть, Кондратий вытаращил глаза, но Сергей, прижавшись губами к его рту, заглушил его стон. Выйдя из него почти полностью, он снова толкнулся внутрь, немного поменяв угол, и с губ Кондратия сорвался тихий тонкий вскрик, отчего он сам смутился до малинового свечения. Довольный Сергей понял, что попал, и приноровившись, начал сношать его короткими сильным толчками, заглушая поцелуями стоны, которые рвались из груди Кондратия, совершенно позабывшего, кто он такой и где находится. Раскрасневшийся, жадный, нетерпеливый, разметавшийся под Сергеем, Рылеев ерзал всем телом, подмахивая безжалостным толчкам внутри себя, чувствуя, что вот-вот случится то, ради чего люди и занимаются любовью. — Я все… — жалким всхлипом предупредил Кондратий и спустил в ту же секунду, до боли сжав в кулаке член и запачкав живот Сергея. Оргазм заставил его судорожно сжаться на члене, что толкнуло за грань и Трубецкого, излившегося глубоко в его теле. Мужчины затихли, тяжело дыша, и Сергей выскользнул из Кондратия, переводя дух. — Ты не видел мои портки? — безапелляционный вопрос Кондратия разрядил атмосферу, когда Трубецкой уже начал нервничать о том, что же делать дальше. Посмеявшись, Сергей передал ему искомое и сам накинул исподнее. — Мне уйти? — Останься, — решительно попросил Кондратий, скрыв лицо сгибом локтя. — Но как же, если утром кто увидит?.. — Уйдешь засветло, — Кондратий бросил на него взгляд из-под руки, который вынудил Сергея плюнуть на все и рухнуть к нему на диван, закинув на него руку и ногу. Он хотел успокаивающе поцеловать Кондратия, но не посмел, не зная, как тот теперь отреагирует на проявление чувств. Целоваться во время близости — естественно, но это не значит, что у него есть право касаться губами Кондратия, когда ему вздумается. Заметив его затруднение, Рылеев слегка улыбнулся, и, склонив голову, нежно коснулся губами его губ, что было так непохоже на страстные поцелуи, полученные Сергеем раньше. — Я не отказываюсь ни от единого слова, что было сказано раньше. Ты ценен, нужен и бесконечно дорог, друг мой. Спасибо, что утолил мой голод, что внял моим мольбам и не предал позору. Сергей молчал, не зная, как реагировать. Означало ли это, что греховная страсть Кондратия удовлетворена, и подобное больше не повторится? — Что дальше? — решился спросить он. — Дальше? Давай вздремнем. Уйдешь перед рассветом, — пробормотал Кондратий, и Сергей прижался щекой к его голой груди, пряча лицо. Он решительно не понимал, что происходит между ними.