Покой даруй им

Иркутск. Зима.       В гостиной дома перед камином сидел человек, кутаясь в широкий местами потертый бордовый шарф. Мужчина был еще не старым, но ранняя седина уже щедро обелила его волосы. В комнате было натоплено до духоты, но он, казалось, не замечал этого: даже летом его порой пробирал озноб.       Он откинулся в кресле и обратился мыслями к прошлому. Ему было, о чем вспоминать.

***

— Я, князь Сергей Трубецкой, являюсь диктатором восстания. Все, что произошло на площади, целиком и полностью моя ответственность. Также я являюсь активным участником тайных обществ вот уже десять лет, с того самого момента, как я вернулся на родину из заграничного похода. И прошу наказать лишь меня одного.       Новоявленный император, Николай Павлович, смотрел на Трубецкого устало и опустошенно. Черные круги под его глазами могли сравняться разве что с кругами самого Сергея: очевидно, оба они почти не спали несколько ночей. — Вы понимаете, что сейчас каждое ваше слово приближает вас к высшей мере наказания? — Понимаю, — отвечал бледный Сергей. — Перечислите своих пособников, — велел Николай, закинув ногу на ногу и мерно покачивая ей. Сергей завороженно уставился на эту затянутую в высокий блестящий сапог ногу. У Кондратия ноги красивее. — Павел Пестель, Оболенский, Панов, Якубович, Каховский… — принялся перечислять он тех, кто и так уже был схвачен. — А как вы охарактеризуете роль Кондратия Рылеева? Остальные арестованные указывают на него, как на «душу восстания». Внутренне Сергей весь подобрался, хоть внешне и остался таким же невозмутимым. К этому вопросу он давно уже подготовился. — Я не отрицаю, он был духом нашего общества. Чем-то эфемерным, мистическим, далеким и прекрасным. Он позволял нам собираться на своей квартире, читал нам стихи и отрывки из книг, вдохновляя нас. В этом и заключается его роль. Неужто вы думаете, что поэту, литератору кто-нибудь позволил бы вмешиваться в планы, готовить восстание? Это был военный переворот, а значит, штатскому менестрелю нечего было лезть в заботы военных, — Сергей позволил себе пропустить в голос нотки пренебрежения, будто речь велась о слегка заплесневевшем куске хлеба, — Кондратий — натура изменчивая, пылкая, восторженная, как и все поэты. Сегодня он читает провокационные стихи, завтра — прославляет ваше правление. Мог ли я довериться ему полностью? Ответ однозначен. — Сам Рылеев считает себя ответственным за все произошедшее, — заметил император, выслушав проникновенную речь Сергея. — Я не сомневаюсь, что он так считает, — тон Трубецкого был обидно снисходителен, — ему свойственно преувеличивать собственную значимость, как я уже упомянул. Он даже не явился на Сенатскую площадь, разве так поступают предводители? — Сергей растянул губы в отвратительной кривой ухмылке. — Хотите знать, почему ему не вести за собой восставших? Потому что он слишком мягкотел и изнежен, как и любой поэт. Вам подтвердит кто угодно. Ему становилось дурно, когда я заводил речь об уничтожении августейшей фамилии, — Сергей слегка поклонился побледневшему Николаю, — белоручка, он не стал бы мараться. — Довольно, — отрезал Николай, сжав виски пальцами, будто голову его внезапно пронзил приступ мигрени, — довольно. Допрос окончен. Сергей поднялся на ноги и твердой походкой прошел к двери, откуда его забрал конвоир. Он наговорил уже как минимум на повешение, и никто в целом свете не мог бы ощущать при этом мрачное удовлетворение, которое теплилось в груди Сергея. Николай, подперев щеки кулаками, хмурился, глядя на место, где только что сидел Трубецкой. «Любопытно. Рылеев говорил примерно все то же самое, только вот уже в отношении Трубецкого.»

***

      В гостиную вбежала девчушка лет пятнадцати и остановилась, как вкопанная, заметив в кресле у камина мужчину. Тот повернулся к ней, подслеповато прищурившись. — Принеси глинтвейн, милая.       Девчушка понятливо кивнула и умчалась, оставляя его в раздумьях. Настеньке сейчас должно быть столько же лет. Каково ей расти без отца?       Мужчина зарылся носом в теплый шарф, вновь чувствуя, как по спине бегут мурашки. Шарф напоминал ему о муже, сколько бы лет ни прошло.

***

      Грязный, заросший щетиной Рылеев сидел на продавленной койке в своей камере с абсолютно пустым выражением лица. А напротив него, от волнения комкая в руках свою несчастную шляпку, застыла бледная и дрожащая Наталья Михайловна. Тяжко ей было видеть своего мужа таким, осунувшимся, отощавшим, бесплотным призраком себя прежнего. Лишенным жизни, огня — всего, что делало Кондратия Кондратием. — Как Настенька? — глухо спросил Рылеев, глядя на жену, но у той создалось стойкое впечатление, будто не видит он ее: взгляд его сделался потусторонним, поблекшим, будто стеклянным. Не бывает такого у живых. — Спрашивает папу, — дрожавшим голосом отвечала жена, не замечая, как первые хрустальные капли сорвались с ресниц. Кондратий и подавно этого не заметил, лишь провел рукой по лбу, там, где залегла новая морщина. Их было много, этих новых морщин. Они избороздили высокий лоб, пролегли меж бровями. Сделали молодого мужчину стариком. И в черных доселе волосах показалась седина. — Скажи ей, что папа ее умер, — с ужасающим безразличием пробормотал Кондратий, — ты же сама видишь. Я живой мертвец. Пока ещё живой. — Исправил он сам себя. — Тебя помилуют! Государь милостив… — воскликнула Наталья Михайловна, но Кондратий лишь мрачно усмехнулся, заставив этим ее умолкнуть. — Не к цареубийцам. После этих его слов, ставящих крест на всех ее надеждах, из глаз Натальи Михайловны уже совершенно неконтролируемо брызнули слезы. — Зачем тебе это было нужно?! Зачем ты это сделал? Ты не только себя убил, ты и нас с Настенькой убиваешь! Ты дочку нашу убиваешь, как я буду растить ее одна? Кто мы без тебя?! Скажи мне! Чего тебе еще не хватало?! У нас было всё! Мы были счастливы! И на что ты нас променял?! На кого? Неужто ничто тебе не страшно, ни грех, ни гибель? Это он? Он тебя с пути сбил? — голос ее внезапно понизился до шёпота. — Я знаю, это он мужа моего соблазнил на грех, на преступление. Он отнял у меня моего Коню. Будь он трижды проклят… — Полно, Наталья. Не князь виной несчастий семьи нашей, — молвил Кондратий, уставший от криков, от слез, — а я, и только я ответственен за вас с Настенькой. И за все те события, за все те жертвы. Их кровь на моих руках. Но я верю, они не были напрасны. Мои страдания, моя кровь — плата за будущее свободной России без рабства, без оков. Я гнал из России басурман, я сражался за ее свободу — я сражаюсь всю свою жизнь. И не по своей глупой прихоти, не из одной лишь дерзости ступил я на этот путь, который доселе был неведом русскому человеку. Я поступил по совести, и душа моя покойна. Я жил и умираю за отчизну.       Слезы Натальи Михайловны высохли сами собой. Не обращая внимания на грязь, на свое дорогое атласное платье, она села в ногах Кондратия прямо на пол, уткнувшись лицом в острые колени человека, который дарил ей счастье на протяжении восьми лет брака, а затем убил, забрал всё. — Я проклинаю тот день, когда узнала тебя. Но я прощаю тебя, — пробормотала она, обняв руками тонкие икры мужа, — потому что люблю. Жалею об одном: я не стала центром твоего мира, так, как ты — моего. Кондратий смахнул слезу и, заставив жену подняться с пола, целомудренно поцеловал ее в лоб.

***

      Им устроили очную ставку в Петропавловской крепости. Помещение, куда привели Трубецкого, было довольно богато обставлено: на стенах висели картины, сабли в трофейных ножнах. За столом, сделанным, должно быть, на заказ из редкой породы дерева восседал тучный мужчина с пышными бакенбардами, которым Сергей непременно позавидовал бы, если бы не одно обстоятельство: в кабинете так же находились Петр Каховский и Кондратий Рылеев. При виде второго, кровь отхлынула от лица Сергея, и тот, не осознавая, где находится, бросился к нему и прижался губами к его губам, крадя у него поцелуй. Рылеев, издав сдавленный звук, граничивший со всхлипом, обхватил его впалые щеки руками, до крови натертыми кандалами, и яростно ответил на поцелуй, почти до боли вжавшись ртом в рот Сергея. — Совсем взбесились в неволе. Бабы месяцами не видели, — криво усмехнулся Каховский ошарашенному происходящим офицеру, — ну, полно, Сергей Петрович, Кондратий Фёдорович! — прикрикнул он на товарищей, и те неохотно оторвались друг от друга, впрочем, намертво сцепившись руками. — Начнем, — прокашлявшись, красный, как вареный рак, офицер решил вернуться к делу, из-за которого их компания в таком составе и собралась, — кто из вас являлся руководителем заговора? — Я, — одновременно сказали Трубецкой и Рылеев, чуть ли не с угрозой переглянувшись. — Позвольте добавить, что я был избран единогласно диктатором, — небрежно добавил Сергей. — Диктатор не играл никакой решающей роли. А Сергей Петрович и вовсе на площади не появился и восстанием не руководил. Это делал я, собственной персоной, — перебил Рылеев, заработав злобный взгляд Сергея. — Я там как раз-таки был, Кондратий Фёдорович. Может, это вы на диване отлеживались, простуду лечили, если я вас там не заметил? — Вы бы глаза свои протёрли, Сергей Петрович, — судя по тому, как подрагивал голос Кондратия, тот был в бешенстве. — А также, я являлся инициатором убийства царской семьи. Вы пишете, офицер? — обратился Сергей к растерянному военному. — Ложь и клевета! — возмутился Кондратий. — Это вы меня отговаривали от уничтожения монархии целый год, а я вас не послушал! — Да повесьте нас с ним уже на одном столбе! — рявкнул взбешенный Сергей на несчастного дознавателя. — Поддерживаю! — Кондратий оскорбленно скрестил руки на груди. Каховский и дознаватель переглянулись. — Увести этих истериков, — вздохнул офицер, и скандалистов вывели солдаты караула, — вы мне расскажите, как все было. От этих двоих ничего внятного я не добьюсь, — обратился он к Каховскому. — Я ничего не утаю, — заверил Петр Григорьевич, хмурясь, — пишите.

***

      Он до сих пор чувствовал отголоски этого отчаяния — те долгие месяцы, что они с товарищами провели в застенках Петропавловской крепости, стали самыми трудными в их жизнях. Многие исхудали, поседели в ожидании приговора. И они с мужем не были исключениями. Каждая их редкая встреча могла стать последней, оттого они и наслаждались друг другом, не замечая ничего вокруг.

***

      Посреди ночи внимание Рылеева, который, конечно же, вновь мучился бессонницей, привлек скрип открывающейся двери. Внутрь его камеры проскользнула тень, и Кондратий поднялся с кровати, насилу узнав в исхудалом узнике Трубецкого. — Но как ты здесь… — растерянно спросил Кондратий, мгновенно оказавшийся прижатым к чужому телу, грудью к груди. Животы у обоих впали так сильно, что соприкоснуться ими не было никакой возможности, лишь чувствовалось, как терлись друг о друга обтянутые кожей рёбра. — Мое доверенное лицо подкупило тюремщиков. У нас есть время вместе, — прошептал Трубецкой, лихорадочно целуя тонкую шею Кондратия, присасываясь к выступающей ключице. — Погоди, — Кондратий вдруг отстранил голову Сергея, стыдливо запахнул подранную рубаху на груди. — Что не так, сердечко мое? — обеспокоенно спросил Сергей. — Я грязен. Не помню, когда последний раз мне случалось омывать тело, — острые скулы Рылеева порозовели. Сергей рассмеялся тихонько, целуя его в висок. — Я тоже едва ли распространяю цветочный аромат, Кондраша. Но если ты брезглив, я пойму тебя… — Ладно, к чёрту приличия, — вырвалось у Кондратия, и Сергей счастливо улыбнулся, расцеловав жутко заросшие темной щетиной щеки. Сейчас Кондратий был больше похож на тощего оборванного бурлака, но Сергей все ещё видел в нём своего утонченного поэта. Сергей провел большими пальцами над верхней губой Кондратия, там, где уже обозначились очертания усов, и ласково усмехнулся ему. Такой Рылеев был для него в новинку. — Надо бы истребовать бритву, и я избавлюсь от этого безобразия, — вздохнул Кондратий. — И снова станешь моим поэтом, а не мужиком? — Может, пригласишь солдат, чтобы хотя бы они меня сегодня имели, пока мой муж упражняется в остроумии? — ядовито спросил Кондратий, и Сергей со смехом прижал его к себе, целуя так, будто хотел выпить душу из его грешного тела. — Думаешь, казнят они нас вместе? — спросил Рылеев, пока Сергей нетерпеливо стаскивал с него робу и сам избавлялся от одежды. — Один бог знает, сердце мое. Я не согласен жить в мире, где нет тебя. Но, согласись, наговорили мы уже на четвертование, и это как минимум, — с этими словами Сергей присосался к бьющейся на его горле венке, которая еще обозначала в этом ссохшемся теле жизнь. — Я бы предпочел расстрел, — поделился Рылеев, обвив его шею тонкой рукой, стремясь прижать его к себе сильнее. — Я бы тоже. Но надеяться на эту милость не буду, — Сергей потянул его к койке, которая со скрипом прогнулась под его весом. Рылеев взгромоздился сверху, вызвав у койки еще один стон негодования. — Вся Петропавловская будет знать, чем мы тут занимаемся, — заметил Кондратий, усевшись на его бедрах и притеревшись ставшими плоскими ягодицами к горячему и твердому. — Пусть знает и завидует, — прошептал Сергей, уложив ладони на его зад и жадно сжав, — скажешь, что жена приходила, если что. — Буду стонать повыше, — Рылеев раздвинул свои ягодицы и потерся сжатой дырочкой о головку его члена. — Кондратий… — вдруг позвал Сергей. — М-м-м? — Я был на площади, но не взял руководство. Я думал, ты не простишь мне этого. Я… позволь искупить свой поступок. Не бери вину на себя, не пытайся отвести беду от товарищей. Это моя доля. Я выжил, чтобы в нужный момент пожертвовать собой. — Я не виню тебя ни в чем. Мы с тобой заранее знали, что песня наша спета, — Кондратий погладил его по впалому животу, — давай не будем вспоминать. Сергей отрывисто кивнул, погладив его худые бедра. — У нас нет смазки, — напомнил он. — Мне все равно. У нас такого шанса больше не будет, — отрезал Рылеев, — хочу принять тебя в себе напоследок. С этими словами он взял его руку, поднес ее к своим губам и, коротко поцеловав, вобрал два его пальца в рот, щедро смачивая слюной. — Давай, растяни меня побыстрее, — он нетерпеливо завозился верхом на Сергее. — Будет больно, еще и без должной смазки, — предупредил тот, заведя руку за спину Кондратию и, скользнув пальцами в ложбинку между ягодицами, помассировал колечко мышц. — Сделай, как я тебе сказал, — непреклонным тоном сказал Кондратий, и Сергей, не посмев спорить, проскользнул одним пальцем в его тело. Совсем скоро к нему добавился второй, и Кондратий тоненько захныкал, выгнувшись в пояснице. — Больно? — шепнул Сергей, не прекращая движений. — Когда больно… м-м-м, когда больно, разве топорщится колом? — оттянув член, Рылеев похлопал себя им по животу. — Не жалей! Давай, давай, пожалуйста, заканчивай! — Нетерпеливый, — Сергей звонко шлепнул его по ягодице, заставив его умолкнуть. Шлепок этот, казалось, разнесся по пустынным коридорам темницы.       Рылеев, вняв немому приказу Сергея, затих и лишь шумно, с присвистом дышал, пока пальцы Сергея с тихим хлюпанием ходили в его раскрытом отверстии. Наконец, заведя руку за спину, он оттолкнул пальцы Трубецкого и, ухватив его за член, направил его в себя, упираясь коленями в койку по обеим сторонам от бёдер Сергея и садясь на член, тихо шипя от боли сквозь крепко стиснутые зубы.       Сергей заволновался уж было, однако Кондратий, замерев и свыкнувшись с ощущением инородного предмета в своей заднице, начал двигаться, пружиня на коленях, упираясь ладонями в грудь князя. Койка под ними скрипела нещадно, не стремясь сохранить тайну совершающегося здесь греха, Рылеев изгрыз в клочья свои обветренные губы, чтобы не издать ни звука, руки Сергея поддерживали Кондратия за бедра, помогая не сбиться с ритма, насаживая сильнее. Скрип койки, рваные вздохи, хлюпанье истекающего природной смазкой члена в дырке Кондратия — все это было так очевидно, так пошло, грязно, и оттого срамно. Но Кондратий, прыгая на члене Сергея, как уличная девка, поймал себя на мысли, что ничто не мешает ему сейчас кричать, срывая голос до хрипа — так, как хочется. Пусть сбежится стража, пусть товарищи его все услышат в соседних камерах, пусть хоть земля разверзнется, и сам сатана одобрит происходящее. Наплевать! Пусть хоть в завтрашней газете объявят, что живой пока ещё поэт в камере объезжал член князя, которого любит всем своим грешным сердцем!

***

      Мужчина поднял стакан горячего глинтвейна узловатой тонкой рукой — наподобие бокалов, наполненных игристым шампанским, которые случалось ему поднимать в Петербурге — и отсалютовал огню в камине. За всех товарищей. За всех сосланных, каторжных, за всех погибших. Постаревших, но молодых душой. Мечтателей, безумцев. Он пьёт за всех них. Но всегда отдельно поминает одного.

***

      Пятеро стояли на виселице. У Рылеева щипало в глазах, и слезы непроизвольно бежали по щекам — то ли от невского ветра, то ли от гулкой пустоты, поднимающейся волной в груди, где все так же, как и прежде, или немного быстрее билось пичужкой его сердце. Их всех привели смотреть на казнь. Помилованных. Тех, кому повешение было заменено на вечную ссылку или каторжные работы. Смотреть, чтобы было неповадно. Чтобы вся Россия содрогнулась в тот миг, когда натянутся веревки. И они смотрели. Смотрели в лица товарищей, готовых принять смерть. В смелые, серьезные лица. Смотрели, находясь по другую сторону от петли. Подло. Каховский кивнул им перед тем, как на голову ему надели мешок. Рылеев отвернулся, не в силах смотреть, и уткнулся лицом в чужое плечо, шмыгая носом. — Ш-ш-ш, сердце моё, — прошептали ему и крепко обняли, — не смотри. — Я должен. Я должен если не повиснуть рядом с ними, то хотя бы уважить их, а не воротить нос. Они наши братья. Они умирают за нас, за наше дело. Я не имею права быть малодушным. — Там должны были быть мы с тобой. В мешках и с петлями на шеях, — тихо сказал Сергей, поглаживая его по голове и крепко прижимая к груди своей. А потом склонился ниже, к самому уху Кондратия, и начал громко шептать всякий ласковый бред, пытаясь заглушить прощальный треск помоста, вибрирующие звуки натянувшихся веревок… грохот падающих тел. У ног их догорали брошенные в кучу мундиры.

***

— Пьёшь? — Спросил голос позади него. Рылеев, сидевший у камина, не оборачиваясь, по одним лишь шагам мог сказать, кто подошёл к нему. — Поминаю товарищей. И Каховского, — глухо сказал Кондратий своему князю, который и князем-то больше не был для всей России и для государя. Но только не для Кондратия. — Обожди, — налив себе глинтвейна из стеклянного графина, Сергей подошел к нему, нежно поправив на его шее сползший шарф, тот самый, подаренный им в их прошлой жизни. — Никогда бы не поверил, что Петр Григорьевич, который громче всех насмехался над нами, взял на себя вину и ответственность нашу, — покачал головой Рылеев, — решил спасти нашу любовь. — Упокой господь его душу. Мне по секрету шепнули, когда высылали в Иркутск, что на наши показания было сложно ориентироваться. Мы только путали следствие, обвиняя себя и выгораживая один другого, — Сергей присел на подлокотник его кресла, целуя в поседевший висок. В его волосах седины было больше половины, у Кондратия меньше — но в глазах Сергея он был всё таким же, как и восемь лет назад. — Я слышал краем уха, что ты начал распугивать зевак на площади. Это подтвердили Каховский и Панов — те, кто заметил тебя в толпе. Благодаря тебе многие были спасены. Я признаться, даже не задумался об этом, — Кондратий нежно положил руку на колено Сергея, — это вкупе с показаниями Каховского и твоим титулом спасло тебе жизнь. А мне… очевидно, ходатайства жены моей перед императором. Она выпрашивала аудиенции, падала перед ним ниц… неоднократно. — Я ноги ей готов целовать за это, — дрогнувшим голосом сказал Сергей, накрыв его руку своей. — У тебя будет возможность. Может быть, — тонкие губы Кондратия изогнула мечтательная улыбка, — может быть, Наталья с Настенькой выберутся к нам в Сибирь. — Дай то бог. Давай поднимем стаканы за наших павших братьев, — отсалютовав друг другу, они сделали по глотку горячего вина, чувствуя, как разливается внутри тепло. — Только ты у меня остался, сокол мой. Иного смысла в моей жизни нет, — тихо сказал Рылеев, перебирая пальцы Сергея своими. — Всё было не зря, — зная, что гнетет его мужа уже не первый год, Трубецкой нежно, но крепко поцеловал его губы, вселяя уверенность, — не зря, слышишь? Мы изменили Россию навсегда. И Рылеев поверил ему.