Тот, кто говорит от имени Матери Ночи

Едва перестала конвульсивно дергаться нога убитого им бандита, Люсьен прислонился спиной к полому стволу высохшего дерева, из которого только что выудил свернутую вчетверо записку. Почерк Кхиори ни с чьим не спутаешь, она словно рисовала словами по пергаменту, каждая буква, каждый завиток приобретали под её пером особенный, дополнительный смысл. «Мой дорогой Душитель, у меня для тебя новый контракт, достойный твоего рвения и твоих талантов, но этот подарок нельзя доверить ненадёжному пергаменту, а потому я буду ждать тебя в Эльфийских Садах, в давно условленном нами месте». Пока Лашанс читал, ему казалось, что голос Спикера звучал в его голове: мягкий, ласковый, с едва различимым акцентом. Улыбнувшись, Люсьен зажег в ладони магическое пламя, и записка сгорела дотла за считаные мгновения. Подозвав коня, который лениво жевал чахлый куст отцветшей акации, Люсьен легко забрался в седло, направляясь на север. Туда, где на фоне закатного неба яркой стрелой света выделялся шпиль Башни Белого Золота. Условленным местом, о котором писала Кхиори, был подвал пансиона Лютера Брода, в который имелся тайный вход с улицы. Люсьен уже не раз виделся там со своей покровительницей, когда выдаваемый ему контракт было сложно вместить на пергамент, заключив в строгие оковы писем. Оставив коня за городской стеной, он услышал приглушенное рычание, и рефлексы его сработали безупречно: в одной ладони оказался кинжал, во второй мелькнуло и погасло заклятие хамелеона, сменившись готовым к атаке параличом. Но эта предосторожность была излишней — из-за густо разросшихся низких деревьев тяжело вышел вороной конь, в наступившей темноте сверкая алыми, как рубины в короне Ситиса, глазами. До этого момента Люсьен только слышал о Тенегриве, но ни разу не имел чести увидеть его воочию. Сейчас этот конь принадлежал Кхиори, до этого — другому Спикеру, которого Лашанс не застал. — Здравствуй, друг, — улыбнулся Люсьен, гася заклинание и убирая клинок в ножны. Тенегрив повернулся на голос и рычаще всхрапнул, словно что-то ответив. Тихо хмыкнув и не снимая заклинание хамелеона, размывающее его силуэт, Лашанс направился скрытыми тропами в город, ощущая странное умиротворение от посещения столицы. Он любил этот город, любил свою страну, и, надо признать, хоть и равнодушно относился к политике, если не считать редких контрактов в этой области, не имел ничего против нынешней власти. Уриэль Септим правил мудро. В подвал пансиона он проник неслышной тенью, не скрипнула даже хлипкая деревянная дверь за его спиной. Кхиори сидела на одной из бочек с вином, беззаботно болтая ногами. Будучи ниже Люсьена больше чем на голову, эта данмерка выглядела удивительно беззащитно и невинно. Даже роба Черной Длани почти не смазывала это впечатление. Почти. — Душитель, — приветливо улыбнулась она, спрыгивая с бочки и подходя к Лашансу, почтительно склонившему голову. — Нам предстоит в очередной раз разделить контракт, и теперь главная роль выпадет тебе. Именно ты принесешь жизнь недостойного в жертву Ситису. Готов ли ты, брат мой? Было, наверное, что-то потешное в её покровительственном тоне, и в том, как она узкой тонкой ладонью приподняла подбородок Люсьена, глядя в его лицо. И в том, как высокий мужчина с выражением абсолютной покорности и бесконечного уважения смотрит на свою маленькую покровительницу. Если, конечно, не знать, что Кхиори идет уже третий век и во всем Темном Братстве Сиродила только Вальтиери её старше. — Это честь для меня, Спикер, — бархатно шепнул Люсьен, не сводя взгляда с алых глаз Кхиори, и та беззаботно улыбнулась. — Отрадно слышать, дитя, — она отошла на шаг и прямо на бочке развернула пожелтевшую схему лестниц и переходов Башни Белого Золота. — Твоя цель, Душитель, один из жрецов Мотылька Предка, который охраняет вход в библиотеку Древних Свитков. Этот контракт потребует от тебя все твои возможности и таланты, ты должен превзойти самого себя, чтобы вернуться. Никаких дополнительных условий не будет: просто убей слепого жреца и вернись ко мне. Я же буду страховать твой отход, при необходимости отвлеку на себя внимание. Некоторые стражники подкуплены, некоторые заблаговременно отравлены и заменены доверенными людьми. На выполнение контракта у нас есть только одна ночь, на убийство — едва ли больше получаса. Всё необходимое для подготовки у меня с собой и мне остается только ждать твоего решения, Люсьен. Долго решения ждать не пришлось, Лашансу не терпелось отнять еще одну жизнь, возложить еще одну душу на алтарь Ситиса в Пустоте. Прошел час подготовки, и от количества выпитых зелий уже мутило. Мир перед глазами Люсьена расцвечивался в оттенки синего и лилового, тело переполняли силы, увеличенные магически, движения были беззвучны, а разум — чист и остёр. Только вдобавок ко всему еще и тошнило, да. Но это невысокая плата за временно обретенные невероятные возможности. — Да обнимет тебя Матушка, дитя, — горячая ладонь Кхиори коснулась щеки Люсьена в прощальном напутствии, и он юркнул в приоткрытую дверь, скрываясь в темноте. Пробираясь полуразрушенными переходами и частично заваленными шахтами, Лашанс привычно отсчитывал в уме прошедшее время. На выполнение контракта у него всего две тысячи секунд, потом сменится караул, и возвращаться тем же путем будет слишком опасно. Монах спал, и это было бы почти скучно, если бы чуткий слух слепца не поднял его с жесткого ложа, уловив в ночной тиши почти беззвучные шаги ассасина. Недостаточно беззвучные. — Кто здесь? — Хрипло спросонья спросил жрец, резким рывком садясь на кровати. Этот рывок и был его фатальной ошибкой, он сам прибавил сил удару Люсьена, насадившись грудью на отравленный клинок, как неразумная бабочка на иглу. Как глупый мотылек. — Прими эту душу в дар, Отец Ужаса, да ниспошли мне благословение свое, — шепнул Люсьен, торопливо направляясь обратно. Мысленный отсчет перевалил за тысячу, и пора было спешить. Но не успел он досчитать и до полутора тысяч, как услышал крики внизу: перекрикивались стражники, и в этом гортанном гомоне он отчетливо услышал высокий звонкий голос Кхиори. Она смеялась. Судорожно вцепившись в рукоять кинжала, Люсьен почти бегом, не заботясь о скрытности, слетел по лестнице, врываясь в заполненный стражниками зал. О, их было много. Больше, чем смогут перебить два ассасина, пусть даже настолько хорошо обученные. Коршунами в латах они обступили Кхиори, в ладонях которой ярко сиял магический огненный вихрь. Может, их кто-то предупредил? — Нет, — неслышно выдохнул Лашанс, выдергивая из перевязи на груди один за другим метательные кинжалы. Гнев и отчаяние — плохие советчики в бою, а бронированные с ног до головы имперские стражники — плохие мишени для узких метательных клинков. Заметив новую цель, несколько стражей развернулись, их мечи устремились к расплывчатому силуэту, защищенному от внимательных взглядов заклятьем хамелеона. И это, пожалуй, было его единственное преимущество: не выйдет долго тягаться с кинжалом против длинных мечей дворцовой стражи. Алая кровь обагрила белый мрамор каменных плит: один из легионеров нашел клинком свою цель, наискосок вспоров грудь Люсьена, прорезав плотную кожаную броню, как ветхий пергамент. Казалось, лезвие чиркнуло даже по ребрам. — Уходи! — Кхиори вскрикнула громко, с читаемой горечью в голосе и печалью во взгляде алых глаз. — Уходи, дитя. Стараясь не оставлять кровавых следов на слишком марком белом камне, Люсьен попятился, машинально зажимая ладонью страшную глубокую рану в груди. Миг, и фигура Кхиори вспыхнула, как факел, а от нее полилось во все стороны огненное пламя, запекающее заживо легионеров в их тяжелых доспехах. Пламя разлилось жидкими потоками — и взорвалось, уничтожая всех, кто находился в одном помещении с данмеркой, которая предпочла смерть заключению и пыткам. Люсьен успел уйти. Сбивчиво шепча заклинания исцеления и надсадно кашляя кровью, он смог добраться до того места, где оставил коня, но вместо его собственного скакуна навстречу, порыкивая, выбежал Тенегрив. Он словно знал, что случилось с его бывшей владелицей. Будто понимал, в каком состоянии сейчас сам Люсьен. Конь согнул передние ноги и низко склонил голову, позволяя раненому забраться в седло. Путь Лашанс уже не помнил, потеряв сознание от боли и кровопотери. Он придет в себя только в Чейдинхоле, и в качестве напоминания о погибшей наставнице останется лишь страшный рваный шрам, перечеркнувший его грудную клетку от плеча наискосок.