Покой даруй им

      Кондратий Рылеев лежал на спине, скользя бездумным взглядом по потолку и поминутно цепляясь глазами за его неровности, шероховатости. Тут побелка облупилась, тут потрескалась, а там виден неровный мазок работника. И план восстания, уже несколько дней вертевшийся в его голове и так, и эдак, был с первого взгляда ровнёхонький, а приглядишься — и тут неладно, и здесь плохо. Общая картина складывалась нелицеприятная.       Рядом с ним сопел, забывшись смутным сном, Сергей Трубецкой. Кондратий нежно, самыми кончиками пальцев провел по его волосам, замечая седые волоски. Умаялся, бедный. Пусть спит, если может. Кондратий уже давно потерял всякий сон. Они остались в покоях Сергея, уже перестав особенно таиться от окружающих. Ему передалось безразличие Трубецкого к происходящему, к их тайне. «Скоро это все станет неважным», — отгремели слова Трубецкого в голове Кондратия. Жена уже догадалась, очевидно, дочка еще слишком мала, чтобы осознать. И Рылеев малодушно схоронился в доме Трубецкого, подальше от слёз, молитв и скандалов жены, вопросов Настеньки. Они все равно отвыкнут, научатся жить без него. Так пускай лучше он для жены будет предателем, изменником, чем невинно убиенным умницей-мужем. Может, легче ей будет так встретить свою истинную любовь.       Кондратий перевел взгляд на своего мужа. Хмурится. И даже в бровях пробивается седина, в его-то годы. Плохой сон? Только не в ночь, когда караул в его постели несет Кондратий.       Кондратий легонько подул на его горячий прямой лоб, как часто делал для дочки, и постепенно морщинка, залегшая между бровями Сергея, разгладилась, дыхание стало глубже. Приподнявшись на локте, Кондратий навис над ним, любуясь. Сергей лежал справа от него, лицом к нему, и Кондратий, приметив сползшее до пояса одеяло, поцеловал своего Серёжу в оголившееся плечо. Без напора, просто щекотное прикосновение губ. Сергей поежился и улыбнулся во сне, и Кондратий осторожно поправил сползшее одеяло. Раньше он бы разбудил Сергея требовательными жаркими поцелуями, но теперь страсть уступила место нежности — они начали еще трепетнее беречь друг друга, если это было вообще возможно. Раньше он бы разбудил Сергея, теперь же пусть поспит. Пока может.

***

      Сергей очнулся ото сна около десяти часов утра. День обещал быть морозным и солнечным. Славно.       Кондратий уже не спал, глядя в потолок с нечитаемым выражением лица. Стоило Трубецкому пошевелиться, как все внимание Кондратия тут же сосредоточилось на нем. — Проснулся, сокол мой ненаглядный, — прошептал он, нежно проведя рукой по щетинистой щеке Сергея. Тот потянулся губами, и Кондратий позволил ему поцеловать свои изящные пальцы, — дурной сон? — Нет… Ничего не видел во сне. А ты? — А я глаз не мог сомкнуть, — Кондратий посмотрел на него, по-птичьи склонив голову набок, — я берег твой сон. И сторожевого пса не нужно. Сергей потерся носом о его щеку. — У тебя щетина, — заметил он, — ты всегда так гладко выбрит, что я никогда не замечал… — Что спишь с мужчиной? — усмехнулся Кондратий. — Отчего же. У тебя есть еще одна отличительная мужская черта, которую сложно игнорировать, — Сергей забрался рукой под одеяло и сжал в горсти промежность Кондратия.       Мурлыкнув себе под нос, Кондратий развел длинные ноги шире, облегчая доступ. Член его отвердел так быстро, как никогда не могли его пробудить ласки жены. — Иди ко мне, я поласкаю нас обоих, — тихо попросил Кондратий, как всегда жадный до прикосновений.       Сергей с удовольствием перебрался на него, упираясь локтями, чтобы не придавить, и Кондратий, ничтоже сумняшеся плюнув на ладонь, захватил оба их члена в кулак, создавая восхитительное трение. Сергей коснулся губами его шеи, дотянулся до сладких теплых губ, несколько раз крепко смял их своими, заглушая тихие вздохи. Спустя пару минут Кондратий вдруг разжал руку, прикосновением к животу велев Сергею замереть. — Сегодня все решится, Серёжа. Сергей прикрыл глаза. — А завтра для нас может уже не быть. И меня одолевает желание умереть с тобой на этой самой кровати, пока еще не наступило это чудовищное «завтра». — Ш-ш, — палец Рылеева прижался к его губам, — не хорони нас раньше времени. Не хорони, Серёжа. Мы еще живы, мы дышим. Слышишь, как бьётся моё грешное сердце? — он прижал руку Сергея к своей голой груди, позволяя почувствовать биение жизни в грудной клетке. — Моё зато едва трепещет, — прошептал Сергей, — чует беду. Хочется спрятать тебя от всего света и чахнуть над тобой, как над своим златом. — Нельзя так, Серёженька, — усмехнулся Кондратий, целуя кончики его пальцев, — мы сегодня себе не принадлежим, лишь делу нашему. Пусть мы будем распяты, будь на то божья воля. Но пока мы тут, я хочу быть распятым под тобой, Серёжа, как худший из преступников Рима. — Не могу противиться воле твоей, — прошептал Сергей, и, сжав в руке тонкокостные запястья Кондратия, завел их наверх, принуждая вцепиться бледными пальцами в резное изголовье, будто для этого и созданное хитрыми мастерами. Зафиксировав партнёра таким образом, он спустился ниже, дразня языком чувствительные соски, которые мигом затвердели от нехитрой ласки. Кондратий гибко прогнулся в пояснице, пытаясь податься ближе к источнику столь приятных ощущений. — Раскройся для меня, — попросил Трубецкой хриплым голосом, пожирая глазами раскинувшееся под ним тело, и Кондратий без проблеска стыда широко развел перед ним стройные ноги, покрытые редкими темными волосками.       Сергей, усевшись между ними на колени, зарылся пальцами в завитки темных волос у основания его аккуратного ровного члена, прижатого к животу, коснулся налитой кровью головки, осторожно помял в руке поджавшуюся мошонку и скользнул пальцами ниже, к уже разработанной дырочке. Кондратий, покусывающий губы, сорвался на тихий скулеж и раскрылся сильнее, уложив ноги на бедра замершего между его ног Сергея.       Сергей не стал мучить его, видя его нетерпение, и сразу скользнул внутрь его тела, жадно принявшего его, будто к себе домой. Кондратий тоненько ахнул, заалев щеками, и Сергей потянулся поцеловать его, продолжая двигать бедрами, постепенно усиливая амплитуду движений. Кондратий жалобно постанывал ему в рот, разметавшись под Сергеем, со всех сил цепляясь побелевшими пальцами за изголовье, не в силах контролировать себя, и, стоило Сергею несколько раз сильными движениями провести по его члену, вторя собственным отчаянным толчкам внутри его тела, как Кондратий, вскрикнув, излился себе на живот. — Чёрт. Не поможешь мне, любимый? — Рылеев, собрав пальцем часть семени, протянул Сергею, и тот, с охотой подавшись вперед, принял его в себя, после чего склонился к поджавшемуся животу Кондратия и начал вылизывать, как котёнок.

***

      Сергей заряжал пистолет и прятал его в кармане шинели. Пригодится. Кондратий поспешно одевался, застегивая штаны и шаря под кроватью в поисках сапог. — Мне нужно закончить кое-какие дела дома, — Сергей посмотрел на Рылеева. — Я тоже загляну домой, возьму кое-что из вещей, ну и… прощусь. Потом на площадь.       Сергей поймал себя на мыслях о том, сможет ли он лишить Кондратия сознания ударом увесистой статуэткой на достаточно долгое время, чтобы тот не казал носу на площадь, и понял: поздно. Какая теперь разница, погибнуть ли под пулями или позже, от руки палача? Как уберечь Кондратия, когда он сердце восстания? Когда он замешан во всем?       Кондратий перехватил задумчивый взгляд Сергея, направленный на статуэтку, и криво усмехнулся ему уголком рта: — Знаешь, старые супруги порой читают мысли друг друга.       Сергей, подскочив с места, налетел на Кондратия, обхватил ладонями его голову, практически насилуя его рот. Кондратий, не возражая против такого обращения, сжал его в объятиях так, что кости хрустнули. — Я бы состарился с тобой, — прошептал Сергей, оторвавшись от ласковых губ. Кондратий расцеловал его в щеки и молча вышел за дверь. Что он мог сказать?

***

      Сергей примчался к дому Рылеева как раз вовремя, чтобы стать свидетелем душераздирающей сцены: жена цеплялась за одежду Кондратия, слезно причитая, дочь обнимала ноги отца. Лицо Кондратия не дрогнуло, и только Сергей знал, каких усилий ему это стоило. Обернувшись на звук открывшейся двери, Кондратий встретился взглядом с Сергеем — боль в его глазах заставила князя пошатнуться, опереться плечом о стену. — Пора идти, — проскрипел голос Кондратия, как плохо смазанная дверь. Выпутавшись из рук жены и дочери, он коротко сказал «Люблю!» и, не глядя больше ни на никого, покинул комнату. Встрепанная, зареванная Наталья Михайловна, одетая в домашний халат, которую даже сложно было узнать с первого взгляда, подлетев к Сергею, схватила его за грудки не по-женски сильно. — Если любишь его, спаси! — она встряхнула князя, как нашкодившего щенка.       Сглотнув ком в мгновенно пересохшем горле, Сергей только отрывисто кивнул головой, и Наталья Михайловна, расцепив пальцы на его одежде, обняла Настеньку, глухо зарыдав.       Выскочив на улицу, как ошпаренный, Сергей жадно глотнул морозного воздуха. Кондратий, решив не ждать, уже пересек мост и скрылся за поворотом, со всех ног направляясь на Сенатскую площадь. Боялся, что Сергей начнет отговаривать? Боялся, что у него получится? Хотел скрыть слёзы, бегущие по щекам?       За недостроенным Исаакиевским собором начиналась Сенатская площадь, заполоненная восставшими полками, стягивающимися туда войсками императора, толпами обычных людей, остановившихся посмотреть на необычное зрелище. К тому времени, когда Сергей подбежал к площади, Кондратий уже растворился в толпе. Он замер, пытаясь отдышаться, упираясь руками в колени. Люди стоят, ничего не понимая. Особо ретивые подбирают камни со стройки собора и кидают ими в солдат. Неужели они не видят, что это не учения? Что скоро может начаться кровавое пиршество? Восстания без крови не бывает, ведь правда? Тогда Сергей поднялся в полный рост. Вскочив на возвышение, он закричал, что есть мочи: — Скоро начнется стрельба! Все в укрытие!       На него обернулись. Матери тут же прижали к себе своих детей и поспешили прочь с площади. Сергей повторил свои слова несколько раз, стремясь посеять панику, заставить людей разойтись. Очень кстати прозвучало несколько выстрелов со стороны памятника, раздались крики — и странного встрепанного человека в военной форме наконец-то послушали. Толпа людей схлынула, многие, вспомнив о насущных делах, поспешили прочь с площади. Сергей подкрепил слова свои выстрелами в воздух, и люди, поддавшись панике, порскнули в разные стороны. — Вот так, хорошо, — проговорил Сергей, возвращая пистолет в карман, — хорошо. Кровь все равно прольётся. Но многие будут спасены. Может быть, это смягчит их приговор. А может и нет. Сергей поспешил к памятнику Петру Великому, со стороны которого слышал выстрелы, пробираясь в людском массиве. Смешавшись с толпой гражданских, он смотрел, до боли напрягая зрение. Смотрел на разворачивающуюся отвратительную картину. Снег был обагрен первой кровью. В луже крови, смешавшейся со снегом, превратив его в алую кашу, слабо ворочалось еще живое тело, которое пытался приподнять человек в штатском. Неподалеку лежал уже недвижимый труп, чей мундир слегка запорошился снегом. На него уже никто не обращал внимания. — Что здесь произошло? — прошептал Сергей, ни к кому конкретно не обращаясь, но чей-то голос ответил с волнением: — Вон тот усатый штатский ранил генерала Милорадовича и ещё кого-то, кажется, убил… — Сейчас начнется стрельба, — безразлично ответил Сергей, даже не обернувшись, чтобы проверить, прислушались к его словам или нет. Получается, Каховский, чей плащ и котелок он узнал сразу же, стрелял в Милорадовича и убил кого-то еще. Зачем? К чему это, если задачей его было убийство царя? Нет-нет, эти трупы в планы не входили. Кровь Милорадовича, столь уважаемого солдатами да и — чего греха таить — самим Трубецким, не должна была пролиться. О том, кем же был второй несчастный, не хотелось и думать.       «Что происходит? Чего они ждут?» — думал Трубецкой, напряженно всматриваясь в ряды бунтующих солдат. Ответ пришел несколько позже: похоже, ждут его, диктатора восстания. Ждут указаний сверху, от кого бы то ни было. Ничего не понимающие солдаты, используемые сейчас, как ресурс, как пушечное мясо, и растерявшиеся от неожиданного поворота событий офицеры.       Сенат, очевидно, не присягнул Константину, иначе события разворачивались бы по-другому. Стало быть, опоздали. К площади уже вовсю стекались правительственные войска, части, верные Николаю. Они обложили бунтовщиков со всех сторон, фактически взяв в осаду. Дальше, на Исаакиевском мосту, путь им перекрывал еще один полк, насколько мог разглядеть Сергей. Кто они? Неужто финляндцы? Ежели за Константина, отчего не сливаются с полками на Сенатской? Почему стоят?       Всегда горделиво расправленные плечи Сергея поникли, будто почувствовав на себе вес каменной плиты. Могильной. «Все пропало. Обложили, с-собаки», — злобно думал он, не замечая, как терзает зубами обветренные на морозе губы. Его ждут, но что он может сделать? Выйти к солдатам и попросить всех разойтись по казармам? И схлопотать пулю бдительного Каховского, как Милорадович, который наверняка занимался тем же самым? Восстание, не начавшись толком, было провалено. Наметанный глаз Трубецкого уже оценил масштаб катастрофы: правительственные силы на площади раза в два, если не больше, превосходили бунтарей. С такой разницей в количестве не выигрывают. К ним примкнули лейб-гренадеры во главе с Пановым, но что толку, если это вмешательство нисколько не повлияло на расстановку сил? Бунтовщики, сбившись в каре, будто триста спартанцев, были взяты в тиски превосходящим по силе противником. И участь их ожидала схожая.       И более того, где-то здесь в толпе сновал Рылеев, которого очень хотелось поймать за шкирку и отправить домой, но не было никакой возможности разыскать.       Сергей не отдаст им команды стрелять. По людям или солдатам, что приведет к большим жертвам и будет сродни самоубийству. Ему нечего сказать им, кроме как усталое «расходитесь по казармам, братцы». Имело смысл бороться, если бы цареубийцы уже покончили с царской фамилией, однако Сергей, двигаясь к собору, уже приметил въезжающего на Сенатскую царя, слишком бодрого, чтобы быть покойником. И несколько пушек, которые вкатили на площадь жерлами в сторону бунтующих полков. Сергей вновь вскинул руку с пистолетом, резкими выстрелами заставив толпу заволноваться, схлынуть с площади, унося и его. Кондратия среди бунтующих солдат и офицеров он не приметил, значит, тот был в относительной безопасности. Ах, как же ему сейчас не хватало Кондраши с каким-нибудь дельным советом!.. Или хоть увидеть его последний раз, заглянуть в карие глаза, поцеловать теплые губы да и пойти с ним под ручку навстречу картечи… Нет. Им нужен будет виновный в произошедшем. Сергей не должен умереть сегодня. Он обещал жене Кондраши. Он обещал. Мысли путались, и ни одна не хотела задерживаться в его голове дольше, чем на полсекунды. Сергей покинул площадь раньше, чем заговорили басистые голоса пушек, прозвучали крики и свист рассекающей воздух картечи.       Последний раз. Последний раз этим утром он касался Кондратия, целовал, дышал одним с ним воздухом. Уже сегодня Кондратий его возненавидит.