Часть 11
24 февраля 2020 г., 22:46
Люсьен медленно открыл глаза, просыпаясь после короткого сна, который, тем не менее, принес ему достаточный отдых. Он потянулся, зажмурившись, гибко выгнул спину, прижал уши к черепу и вытянул лапы, встопорщив хвост… стоп.
Черный кот вздыбился и проскреб когтями по мраморному надгробию, которое этой ночью служило ему постелью.
— Какого скампа? — хотел было спросить Лашанс, но вместо этого в покоях Вальтиери прозвучало только возмущенное мяуканье.
Он спрыгнул с каменной плиты и, бодро перебирая тонкими лапами, побежал в сторону выхода, благо, что двери покоев были закрыты неплотно, и ему не составило труда протиснуться между ними. В нос ударили самые разные запахи, которых Люсьен не замечал за всё время своего пребывания здесь: запах костной пыли, что исходил от Стража в холле, резкий запах крысиной шерсти, даже запах пауков и паутины, отдаленная вонь плесени, проевшей заброшенный дом на окраине Чейдинхола. Фу, запах чеснока и отвратительное, тошнотворное амбре, исходящее из кухонной зоны. Впрочем, к нему примешивался и запах свежего мяса, с утра купленного Телиндрил, но кота интересовали совсем другие ароматы. Его вело сплетение полынной горечи, аконитовой сладости, спелых яблок и пасленового цвета.
М’Радж-Дар. Если кто и замешан в том, что Спикер Братства неожиданно начал мяукать и носиться по Убежищу на четырех лапах, так это он. Но каджита нигде не было видно, напрасно Люсьен обежал все углы в поисках несносного колдуна.
— О, Ситис, какая прелесть! — услышал он откуда-то сверху и сзади и мгновенно вздыбил шерсть вдоль позвоночника, воображая себя большим и грозным хищником. Но чьи-то руки спокойно оторвали его от пола и развернули к себе. — Это кто у нас тут такой сладкий рулетик? Кто у нас такой мягонький пупсик?
Лицо Мари вблизи казалось непропорционально большим, ужасающе огромным, пусть и грудь, к которой она прижала несчастного кота, была мягкой и теплой. Люсьен уперся лапой в нос бретонке и низко, утробно мяукнул.
— Я боюсь, дорогая с-сестра, — прозвучал сдавленный от сдерживаемого смеха голос Тейнавы, — что сейчас у тебя на руках наш С-спикер.
Антуанетта ойкнула и едва не выронила кота, когда Люсьен покивал словам бывшего ученика, подтверждая его догадку. М’Радж-Дар вполне мог не выдержать интриги и разболтать о шалости аргонианам. Мари осторожно поставила кота обратно на пол и нервно сглотнула, а тот, не менее нервно намыв лапку, побежал на выход из Убежища. Лапки у него или нет, но контракты сами себя не выполнят, а М’Радж-Дар еще свое получит.
И хорошо еще, что контракт на одного из рыцарей Колючки ждал своего часа именно здесь, в Чейдинхоле, откуда так легко добраться до их поместья. Наверное, эта шутка колдуна пришлась даже кстати — никто не обратил внимания на прошмыгнувшего в погреб кота, никто не заметил его тени под массивной мебелью.
Оказалось, что часами сидеть неподвижно, погрузившись в блаженную полудрему — даже приятно. Столько новых звуков, непривычных ощущений… блоха! Совсем неподвижно сидеть не вышло, но когда ночь опустилась на Сиродил и рыцари почти синхронно захрапели в своих жестких кроватях, Люсьен открыл глаза. Янтарные, медовые, они отражали приглушенный свет факелов из коридора. Он неслышно прошелся по изголовью кровати своей жертвы, сел, вглядываясь в лицо спящего рыцаря.
Нет, М’Радж-Дар ответит за это унижение.
Люсьен тяжело вздохнул и заурчал, мысленно вплетая в свое мурлыканье заклинание паралича. Ну, хотя бы такая магия осталась при нем. Спустившись на продавленную подушку рядом с лицом рыцаря, он, не переставая мурлыкать заклинание, плюхнулся мягким пушистым боком на лицо спящей жертвы. Утром другие рыцари найдут своего товарища мертвым — он задохнется во сне, неспособный к сопротивлению, лишенный возможности защититься. Смерть во сне — несчастный случай, хоть она и не так почетна, но, к счастью для умирающих, безболезненна. Пусть они думают так, не зная, как мучился рыцарь перед смертью, пытаясь вдохнуть, но скованный заклятьем, без шансов даже позвать на помощь.
Вернувшись в город, Люсьен столкнулся с еще одной проблемой: дверь в заброшенный дом была заперта, а колодец — надежно закрыт на ключ, и если изнутри его выпустили братья, то обратно попасть будет намного сложнее. Пришлось просидеть на заборе черной статуэткой несколько часов, прежде чем к колодцу возле восточной стены приблизился один из ассасинов.
— А, ты вернулся, — урчаще произнес М’Радж-Дар, заметив неподвижного кота, сверлящего его тяжелым взглядом ярких, золотистых глаз. Люсьен спрыгнул с забора и, не церемонясь, запуская острые когти глубоко в своего драгоценного брата, забрался к нему на плечо. — Да ладно тебе, весело же было.
Лашанс, агрессивно выкусив очередную блоху у себя в лапе, только зашипел, скаля клыки. Каджит, посмеиваясь, направился в Убежище, а там — к своему сундуку, достал из него маленький фиал с зельем, после чего вылил немного себе на ладонь.
— Пей, грозный Спикер, только в обувь мне не гадь, — рассмеялся М’Радж-Дар, протягивая ладонь коту и наблюдая за тем, как тот лакает зелье. — Вот и всё, поспишь — и порядок. Поспишь — и хорошо всё будет. Ты ведь зашиваешься, Спикер-р. Ты редко к нам возвращаешься, быстро уезжаешь. Я вижу, ты устаешь, но не признаёшься.
Каджит улегся на свою койку, укладывая засыпающего кота на своей груди и продолжая гладить его, чесать за ухом, тихо рассказывая о своих наблюдениях.
— Так ты хоть отвлекся от того, что тебя терзает. Ты не говоришь, улыбаешься, но мы всё видим, мы замечаем. Как сутулятся твои плечи, как тухнет взгляд, — кот под ладонью М’Радж-Дара только вздохнул. — Мы не спрашиваем, потому что ты не ответишь. Но мы переживаем, Спикер. Мы помним тебя другим, прежним. И мы скучаем.
Мягкая теплая тяжесть на груди каджита сменилась тяжестью более ощутимой, и горячая ладонь Лашанса уверенно легла на его плечо. Он молчал, вслушиваясь в каждое слово, но не считая нужным комментировать. В конце концов, что он мог сказать?
— Мы знаем, что бессмысленно будет просить тебя задерживаться дольше или приезжать чаще. Но мы волнуемся, Люсьен. Словно грядет что-то страшное, и ведомо это только тебе.
— Не думай об этом, — шепнул Лашанс, не отказывая себе в удовольствии прихватить зубами мягкое ухо каджита. — Я знаю, что вы ждете меня — и стремлюсь к вам всем сердцем. Не думай о горестях, которые могут и не наступить, пусть тебя согревают воспоминания о днях минувших, изнизанных любовью и теплом.
— О каких горестях ты говоришь, Спикер-р? — сорвался тот на низкое рокочущее урчание.
— Не думай об этом, — вновь повторил Люсьен, стискивая в пальцах мягкий мех на загривке М’Радж-Дара, мягко и тяжело вжимая его в кровать. — Не думай, Дар. Не нужно. Думай о том, что и я стремлюсь к вам каждую свою свободную минуту, и я скучаю, и меня волнуют ваши судьбы. А в те минуты, когда беспокойство овладевает тобой — молись.
Каджит когтями прочертил тонкие царапины на плече Лашанса, задерживая дыхание, замирая в его руках.
— Молись, чтобы Ситис благословил нас, всех нас. Чтобы Мать обняла нас, уберегая от невзгод. Чтобы Пустота не спешила поглотить наши души, — хриплым шепотом — в губы. — Молись, брат.
И сам он будет молиться. Будет молиться, истово, отчаянно, искренне, даже когда Терес отправится совершать обряд Очищения. Он будет молиться о них каждую секунду, перечисляя их имена, моля Ситиса избавить их от страданий, умоляя Мать принять их, верных её детей, в свои объятия.
В конце концов, это всё, что он может теперь для них сделать — молиться.
