Покой даруй им

      Во время одного из собраний тайного общества в гостиную неожиданно забежала Настенька Рылеева, бросившись на шею отцу. Никита Муравьев тотчас же свернул проект Конституции, над которым корпел, смахнул все бумаги со стола. Заговорщики замерли в напряжении, но Настенька ничего не заметила, прижимаясь к груди отца и ласково щебеча что-то ему на ухо. Рылеев виновато улыбнулся друзьям, погладив дочку по спине и поцеловав в лоб. — Беги к маме, Настенька. Не видишь, у папы гости?       Окинув взглядом комнату, полную мужчин, девочка смутилась и убежала. Сергей Трубецкой проводил ее взглядом и вновь посмотрел на Рылеева, встретившись с ним глазами. — Возможно, стоит проводить собрания на другой квартире. Для меня прискорбно, что наши собрания мешают твоей семье, Кондраша, — Трубецкой отвел взгляд, раздосадованный на самого себя: он не мог сказать все, что думает, при товарищах, но надеялся урвать немного времени наедине с Рылеевым. — Вы не мешаете, Сережа. У Настеньки сейчас должен быть урок французского, так что эта маленькая баловница сама виновата, — с плохо скрываемой нежностью в голосе отвечал Кондратий, и Трубецкой, скрепя сердце, махнул рукой, призывая Муравьева продолжать. — Итак, мы сошлись на конституционной монархии, — вполголоса сказал Муравьев, возвращая бумаги на место и продолжая самозабвенно строчить, не замечая растущего числа клякс на черновике Конституции.       От Трубецкого не укрылось, как переглянулись Рылеев с Женей Оболенским, и он начал вдвое пристальнее наблюдать за ними: что-то казалось ему неправильным, особенно то, как смутился Рылеев, поймав его пристальный взгляд. Нет, тут не было места ревности, и вообще, кто Трубецкой такой, чтобы ревновать Кондратия? Его муж, сват, любовник, в конце концов? Их и любовниками-то можно было назвать лишь с большой натяжкой: тот единственный раз неделю назад не был показателем.       Трубецкой рассердился и на себя, и на Кондратия, и весь остаток собрания просидел, надувшись, как мышь на крупу. Он вскочил первым, чтобы поскорее покинуть гостеприимный дом Рылеева, но какая-то сила не дала ему сделать и шагу: это Кондратий вцепился ему в локоть неожиданно крепко для этих тонких белых рук. — Позвольте поговорить с вами наедине, князь Трубецкой, — попросил Рылеев, ласково оплетя длинными холеными пальцами руку Трубецкого, которую тот не посмел выдернуть у всех на глазах. — Берегитесь Натальи Михайловны, — фыркнул кто-то, и Трубецкой, заалев щеками, обернулся на товарищей, чтобы осадить наглеца, но тех уже и след простыл. Каховский ухмыльнулся на прощание, заработав свирепый взгляд князя. — Не обращай ты внимания на Каховского, Сережа. Он один, в целом свете у него никого нет. Откуда, как ты думаешь, в нем такая жажда крови? — прошептал Рылеев, разминая напряженные плечи Сергея. — Оставь его. Это зависть в нем говорит, делает его злым. — У него нет семьи. Я могу его понять. Иногда мне сложно понять тебя, — проговорил Сергей, — у тебя семья, у тебя ребенок: ты представляешь, что с ними будет, если тебя убьют? Это революция, милый друг, а не увеселительная прогулка. Каждый день для нас может стать последним. — Довольно поучать меня, князь. Я уже не мальчишка, — отрезал Рылеев, — я делаю это ради всей России, в том числе ради моей семьи. Хочу, чтобы дочь моя росла в свободной стране. У них сейчас достаточно средств, чтобы я не задумывался о том, на что будет жить моя семья, если меня внезапно не станет. У натальиных родителей приличное состояние, они позаботятся о моих девочках. И друзья мои, я верю, не оставят мою семью без крыши над головой, — Рылеев пристально посмотрел в глаза Трубецкому, и тот лишь возвел руки, признавая поражение. — Ну же, Серёженька, довольно кручиниться, — Рылеев вновь был весел и игрив, нарезая круги вокруг стоявшего столбом Трубецкого, точно радостный щенок, — подари мне хоть один взгляд… Сергей исполнил его просьбу, и Рылеев, приблизившись, прикоснулся губами к линии его волевого подбородка. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — поинтересовался Сергей, отстраняя Рылеева. — О чем ты, Серёжа? Ну да, я женат, — Рылеев деланно смущённо покрутил обручальное кольцо на пальце, — прости, что сразу не сказал тебе… — Кончай придуриваться, — прикрикнул Трубецкой, — что у тебя с Оболенским? — С Женей? — удивление Рылеева было неподдельным. — Ровным счетом ничего. Я не собираюсь побывать во всех постелях Северного общества, если ты об этом. Мне хватает твоей, — тихое дыхание коснулось шеи, и вот уже Кондратий цепочкой поцелуев прокладывает себе путь к его дернувшемуся кадыку. — Я заметил ваши ужимки во время собрания, — Сергей не был бы князем Трубецким, если бы его можно было отвлечь так просто. Рылеев с горестным вздохом отстранился. — Ладно, это уже скоро перестанет быть секретом. В Петербурге открылся филиал Южного общества. В общем-то, программа остается та же, но суть в том, что мы — я, Оболенский, Бестужев — не разделяем восторгов Муравьева по поводу установления конституционной монархии. В этой части мы согласны с Пестелем: Россия должна быть республикой. — Вы создали еще одну организацию тайно от нас? — холодно осведомился Трубецкой. Вопрос его прозвучал скорее как «Ты создал организацию втайне от меня?», и Рылеев замахал на него руками, чувствуя нарастающую напряженность обстановки. — Побойся бога, Серёжа. Мы все дети одной мечты. И мы, и Южное общество. Все это станет явным, когда встанет вопрос о будущем строе России. Прости меня, я все еще придерживаюсь мысли, что монархия должна быть искоренена. Нас ждут обширные дискуссии. — Чёрт с ним, — процедил Сергей, — но ты не будешь ее искоренять своими руками. И я тоже. Рылеев покорно склонил голову, с задорным огоньком глядя на раздосадованного князя, проморгавшего филиал Южного общества у себя под носом. — Мне нравится, когда ты такой решительный. Так и хочется опуститься на колени… и повиноваться. Признай, ты ведь приревновал меня к Оболенскому? — интимным шепотом спросил Кондратий. — Ни капли. — Я не давал тебе поводов думать, что ты мне наскучил. Меня, должно быть, сложно назвать образцом верности, но я верен тебе, Серёженька. Если бы я мог, я бы больше не прикоснулся к своей жене, лишь бы отдать себя только тебе. Понимаешь теперь всю глубину моей погибели? — голос его стал печальным, и Рылеев потерянно опустился в кресло, а Сергей, плюнув на все приличия, уселся на ковер прямо у ног Кондратия. — Если ты так сильно… То как ты тогда… — Как я сумел жениться на женщине и зачать ребенка? Я не знал тебя в те времена, Серёжа, и думал, что такого теплого и ровного огонька достаточно для семейной жизни. Я тогда не знал пожара, — сухие потрескавшиеся губы еле шевелились, и боже, они и сами были, как пожар… Сергей прижался губами к острой коленке поэта, отвлекая его от тяжелых дум. — Поедем в кабак, Кондраша. Выпьем за покровительницу нашу, Викторию. Забудемся. — Я бы не хотел вернуться домой подшофе, — Кондратий покосился на дверь, за которой занималась его дочка. — Не беда, поедем ко мне. Пойдем, предупредим твою жену.       Сергею очень не понравился пристальный взгляд Натальи, направленный на него, но Кондратий ничего не заметил, загоревшись предвкушением. Поэтому Сергей, вежливо попрощавшись, пошел прочь, увлекаемый Рылеевым за руку, и чувствуя взгляд, прожигавший ему спину. «Догадалась? Раскрыла неверность мужа? Обнаружила следы страсти на теле его? И с кем — с мужчиной, его другом! Должно быть, невыносимое унижение для женщины, — лихорадочно думал Трубецкой, когда они уже поймали извозчика и мчали по вечернему Петербургу, окрашенному в розовый и багряный, — Или же просто ревнует, потому что муж ее все свое свободное время проводит с друзьями? А может быть, она подслушала заговор наш и знает теперь о перевороте? Знает, что муж ее, возможно, обречен? Бедная женщина. Не хотел бы я быть женой Кондратия.» Сергей глянул на прижимавшегося к нему озябшего Кондратия, и тот почувствовал невеселые мысли любовника. — Что случилось, Серёженька? На тебе лица нет, ей-богу. — Жена твоя что-то подозревает, кажется. Перенесем встречи на мою квартиру. Кондратий вздрогнул, зарывшись лицом в воротник. — Уж не знаю, что стало бы для нее худшей новостью: что муж ее бугор или что заговорщик. А я и то, и другое. Сергей прижался губами к его холодному лбу, пытаясь утешить. — Ну, полно, Кондраша. Ты любишь ее, она не знает бедности, разве плохо ей с тобой? Ты добрейшей души человек. — Ой ли? — с самоуничижением переспросил Кондратий, и больше не сказал ни слова.

***

      Трубецкой не пытался понять мук совести Кондратия, лезть в его душу или примеривать его шкуру на себя. Он мог лишь сочувствовать ему и стараться быть рядом, чтобы успокоить. Трубецкой тоже был женат. Женился он не по любви, а только лишь потому, что так заведено. В свои почти что тридцать пять Трубецкой ни разу не питал какого-либо возвышенного чувства к женщине. Однажды лишь испытал его к мужчине. Тот красавец-офицер надолго запал в его душу, хоть и не довелось им быть вместе: Трубецкой потерял его в Бородинской битве, как и многих славных воинов своего полка.       Несмотря на то, что Сергей никогда не засматривался на красивых женщин на балах и приемах, его родители были иного мнения о том, что для их сына благо. Сергей должен был, нет, просто обязан обеспечить род наследниками.       Буквально через год после знакомства, Трубецкой женился на графине Лаваль. Та не была красавицей, но что Сергею до женской красоты? Зато она была обаятельной и быстро понравилась всей семье. Однако, у судьбы на Сергея явно были другие планы: брак их не был осчастливлен появлением наследников, чего так чаяли родственники и с одной, и с другой стороны. Катя тоже переживала по этому поводу, по мнению Сергея, чрезмерно. Она ездила лечиться на воды, подолгу оставляя мужа в Петербурге, и одна из таких поездок окончилась плачевно: ранка, заражение крови. Три дня, и Катя отдала богу душу, оставив Сергея вдовцом. Тот не женился более под предлогом траура по супруге, оставшись жить обособленно в их доме на Английской набережной. Родителям есть, от кого еще ждать внуков — решил Сергей, и зажил, как раньше: не зная чувства любви и привязанности. Во всяком случае, пока дорогу ему не перебежал Рылеев со своими этими томными карими глазами и четко очерченными губами. Этот человек тронул его сердце, почти так же, как тот, что ласкал юного Серёжу, лежа с ним у лафета пушки в ожидании новой атаки французов.

***

      Приехали в дом Трубецкого в первом часу ночи. Кондратий, методично уничтожавший стакан за стаканом весь вечер, не мог прямо стоять без помощи столь же нетрезвого Сергея и беспрерывно мурлыкал какие-то глупые пошлости ему на ухо. Раздевшись до белья, они завалились на широкую кровать князя, запутавшись в руках и ногах, как огромный пьяный осьминог. Руки Сергея совершенно случайно оказались на круглых ягодицах Кондратия, отчего тот издал тихий довольный звук, уткнувшись носом в ключицы князя. — Серёженька, милый мой, я не в состоянии сейчас — ик — Христом богом молю… — Тихо, богохульник, тихо, не произноси его имя всуе, — шептал ему Сергей, лаская узкие бедра Кондратия, так непохожие на женские. Коснувшись трогательно выпирающих тазовых косточек, пальцы Сергея двинулись вверх, продолжая свое пьяное ознакомление с его телом. Кондратий был худ, и ребра его можно было легко пересчитать, без нажима проведя рукой. Теперь под ладонью Сергея медленно и лениво билось сердце, большое сердце Кондратия, радеющее и за семью, и за Сергея, и за всю Россию. Внезапно так хорошо стало Сергею, так радостно и горько, что тот пихнул Рылеева на спину и поцеловал его прямо в сердце, чуть повыше соска. Кондратий хихикнул, лаская его волосы мягкой рукой. — Баловень. Спи. И Сергей послушно приник ухом к его груди и задремал под мерный стук, думая об одном: «Пожалуйста, только бейся.»